Нелюбовь

      Ночной звонок в дверь разбудил его. И потревожил. Ему всегда не нравились ночные звонки, любые, будь то телефон или непрошенные гости — от них не жди добрых вестей. Он сел на кровати, опустив ноги, и первые минуты пробуждения показались ему сущим мучением: голова налилась свинцовой тяжестью, под настойчивой трелью дверного звонка также пробудилась и незваная боль. Неспешным шагом он все же направился в прихожую.       Сначала он не поверил собственным глазам, наверняка ему все снится. Должно быть, он и выглядел соответствующе ночному видению: перепуганным и ошеломленным. Впрочем, когда Марк несмело коснулся его плеча с непонятной целью — то ли чтобы успокоить самого себя, то ли чтобы успокоить его, и он уловил в этой тактильности суровую реальность, его как будто ледяной водой из ведра окатило.       — Проходите! — наконец сказал он и шире распахнул дверь, пропуская Марка со спящей дочерью на руках. — Господи, Марк, неси ее в мою спальню на кровать.       — Мы с ней и в гостиной можем…       — Нет, не спорь, неси туда. Ей будет там удобно.       В ответ Марк лишь кротко кивнул и скрылся в его спальне. Ему хотелось пойти за ним, след в след, быть там с ним рядом, положить руку на плечо, пока Марк укладывает дочь, стать еще ближе к нему не только в интимном смысле, но и в духовном, пересечь ту черту, за которую Марк его до сих пор не пускает. Он сделал шаг вперед, но тут же сделал и два шага назад. Не время, не сейчас.       — Прости, она всю дорогу проплакала, а потом уснула, бедный ребенок. — Марк был все еще в верхней одежде, беспокойными пальцами ерошил волосы на голове. — Я… я не знаю, почему приехал к тебе, я не собирался, просто все вышло из-под контроля, понимаешь?       Нет, он не понимал. Но ответил, что понимает. Ему были необходимы как воздух объяснения, почему Марк врывается в его жизнь в столь поздний час вместе с заплаканной дочерью на руках. Его воображение рисовало страшные картины произошедшего, но в них же мелкими мазками вспыхивала и радость, за которую он должен был испытывать стыд. Но стыд он испытывал за то, что не испытывал его.       — Ты ушел от Марины, да?       Марк побледнел, хотя до этой минуты весь горел. В его глазах заметался привычный страх.       — Кажется, да.       — А Лизка?       — Со мной. Она всегда со мной.       Набравшись смелости, он вплотную приблизился к Марку, потянул рукава куртки вниз. Здесь ты дома, слышишь? — сказал он, бросив куртку на пол. Казалось, они слишком долго изучали друг друга с каким-то абсолютно новым, неизведанным чувством, которое становилось только глубже. Ладонями он обхватил лицо Марка, холодная бледная кожа под его пальцами пульсировала, под ней текла живая кровь, несущая в себе всю его историю, всю его судьбу, полную ошибок. Боже, ну кто не ошибается? Он всегда, всегда любил Марка такого, какой он есть. Злобный, угрюмый мальчишка с дурацкой стрижкой и разодранными коленями. Он провел пальцами по его бровям, очертил их контур, любуясь изгибами любимого лица. Я люблю тебя, Марк. «Ты не простишь меня никогда!» — в ответ еле слышно. Почему, ну почему ты так решил? «Потому что я был невыносим». Глупости. «Нет, я был плохим человеком. Я был самым настоящим уродом, а ты относился ко мне как к чему-то драгоценному». Прекрати, Марик, перестань. «Меня не за что любить, понимаешь?» И в глазах Марка заблестели слезы, как ему показалось, они впервые были не злые, а горькие и тоскливые, которые он тут же вытер рукавом, как сделал бы мальчишка. «Прости, я не должен себя так вести, совсем не по-мужски». Замолчи, Марк, замолчи! Он накрыл ладонью его рот, хватит этой ненависти к себе, хватит ее взращивать в себе с таким усердием и хладнокровием, хватит нелюбви. Позволь мне любить тебя, просто так, просто любить тебя.       Казалось, целую вечность они простояли в гостиной, обнявшись, цепляясь друг за друга, как за утешение, за спасение, за саму жизнь, и не существовало тех одиноких дней друг без друга; дни, недели, годы — они сливаются воедино, в одно мгновение. И теперь они оба знали — все это время их разделял миг, один-единственный миг.