Нелюбовь

      Перед тем как вернуться домой, я побывал в одном месте. Признаться честно, давно там не был, и особенно зимой. Мост, тот самый.       В опустившихся январских сумерках старый мост казался чем-то нереальным, чьей-то выдумкой. За спиной проносились автомобили, обдавая меня щедрой желтизной фар, впереди — скованная льдами река, над которой по-прежнему дымили городские трубы. Ничего не изменилось за столько лет, и ничего не изменится. Мне с трудом далась эта мысль. Будто подтверждение унылому постоянству моей собственной жизни. Я даже на минуту-другую вообразил смутное нечто: по ту сторону реки многоликий и бездушный город наблюдает, как спустя много лет на мостовой вновь появляется чудак, правда, на этот раз совсем взрослый и к тому же один, да неужели же допрыгался, так и оставшись одиночкой на всем белом свете? Усмехаясь, город моргнул подсветкой. Каменная ты глыба! Я уйду, а ты останешься, так и будешь веками дымить и дымить над рекой!       Еще пару минут, и овладел нами — мной и городом — глубокий и темный вечер, и, кажется, опять повалил снег. Да, именно так. Я вытянул руку перед собой, ладонью вверх, и вспомнил, что уже давно не носил варежек. Не играл в футбол. Не разглядывал голодными до сладостей глазами витрины магазинов. Вот магазины изменились, стали ярче, богаче, по-царски великодушными — любой каприз за ваши деньги. Ненасытная твоя душа, Марик… «Марик» — раздалось эхом мое имя. Если бы только Он мог видеть все те безобразные шрамы на моем сердце и на сердцах тех, кого я любил и отверг… Боже, любил… «Любил» — даже в голове это слово прозвучало необыкновенно, причудливым звуком, затейливым узором. Сколько я ее, эту любовь, искал? Сколько ждал? И, господи, как же все до возмущения просто оказалось на самом деле. Всегда, всегда она была со мной, жила во мне, распускалась буйным садом, ветвистым, душистым, великолепным, пока я лелеял один-единственный невзрачный цветок собственного одиночества. Как же сильно ненависть к самому себе застилала мне глаза, как же я оказался слаб перед ней. Раб заблуждений. Заложник слепоты. Наверное, именно в этот миг, наедине с самим собой, я впервые допустил мысль-уверенность: я тот, кто я есть. И нет пути назад.       Вернувшись домой, в прихожей я заметил чужую обувь, женскую, и только потом до меня донеслись приглушенные голоса с кухни. Марина и моя мать. Меня мгновенно окатило неприятной, удушливой волной.       Говорила мать, тон, как пулеметная очередь, буквы так и вылетают из несдержанного рта:       — В этот раз он совсем уже охамел. Подумаешь, пересолила борщ! Можно подумать, из-за пересоленного борща мир рухнет!       — Так что, что случилось-то? — с неприкрытым любопытством спросила Марина.       — Представляешь, взял тарелку в руки и вылил мне борщ из нее прямо на голову! Скотина старая!       — Ну это вообще уже ни в какие ворота не лезет! — презрительно протянула Марина.       — Ненавижу его! Всю жизнь мне испортил, я миллион раз пожалела, что вышла замуж за него! А ведь сколько мужиков за мной ухлестывало, а? Да я их даже сосчитать всех не смогу! И вон по сей день кто-нибудь ко мне да прилипнет! А от мужа я за тридцать с небольшим лет ни одного доброго слова не услышала, одни оскорбления и унижения!       — Я бы никогда не стала терпеть унижения от мужа, не в моем характере.       — Ой, Марина, ты думаешь, что мне нравится такое терпеть? Ошибаешься!       — Если бы мне мужик на голову борщ вылил, я бы моментально на развод подала. Что от такого дальше ждать? Пощечину? Или сразу кулаком в лицо?       — Тебе, Марина, легко говорить, тебе с Марком повезло в этом плане.       — Ну, знаете, тоже такое себе везение. Вся наша семейная лодка на мне и плывет, все на мне держится, а Марк только приходит на готовенькое. Если бы не я, то он вряд ли бы как мужчина состоялся.       — Зато руку не поднимает…       — А иногда хочется, чтобы мужика проявил, там по столу кулаком или рявкнул, а то вечно либо молчит, либо во всем соглашается, как будто с бревном живу или тряпкой половой.       — Можно я не буду суп доедать… — третий голос. Лизка.       — Нет, не можно. Давай доедай. Вот вам, пожалуйста, воспитание Марка! Из дочери какую-то дурочку лепит, а она и рада стараться, бегает за ним хвостиком. Я ему сто раз уже говорила. Ну неужели не понимает, что девочку надо девочкой воспитывать, а не пойми кем? Но нет, Марк же сам себе на уме, то конфеты ей, то пиццы, то мороженое… аж бесит. Шушукаются вечно с ней, тайны, секретики у них общие! Только он порог дома переступит, как они вдвоем уже что-то там в ее спальне втихушку обсуждают, смеются, домашку ей помогает делать. Взрослый мужик, а не понимает, что школа — это личная обязанность ребенка, а не родителей! Надо же дочь к самостоятельности приучать, или он собирается всю жизнь за ней подтирать? А недавно начал таскать ее к себе в офис, мол, ей интересно, так пусть посмотрит. На кого смотреть? На преступников или как он бумажки из угла в угол перекладывает? Тоже мне интерес великий. Совсем уже крыша поехала.       — Да и зачем вообще мужчине лезть в воспитание дочери? — отозвалась мать. — Был бы еще сын. А так что он там понимает? Да ничего.       — Вот-вот. А все туда же лезет, умного из себя строит. Привык в своей адвокатской конторе и суде умного строить, ну так детей воспитывать это ему не зэкам права зачитывать… Господи, Лиза, ну что ты сидишь, этим супом хлюпаешь? Вечно в тарелках ковыряешься, вечно меня своим кислым видом выводишь из себя! Быстро доедай, иначе на голову суп вылью или по заднице ремнем и в угол!       — И кого ты собралась по заднице ремнем, а? — неожиданно на кухне появился я.       — Твою дочь. С самого утра нервы треплет. А ты почему так поздно? Опять в своей конторе заседал?       — Сначала в офисе, потом ездил в одно место.       — И куда же?       — На старый мост.       — Куда?       — На старый мост.       — Зачем?       — Мне так захотелось. Давно там не был. Раньше, еще мальчишкой, всегда туда на велике гонял.       — Господи… Лиза, что ты уши развесила? Ешь, я сказала!       — Мам, я больше не могу…       — Марина, может, нужно Марку тарелку супа поставить? — спохватилась мать, чем непривычно меня растрогала.       — Сам нальет, не безрукий же?       — Кстати, суп ужасно пересолен, — констатировал я.       — Ничего страшного, следующий раз ты сваришь, а я оценю.       — А ты, мам, по какому поводу к нам пришла? — поинтересовался я у матери.       — Да отец твой чересчур обнаглел.       — А что такое? Сына не воспитал, решил за жену взяться?       — Лиза, хватит меня доводить, я сейчас ремень возьму!       — Лиза, ну в самом деле уже хватит! — повысила голос моя мать. — Вот раньше дети так себя не вели, все слушались родителей. Сказали доедать — доедали, сказали это делать — делали. А если плохо себя вели, то по жопе зарабатывали! Это прям сейчас детей и пальцем тронуть нельзя, как будто сахарные! Всю жизнь родители детям и подзатыльники раздавали, и ремнем лупили, и на горох ставили. А как еще их достойными людьми воспитать-то, а? Нас же родители вырастили достойными людьми, и ничего, ни один после подзатыльника не умер!       — Так и в чем же наглость отцовская заключается? — продолжал интересоваться я.       — Борщ, видите ли, я пересолила, и он мне его на голову вылил. Полное хамство.       — А ты что, сахарная? — не знаю, откуда во мне взялась эта грубость. — Пересолила — значит, плохая хозяйка, значит, надо воспитать в тебе хорошую. Подзатыльником, ремнем, горохом еще, кажется, да? — Я поднялся из-за стола. — Приятного аппетита. Лизка, пошли.       — Марк весь в отца, такой же дебил, — мне в спину высказалась мать.