Нелюбовь

      Остаток этой тревожной ночи я плохо спал, то просыпаясь, то вновь засыпая. Невыносимые ощущения, как первые признаки зловещей болезни. Пробуждаясь, я был застигнут врасплох своим решительным поступком, и наоборот, впадая в сон, заново погружался в последние воспоминания. Мне хотелось одного: прекратить ночь и приблизить рассвет.       Ночь мы провели на диване в гостиной, пытаясь не соприкасаться ни одной частью тела. Он первым поднялся, едва раннее и темное утро потревожил звук будильника. Пружины заскрипели под Его сонным телом, недовольно заныли, и меня вдруг затопило безнадежное уныние, бессмысленное раздражение. Это утро значительно отличалось от тех, других, проведенных вместе, утр, потому что в Его постели спала Лизка, моя дочь. Над всеми нами нависла противная, тошнотворная дымовая туча, не вздохнуть, до того воздух в ней накален. Я поднялся следом за Ним.       — Плохо спал, да? — спросил Он.       — Да.       — Я слышал, как ты ворочался.       Бесполезной вещью я забился в угол Его кухни, пока Он готовил завтрак.       Вчера вечером после ухода матери мы с Мариной вновь скандалили. Не знаю, откуда во мне взялся тот напор, с которым я сказал ей прямо в лицо: я ухожу. Протест, мятеж, бунт, революция. Я был непреклонен. Марина, я ухожу от тебя. Слова вырвались наружу без какой-либо внутренней борьбы. Одно сплошное желание: я ухожу от тебя. И рухнула вниз вся тяжесть с плеч. Свобода? Нет. Облегчение? Возможно. Что??? — закричала она. — Что ты сказал??? Я ухожу от тебя. Я хочу развестись.       — К шлюхе собрался, да? — она занесла руку для удара, но сил в ней как будто не осталось. — К потаскухе?       — Нет.       — Что нет??? Думаешь, я дура, да? Кто она???       — Никто. У меня нет другой женщины.       Внезапно из Марины вырвался какой-то неистовый вопль то ли ярости, то ли отчаяния, то ли все вместе взятое. Одним прыжком она оказалась рядом со шкафом, дернула его створки на себя, и в меня полетели все мои вещи. Вот, забирай, собирай чемодан и проваливай! Проваливай! Раз собрался уходить, то уйдешь, как положено мужику, с одним чемоданом!       — Марин, хватит! Мы не любим друг друга и никогда не любили…       — Я тебя ненавижу! — заорала она.       — Прости меня! Прости меня, что я женился на тебе, прости за все!       — Ты не можешь уйти! Ты не имеешь права бросать меня!       — Марин…       — Не имеешь! Я твоя жена и мать твоего ребенка!       — Господи, Марин, у тебя же любовник есть. Инструктор из автошколы. Я все про вас знаю!       И вот тогда она ударила меня. Отхлестала по щекам.       — Да потому что ты дерьмо, а не муж! Ты думаешь, я тебя любила? Да никогда, ни одной минуты! Я вышла за тебя только потому, потому что ни один мужик на меня не смотрел! Эта сраная целомудренность меня задолбала! Ты знаешь, каково это — хотеть мужика и бояться, что тебя шлюхой назовут, а? Все эти шлюхи с нашего курса, все до единой ноги раздвигали, и вот вам, пожалуйста, все замужем, все с детьми, все счастливы, только попробуй плюнь в их сторону, как будто святые! А я? А я, Марк? Почему на меня ни один красивый мужик не обращал внимания? Чем я хуже этих шлюх? Ненавижу их, тебя ненавижу, всех вас ненавижу!!!       — Марина…       — Да, у меня любовник, Марк! Настоящий мужик! Именно такой, какого я хотела, о каком мечтала! Знаешь, как он меня дерет? Как сучку! Ставит на четвереньки и дерет, да так, что я ору на весь город!       — Я не знаю, что сказать.       — Ну, разумеется, Марк, ты не знаешь! Потому что ты ничего не можешь! Ты пустое место, ты даже собственный член не в состоянии поднять! Ты жалок, ты полное ничтожество! Тебе в лицо говорят, что твою жену трахает какой-то мужик, а тебе все равно!       Крики, крики, сплошные крики, крики и скандалы в моей семье, как мелодии из радиоприемника в чужих семьях. С какой-то невиданной злостью Марина запихивала мои костюмы в чемодан, швыряла и кидала. Катись! Катись отсюда! Только учти, Марк, квартиру и машину оставишь мне и дочери, понял? Ты меня как лохушку не разведешь, я не твоя дура-мать, жить с козлом не стану! Она выкатила чемодан в прихожую, и только тогда мы оба заметили в тени дверного проема рыдающую Лизку.       — Твой папа нас бросает. Он нас больше не любит, потому уходит к другой тете, чтобы завести новую семью. — Отчеканила Марина.       Я сел перед Лизкой на колени:       — Это неправда, Лизка. Я не бросаю вас. Я просто больше не люблю твою маму, но не перестал любить тебя и никогда не перестану…       Я что-то говорил, постоянно сбиваясь. Путаница в голове, я терял нить повествования, в горле мешал тугой комок, а глаза жгли слезы.       — Я бы хотел быть с тобой всегда, Лизка, всегда, но я пока не знаю, что сделать, что придумать…       Я не успел договорить, как Лизка кинулась мне на шею. «Я с тобой пойду!» Одной ее твердой фразы хватило, чтобы решиться разрубить все узлы между нами. Подхватив дочь на руки, под истерические вопли Марины я убрался из этой квартиры к чертовой матери.        Сейчас же разглядывая Его фигуру, повернутую спиной, широкие, но под тяжестью возраста скошенные книзу, совсем чуть-чуть, плечи, наблюдая за тем, как Он ловко управлялся со сковородкой, раскладывая по тарелкам яичницу, я не в силах был подавить в себе вспыхнувшую радость. Находить себя вместе с Ним на теплой уютной кухне на изломе январского морозного утра, делить с Ним пищу, соприкасаться пальцами ног под столом и вожделеть то место на белоснежной чашке, где только что оставили свой след Его губы. Я знал, что без Него я всего лишь набросок, карандашная штриховка, черновик, пустые бумажные листы, заполнить которые строчка за строчкой могли только Его руки. Но именно в эту минуту — вся Наша жизнь, Мы — все это казалось мне частью незнакомого мира, того самого, о котором я бредил подростком. Фантазия, выдумка, воображаемая жизнь. Потому что реальность находилась через стенку — Лизка. Только сейчас я осознал всю чудовищность своего вчерашнего поступка, все его последствия снежным комом догнали меня, накрыли с головой, переломали.       — О чем ты думаешь? — спросил Он, и в Его голосе прозвучали нотки беспокойства.       — Я совершил ошибку.       — Почему?       — Потому что снова думал только о себе. И не подумал о дочери.       — Я не совсем тебя понимаю.       — А что тут понимать? Она не может видеть все это… — я неопределенно обвел рукой кухню, нас.       На Его лице отобразился немой вопрос непонимания, и я не мог винить Его за это.       — Прости, — понизив голос до шепота сказал я, — мне просто страшно. Вчера я был полон решимости, понимаешь? Как никогда был уверен, что впервые за всю свою осознанную жизнь поступаю верно. Я точно знаю, что хочу все изменить, я хочу быть с Тобой…       — Постой-постой, — перебил Он. — Повтори еще раз!       — Что?       — Последнюю фразу.       Я улыбнулся, видя, как мое признание вдохновило Его, окрасило Его глаза любовным блеском:       — Я хочу быть с Тобой, но Лизка… Как она отреагирует на такого меня, на нас? Как ей объяснить? Я не знаю.       — Марк, послушай. Твоя дочь умная девочка. Мне кажется, она умнее всех нас взятых, и она любит тебя. Мой дом — теперь не только твой дом, но и ее тоже. Марк, я принимаю тебя всего, все, что ты имеешь за душой, теперь и мое тоже. И Лизка теперь тоже моя. И, боже мой, что за глупости? Мы же не собираемся у нее на глазах делать что-то… — Он по-доброму усмехнулся — взрослое. Когда она станет чуть старше, ты объяснишь. И она поймет.       — Вот только Марина не примет меня, не поймет.       — А тебе не все ли равно на Марину?       — Нет, она мать Лизки. Она в любом случае должна знать обо мне. Если я не откроюсь сам, то рано или поздно правда всплывет сама, и будет только хуже.       Пытаясь объяснить Ему, насколько трудно мне придется строить диалог с Мариной, я снова ощутил это неугомонное чувство — разница во восприятии окружающего мира между мной и Ним была велика, ведь попадая в Его мир я терял собственную личность и обретал другую. То, что за мысли блуждали в головах Марины и моих родителей, сердило Его и раздражало, приводило в неистовство. А для меня вся эта ненависть была привычным фоном, как дуновение ветра или шуршание листвы. Он желал с этим бороться, а я боялся. И целеустремленность на Его лице, с которой Он старался вселить в меня надежду на победу, в это утро тревожила меня.       — Мы с Тобой как будто с разных планет, — расстроенно выдохнул я, подводя итог беседе.       И Он покачал головой, на этот раз с очевидной досадой:       — Кто же ты, Марк, на самом деле? Кто же ты такой? Ответь мне!       Своей фразой Он залепил мне пощечину, жгучую и хлесткую. Как в последний день, когда мы виделись в университете. «Кто же ты такой, Марик?» — спросил Он тогда, глядя прямо в глаза. И я не нашел ответа, потому что испугался. Вновь Он требовал от меня смелости сделать выбор.       — Я уже и не знаю, кто я.                     После того как Он ушел на работу, я взялся за телефон. Нужно было позвонить в офис и передать дела коллегам, хотя бы на пару дней. По правде говоря, я не представлял, с чего начать. Мне понятны были чужие беды, с которыми я привык с легкостью разбираться, чужие заботы, которые я щелкал как орешки. И совершенно не имел четкого представления, как разобраться с собственными запутанными проблемами. Впереди предстояло откровение, признание — важнейшие перемены, после которых жизнь не будет прежней, и, к сожалению, я не улавливал попутного ветра.       Включив телефон, обнаружил пропущенные звонки: от Марины и родителей. Последние меня крайне удивили.       Разумеется, первой я позвонил Марине.       — Ну наконец-то, Марк! Какого хрена ты вытворяешь??? Где вы? Где моя дочь?       Мне хотелось говорить с ней тоном уверенным и беспрекословным, подобно тону того мужчины, который решился на развод. И мой нервный, местами срывающийся поначалу голос, словно тонкий ручей, впадающий в полноводную реку, набирал твердость и уверенность. Я просил Марину поговорить спокойно, обсудить ситуацию и прийти к общему знаменателю.       — В жопу засунь свои адвокатские штучки! Общий знаменатель, блин! Думаешь, я пойду у тебя на поводу? А от хрена уши не хочешь? Быстро приезжайте домой! — прокричала Марина в ответ и дала отбой.       С трудом я погасил в себе желание швырнуть телефон в стену.              Домой, хотя я не мог называть это место домом, мы приехали только к полудню. Проснувшись, Лизка вновь расплакалась — она испугалась, увидев чужую комнату. Измотанная, она всю обратную дорогу терла покрасневшие от слез глаза и шмыгала носом, постоянно задавая вопросы: а что теперь будет? а как мы теперь будем жить? будем ли мы с ней видеться, как прежде? что она скажет одноклассникам?       От всех ее вопросов шла кругом голова. Лишь бы все завершилось тихо и мирно, молил я, не веря в силу собственной мольбы.       Марина встретила нас в прихожей. Взгляд тяжелый и мрачный, на лице читалось отвращение. Я был противен ей, и глядела она на меня свысока.       — У тебя всё? — спросила она властным тоном.       — Что всё?       — Фокусы твои закончились?       — Какие?       — Не знаю, какие. Может, кризис среднего возраста раньше времени настиг? Или маразм? А может быть, бес в ребро? Или моча в голову стукнула?       — Марин, давай без этого… давай нормально поговорим!       Глубоко вздохнув, она скрестила руки на груди, как бы показывая, что готова выслушать меня, мол, ну и?       — Я не поменяю своего решения. Я хочу развестись.       — Это же смешно!       — Не вижу ничего смешного.       — Мы почти десять лет вместе, Марк! У нас общая жизнь, общее имущество, общие связи! В конце концов, у нас общий ребенок! У тебя баба на стороне, да?       — Нет, у меня нет женщины.       — А, поняла. Она, наверное, тебе не дает, пока ты женат, да?       — Господи, да нет же…       — Тогда в чем проблема?       — Я не люблю тебя.       — И? Не поверишь, Марк, я тебя тоже не люблю!       — Тогда зачем нам и дальше жить вместе, изображая семью?       — Правду твоя мать про тебя сказала, что ты блаженный. Неужели ты сам не понимаешь, для чего люди семью создают?       — У тебя у самой любовник! Как его там… Котя или Зая?       — Откуда ты про это знаешь?       — Случайно прочитал вашу переписку в телефоне. Случайно. Ты оставила ее открытой, я заглянул.       