Нелюбовь

      Середина декабря — на удивление славный день. Добрый. Безмятежная синева над головой и белоснежный ковер под ногами. Тишина и умиротворение, от которых даже мир вокруг скручивался в спираль, не в силах выдержать этого затишья.       По узкой и заснеженной дорожке в парке Лизка бежала впереди, пока мы плелись позади. Он говорил о работе, о своей строительной фирме, в которой работал главным экономистом. Говорил о проблемах, о планах на будущее, о сожалениях, а я не мог наслушаться. Слова с Его губ, как воздух, которым я дышал. Время от времени Он прерывался, чтобы поболтать с Лизкой, которая почему-то относилась к Нему, как к большой советской энциклопедии, задавая тысячи вопросов. Она спрашивала: а почему?.. На что Он деловито заводил глаза и с железобетонной выдержкой объяснял даже то, в чем не был уверен.       — Господи, а ведь точно так же нас обманывали и наши родители, когда мы спрашивали у них всякую ерунду! — смеялся Он. — Наверное, не помешало бы и самому заново школьную программу изучить!       Потом Лизка была между нами; держа за обе руки, мы отрывали ее от земли, помогая «взлететь». Детская игра, полная самого простого счастья, о котором я в детстве мог только мечтать. Странно, в это мгновение «взлетала» Лизка, а чувство полета испытывал я. Будто сердце на секунду-другую замирало, а потом летело вниз со всей скоростью, опять замирало и опять вниз, головокружительные качели. Я был счастлив. С ними. С Ним и дочерью. Все остальное лишнее, все остальное не существовало, бесследно исчезало. Все как будто наконец-то встало на свои места, как и должно было быть.       — Я как сумасшедший, — сказал Ему я, — все мысли о Тебе.       — Взаимно, — ответил Он, не скрывая улыбки.       В голове не укладывалось, что есть снова Мы, те самые мальчишки с одного подъезда. Словно не было между нами временного расстояния. Ничего не было и было всё. Не очередная моя фантазия, не вымысел, не сон, а железная, многотонная реальность, бей — не разобьешь. Я слишком хорошо запомнил тот вечер пятницы, когда впервые остался у Него дома. Чего-нибудь хочешь выпить? — ужасно нелепо спросил Он, стараясь не смотреть мне в глаза и пропуская в квартиру. Нет, сказал я, понимая, что в голове полный беспорядок и с удовольствием чего-нибудь бы выпил для храбрости. В руках у меня был сверток, на который Он с недоумением и опаской поглядывал. Вот, это Твое. Мое? Открой. Неуверенными пальцами Он вскрыл сверток и замер. Его подарок мне на Новый год. Шоколадка. Боже, ты что, хранил ее столько лет? Да, прятал в офисе, в сейфе, вместе с делами. Боже, да она как будто из цемента! И Его вдруг одолел смех. А я стоял перед Ним в полной растерянности, то ли пуститься в бегство, то ли остаться. Я пребывал в каком-то дичайшем раздрае, эмоциональная яма, когда из-за переизбытка чувств мотает из стороны в сторону, от новой вспышки ненависти к Нему, до полного раболепия перед Ним, упасть перед Ним на колени и биться лбом, каяться, просить прощения. Я уже развернулся, хотел сбежать, как Он схватил меня за руку. Марк, Марик! «Марик!» — звенело в ушах, когда-то я просил Его так меня не называть, но в этот миг все мое нутро умоляло, зови меня, зови меня, зови меня. Он всего лишь обхватил мое лицо ладонями, теплыми и большими, приблизил свое лицо. Я знал, чего Он желал, но, сопротивляясь, мотал головой, нет, нет, нет. Марик! Мой Марик!.. А потом та стальная и холодная рука, что бесконечно сжимала все мои внутренности, ослабила хватку, разжала пальцы, и все хлынуло наружу, господи, я и сам не подозревал, что скрывалось внутри меня, оно плескалось от края до края, билось о берега. Река? Море? Океан? Нас обоих оно затопило, утянуло в пучину, и не хватило мне воздуха, разве я знал раньше, что до «раньше», в котором не было Его, и не дышал вовсе?..       