Марина хохотнула:       — Прекрасно. То есть ты еще и в моем телефоне копаешься, да? Интересный поворот. Ты из-за этого решил развестись? Да боже мой, Марк, это просто интрижка! Ничего не значит. И между прочим, в этом полностью твоя вина. Да, Марк, твоя вина! Ты виноват, что твоя жена перестала любить тебя и хотеть. Ты перестал меня радовать. Из-за тебя я стала ощущать себя ненужной и одинокой. А тот парень просто оказался под рукой, он всего лишь минутная слабость, утешение для убитой равнодушием мужа женщины.       — Почему бы вам и дальше не утешать друг друга? Только без меня.       — Где? В его занюханной однушке?       — Зачем в однушке? Живите здесь, Марин. Я же ничего тебя не лишаю, забирай все, что хочешь!       — Кто она, Марк? Мне прям интересно, ради кого ты так распетушился? Думаешь, я тебя не знаю? Не вижу, как ты изменился в последнее время?       — Я еще раз повторяю, у меня нет женщины.       — А я не верю, что ты уходишь просто так, в никуда. Что готов оставить семью. Можно подумать, тебе здесь жилось плохо. Да ты же как сыр в масле жил!       — Марин, пожалуйста! Давай решим все раз и навсегда!       — А я не дам тебе развод! Думаешь, будешь кувыркаться там со своей потаскушкой, а мне крошки платить? Хер тебе, а не развод!       — Вот это уже просто глупо, в суде нас в любом случае разведут, хочешь ты этого или нет! И платить я буду не тебе, а дочери, чтоб ты знала!       — Да мне плевать! Я не собираюсь получать от тебя подачки! Хочешь потрахаться на стороне — пожалуйста, но возвращаться ты будешь домой, ко мне. И это я буду женой, а не какая-то шалашовка, которая придет на все готовенькое! Пусть бы она сначала пожила с тобой в тесной однушке, а не в шикарной квартире! Или тебя бы ублажала, когда ты был никем и подтирал за своим начальником…       — Марин, я ухожу к… мужчине.       Не знаю, как так вырвалось. Я закрыл ладонями пылающее огнем лицо. Вокруг меня как будто разом кончился воздух, один сплошной яд, отрава для легких. Нужно было всего-навсего прекратить этот бессмысленный диалог, не приносящий пользы ни одному из нас. И я сделал это. Самостоятельно. На самом краю сознания сверкала мысль, мелкая, но правильная: раз я твердо встал на выбранный путь, то должен держаться до конца. Но внутри меня всё гудело от нарастающего ужаса, а когда отнял ладони от лица, чтобы взглянуть на Марину, то ничего не увидел. Сплошное дрожащее мутное марево перед глазами.       — Рано или поздно ты все равно бы узнала… — очень тихо заговорил я, с отчаянием понимая, что потратил все свои силы на это короткое, но такое стремительное признание.       Марина сидела неподвижно, подобно каменному изваянию или музейному экспонату, перед которым изо дня в день прогуливаются толпы любопытных и порой невоспитанных людей, а ему хоть бы что — стоит себе да стоит. Молча она бледнела, кровь отливала от ее ставшего в один миг некрасивым лица, глаза наполнились чем-то холодным и стеклянным, а уголки рта медленно поползли вниз, придавая ей вид зловещей безжизненной маски.       — Что? — только и сказала она.       — У меня отношения с мужчиной. Серьезные отношения.       Долгое время мы безмолвно изучали друг друга, словно видели впервые, впрочем, так оно, наверное, и было. Мы тонули в мерзком болоте обоюдной лжи и беспомощности. Я должен был извиниться, принести самые искренние тысячи слов в жертву, но вместо этого я сказал, что люблю Его. Всем своим отвратительным сердцем.       — Любишь? — спросила Марина, взгляд ее был пронзительным и острым.       Да, ответил я. Сколько себя помню, столько и люблю.       — А я? А как же я?       Мне было больно раскрывать перед ней душу, оскорбительно для двоих. Мои тайны, как мерзкая рябь по воде застоявшегося пруда — я затронул то, что долгое время было упрятано на самой глубине, непотревоженное, но издающее зловоние, от которого я пытался бежать, безвозвратно, но бессмысленно. Никуда мне не деться от этого запаха, что окутал сейчас и Марину. Неумолимое, почти абсурдное желание выговориться: детство, юность, брак, измены. Я виноват, моя вина, кайся, мерзкое подлое существо.       — Ты предохранялся, когда трахался — бог мой, какая гадость — с мужиками? — беззвучно, я читал по ее бескровным губам.       — Разумеется. Всегда, всякий раз.       — Это унизительно. Это унизительно. Это унизительно… Меня еще никто и никогда так не унижал…