Я как сумасшедший, все мысли о Тебе.       Я как сумасшедший запомнил все, что бывало между нами всякий раз. Я украл Его полотенце с ванной комнаты. Не знаю зачем. Сунул себе в сумку, после того как Он принял душ и насухо вытерся тем самым полотенцем. Я бы унес все Его вещи к себе, любовно спрятал бы в самом надежном месте, чтобы по одной доставать и вновь соприкасаться с Ним. Я знаю, что ты это сделал, обнажая свою улыбку, сказал Он, кому бы еще оно нафиг сдалось? Ну и пусть. Я знаю, что Его ступни, когда Он возвращается ко мне под одеяло, холодные, и я согреваю их ладонями. Я знаю, что короткими, так безбожно украденными нами ночами Он не любит укрываться, в горячем порыве отбрасывает одеяло от себя, отмахивается как от самой ненужной в мире вещи, а я настойчиво, но главное беспричинно, уверен, что Он мерзнет, потому прячу Его от ночного холода. Я боюсь ночей, боюсь тьмы, я знаю, на что она способна. Непреодолимое стремление защитить, укрыть, заслонить, когда беззащитно-сонные контуры Его тела проступают в лунных отблесках. От кого? От мира — в последнюю очередь, от себя — в первую, я по-прежнему опасен, я знаю, на что способен. Это неописуемое чувство — делить с Ним постель, прогибающуюся под Его телом, ступни к ступням, бедра к бедрам, живот к животу, когда Его пот второй кожей обволакивает меня, когда Его дыхание становится моим, когда отметины от Его твердых пальцев я уношу с собой, чтобы после подолгу любоваться ими в полном уединении, как очередное подтверждение — Он больше не ночная фантазия, которая растворялась с рассветными лучами… Раз за разом я разглядывал блестяще-жемчужные следы на простынях после тех минут, которые решают все, я то накрывал их ладонью, то оголял, бесстыдно, бесстыже, бессовестно, пусть мир видит, пусть он знает. Я как сумасшедший с замиранием сердца следил, как легко и свободно Он после поднимается с постели, нагой, как не стыдится собственного сильного тела, как изящны все Его движения, где одно плавно перетекает в другое, как Он проходит на кухню, наполняет стакан прохладной живой водой, чтобы половину испить самому, а вторую принести мне. Я стыжусь себя рядом с Ним, все не привыкну никак, потому глотки мои жадные и ненасытные, мне мало половины, мне мало Его, ненасытная моя душа. Я знаю, что напоследок, на прощание Он обнимает меня сзади, прижавшись подбородком к плечу, руки замком, не сбежать, между нами злое, измученное притяжение, как будто идти против ветра, плыть против течения, идти против природных сил, против себя, бесполезно и бессмысленно, мы притяжение. И вот тогда во мне снова проснется оно, заворочается, недовольное и тревожное — чувство падения. Как странно, будто вдвоем стоим у пропасти, земля под ногами осыпается, а в спину хлещут потоки воздуха, не как раньше — Он впереди, а я за Ним, все вдруг меняется, Я впереди, а Он за мной. Ты готов? — спрашивает. Да. Сердце сжимается в горячий комок. Головокружение. Всего один шаг, и вот оно… Свободное падение. Чтобы не упасть, а приземлиться.       Лизка снова и снова взмывала вверх, чтобы снова и снова опускаться на прочную и надежную почву рядом с Нами.              

***

             Я люблю.                                   

***

             «У Марка тут завелся новый друг».       На лице Марины отобразилась странная ядовитая смесь, после того как она произнесла эту фразу целиком во время праздничного семейного обеда. Голосом она уточнила, раздвинула границы, что он именно завелся, как вши, блохи, лишай и все такое в подобном духе. Я оторвался от созерцания содержимого своей праздничной тарелки и посмотрел на нее. Марина отвела взгляд в сторону и продолжила:       — Прям не разлей вода, даже с Лизой познакомил.       — Что за друг? — отозвался мой отец, откинувшись на спинку стула и отирая внутренней стороной ладони рот. — А то я тебя знаю, радар на друзей у тебя не ахти.       — Мой старый приятель, — как можно более непринужденно ответил я.       — Лиза, ну что ты ерзаешь на стуле? — Марина психованно. — У тебя что, глисты?       — Нет.       — Ну а что тогда? Ерзаешь и ерзаешь! Уже достало это!       — Марин, перестань!       — Я ничего такого не сказала, Марк! И вообще я мать, имею право делать замечания собственному ребенку!       — Именно, что замечания, когда это необходимо, но сейчас Лизка ничего плохого не сделала. Ты просто придираешься.       — Вот дружку своему и будешь указывать, как себя вести!       Отец хмыкнул, переглянувшись с моей матерью; его хмыканье отозвалось во мне мучительными поворотами острого лезвия где-то глубоко меж ребер.       — Да он и дружку-то не способен указывать! Вон все детство с каким-то придурком икшался, аж стыдно перед людьми было. Вечно ему в рот смотрел, мне даже казалось иногда, что тот позовет нашего с крыши девятиэтажки прыгать, и Марк попрется за ним, прямо как телок на веревочке.       — А что за придурок? — в Марине загорелось любопытство.       — Да был один с нашего подъезда, прямо под нами жили. Странная семейка. Вот совсем недавно вышел мусор выносить, а там уже папаша его, ну этот с усами, стоит. Я ему говорю, ну здравствуйте, как там ваш сынок поживает, а то давненько не видно его, жив, здоров, женился или все бобылем ходит? А тот в ответ еле рот открывает, как будто кашу жует…       — У него был инсульт, — сказал я и своего голоса не узнал, до того он был глухим и острым, — поражение лицевого нерва.       — А ты откуда знаешь? — и мать и отец одновременно.       — От верблюда, — не сдержался я.       Отец издал смешок, ему понравилось, появилась очередная возможность опустить меня.       — Ну и от чего же у него инсульт, скажи мне, пожалуйста? Он что, вкалывал на работе? Пахал? Всю жизнь чистеньким по утрам выходил из дома и чистеньким приходил, ни разу я его в мазуте не видел. Вот другие мужики-работяги вкалывают, руки по локоть грязные, а этот чем занимался в конторе, а? Бумажки перекладывал? Бедный аж надорвался!       Отец звучно бросил вилку на стол, подкрепляя слова красивыми жестами.       — Ну ты-то тоже не сильно напрягаешься, — съязвила мать. — По бутылочке, а когда по две за вечер, да?       — Да, пизда! Много ты знаешь!       — Лизка, иди к себе в комнату, пожалуйста. И дверь закрой.       — Хорошо, пап.       — То есть тебе можно ей указывать, а мне надо у тебя разрешение испрашивать? — вскинулась Марина, сводя тонкие брови на переносице.       Я не успел ей ответить, потому что отец практически перевалился через весь стол, чтобы проорать прямо мне в лицо:       — А ты знаешь, кого вырастил этот твой инвалид? Пидораса! Своими глазами видел! Как дружок твой бывший обжимался на площадке с таким же вонючим пидором, языками друг другу глотки вылизывали! А потом к родителям пошли, улыбаются все друг другу, пидоры отцу родному, отец пидорам, настоящее блядство! Они, поди, перед родителями и жопы друг другу вылизывают, а те улыбаются, а че бы и не поулыбаться? Кого воспитали, того и получают!       Найдя в себе силы, я поднялся из-за стола, ладони потные, пальцы дрожат:       — Уходите!       — Чего? — рявкнул отец.       — Уходите из моего дома!       — Да я и сам не собираюсь тут оставаться!       Пока мать хлопала густо накрашенными глазами, отец уже в прихожей шумно одевался. Роняя на пол верхнюю одежду, он матерился. Сучонок, блять, еще отцу будет рот закрывать, думаешь, раз денег у тебя много, квартиру купил, то все, отца можно из дома выгнать? А дальше что? Когда мы с матерью немощные станем, ты нас в дом для стариков сдашь? Молодец, сынок, молодец, хорошо же я тебя воспитал. Вот тебе, мать, и счастливая, достойная старость, дожили, блять. Вот так и рожай деток, жизнь им свою посвящай, чтобы они тебе потом прям в морду плюнули, в душу. Ну ничего, сыночек, ничего, жизнь — она же бумеранг, вернется тебе за отца, вернется. Мать, ну ты че там так долго собираешься, а? Живее своими ногами перебирай, а то застыла с открытым ртом как корова посреди дороги!       Когда дверь за родителями с грохотом захлопнулась и в квартире повисла мрачная тишина, Марина повернулась ко мне, лицо ее было бледным и перекошенным:       — Господи, ты вообще нормальный? Из-за каких-то извращенцев с родными родителями разругаться в пух и прах! Вечно всяких моральных уродов защищаешь.                     — У Юльки, ну со мной в группе по вождению которая, муж ушел…       Сказала Марина, укладываясь на свою половину постели, готовясь ко сну; я справа, она слева.       — Мне-то какое дело.       Впервые я заметил, что Марина изменилась. Прическа или укладка, в понятиях которых я не был силен, стала более вычурной, кричащей, что ли. Дерзкий красный лак на пальцах рук и ног. Кружевное нижнее белье.       — Наоборот, думаю, тебе будет очень интересно послушать. Так вот, этот муж бросил ее и ушел к парню. Представляешь? Сказал, что больше не в силах обманывать ее и себя.       Я нервно сглотнул. В горле мгновенно образовался огромный распухший ком.       — К парню? — хрипло переспросил я, чувствуя, как жар окутал лицо и шею.       — Ага, к коллеге по работе, в офисе в одном кабинете сидели. — Марина хохотнула. — Это же просто полный пиздец! Ладно бы к шлюхе какой-нибудь ушел, но к мужику, это же вообще ужас какой-то!       — Неужели есть разница, ради кого тебя бросают? Смысл ведь не в этом.       — Конечно, есть! Ушел бы к женщине — это понятно, все мужики гуляют, а так получается, она с каким-то отморозком жила, с педофилом.       — При чем тут педофил?       — Как при чем? Ну он же к мужику ушел, значит, педофил.       Я как будто впал в тягостное оцепенение, только и мог открывать рот и закрывать в тупом изумлении.       — Да хотя Юлька тоже дура, — продолжала Марина.       — Почему?       — Разве нормальная умная женщина не сумеет понять, что живет под одной крышей со странным мужиком? Она же с ним спала, Марк! Ноги перед ним раздвигала и не видела, что он отбитый на всю голову! У него же явно были какие-то сексуальные отклонения!       — Это она тебе так подробно рассказала?       — Разумеется, нет. Мне и так все понятно, я, в отличие от нее, в людях разбираюсь. А про них двоих могу сказать одно: они нашли друг друга, как в народе говорят, дурак дурака видит издалека. Вот скажи мне, неужели она не понимала, когда он за ней еще ухаживал?       — Может, она его любила…       — Ну точно! Мужику нравятся мужские причиндалы, а она его любит, ну точно! Ну ты что, не можешь с первого раза отличить здорового человека от психически нездорового?       Мне нечего было ответить, единственное, что я ощущал, так это горячая волна, поднимающаяся от ступней и бешено несущаяся к голове. Страх, ненависть, раздражение, гнев, растерянность — все смешалось в этой непреодолимой волне. Мне не нравился наш разговор. Мне становилось не по себе, слишком дурно. Вязкие разноцветные мазки плыли перед глазами, а в ушах гудели голоса: «Смотри сюда, пидор, смотри! Хочешь его, а? Ты же любишь сосать! Давай, сука, рот открывай!» Инстинктивно кончиками пальцев я дотронулся до шрама над бровью. Пылкий привет от отца Романовского. Задержка дыхания, на семь глубокий вдох, пауза, на одиннадцать выдох, снова задержка, вдох, пауза, выдох…       — Так у них еще и ребенок, ты представляешь?       — Что? — я чересчур шумно выпустил воздух из легких, отчего вызвал недоумение на лице Марины.       — Сын, маленький. Наверняка тоже больной.       — Больной?       — Марк, вот скажи, какого черта ты повторяешь каждую мою фразу? Ты меня вывести из себя хочешь или тоже больной?       — Я просто не понимаю, почему мы должны обсуждать чужую личную жизнь. У нас что, в своей все замечательно?       — То есть, по-твоему, это нормально, да? Мужик с мужиком. Просто прекрасно. Для тебя нормально, что такие мрази ходят по белому свету, к детям пристают…       — Марина, мне вообще нет дела ни до кого. Пожалуйста, давай прекратим этот дурацкий разговор!       — Ну если тебе нет дела, то чего же ты с отцом так завелся, а? Прям «уходите из моего дома»! Прям мужика включил перед отцом!..       Еще один вечер семейной жизни закончился очередным скандалом. Прическа Марины, как боевой флаг, покачивалась из стороны в сторону, а угрожающие завитушки локонов, подобно змеям Медузы Горгоны, казалось, шипели и изливались ядом. Тряпка, сквозь зубы процедила она, в кого ты такой родился, а? Даже на собственного отца не похож. И слава богу, ответил я. Может, ты приемный у них? Я очень надеюсь. Или, может быть, мать тебя нагуляла? А вот сейчас, Марина, я тебе кое-что скажу: будь я, как отец, то ты сильно пожалела бы о сказанном! На что она лишь сузила глаза: «Да ни на что ты не способен!»       Уже потом, лежа в гостиной на диване в липкой темноте и безголосой тишине, я думал, нет, даже не думал, а скорее осознавал, что больше не могу. Я так больше не могу. Смял руками лицо и засучил ногами. Не могу, нет больше сил. Хоть головой бейся о стены.       Сначала тишину разломил щелчок открывающейся двери, зевок сонной комнаты, а затем ее наполнили мягкие шажки, что остановились у дивана рядом со мной. Кряхтя, она залезла прямо на меня, сжатый комочек, который я тут же обхватил двумя руками и крепко прижал к груди, ощутив губами ее горячий пульсирующий висок. Слабость, боже мой, какая же слабость овладела мною, какая беспомощность, какая опустошенность и потерянность. Лизка хлюпала носом, и ее слезы обжигали мою шею. Вина, моя, Лизка, вина, я во всем виноват. Я бы так много хотел тебе рассказать, чтобы ты правильно поняла меня, но разве я имею право? Имею ли я право перекладывать свою боль на тебя, на ребенка, которого я обязан защищать? Защищать. Я так сильно хотел защитить Вас двоих, и Тебя и Его. Подумать только, ведь всю осознанную взрослую жизнь я кого-нибудь да защищаю, хороших и плохих, честных и не очень, а защищать себя так и не научился. Напротив. Кайся, виновен, противный ты, отвратительный, ошибка природы. Как же я смогу уберечь Вас, Лизка, если уберечь себя не в силах? Все, к чему я прикасаюсь, разрушаю…       А тем временем Лизка все плакала и плакала, совсем беззвучно, одними горькими слезами, какими привыкают плакать дети в своих закрытых комнатках по ночам. Ладонью я гладил ее длинные мягкие волосы и находил в ее маленьком тельце силу, с которой она пыталась дарить мне утешение. Нет, Лизка, это я должен утешать тебя, я. Я должен что-то сделать.