Под остриём пера

      От пекинской Олимпиады Женя себя отсекает сразу. Потому что Миша восстанавливается, оправляется от травмы, уже снова тренирует прыжки на катке и возвращает себе уверенный четверной тулуп — а значит, он в форме. Значит, нет ни одной причины не отправить в Пекин его. Женя же сползает обратно на позицию глубоко запасного — едва ли могло произойти что-то иное после его произвольной на европейском первенстве, откровенно неудавшейся. Конечно, грустно оказываться отсечённым от Олимпиады, но винить в этом некого, кроме самого себя. Выступил бы лучше — ещё можно было бы о чём-то вести речь, но на «нет»… симметричный ответ.       Но если посмотреть на ситуацию с другой стороны, то это означает, что никакой нужды беречь руку в этом сезоне уже нет. Все важные соревнования или уже завершились, или пройдут без Жени. А к следующему сезону… ну, за весну и лето рука как-нибудь подживёт и восстановится, не может же она взять и начисто отсохнуть. Так что всё будет в порядке.       И, уже не рассчитывая на собственные дальнейшие выступления, Женя сосредотачивается на Аниных. У Ани всё очень неплохо, она ещё в борьбе и как будто может претендовать на олимпийское золото. И Женя очень хочет её поддержать. Осторожно, конечно — ему совсем не хочется отбирать у Ани её достижения, подменять их магическим мороком. Это выйдет попросту некрасиво и нечестно. Женя на этой позиции стоял с самого начала, ещё когда только в первый раз решил сделать что-нибудь для Ани, и тщательно раздумывал над тем, что он может пожелать, чтобы это не было чрезмерным. Но сейчас потенциальная олимпийская медаль ощущается ещё более важной, ещё более драгоценной и оттого — ещё более хрупкой. Поэтому Женя подбирает слова ещё осторожнее прежнего, подолгу раздумывает над ними перед тем, как кольнуть своё запястье металлическим пером и начертить наполненное магией желание.       Его руке… и правда плохо. Кожа очень сухая, как и отмечала Аня в Таллине; сухая настолько, что от прикосновения стального пера она почти что лопается, а надрезы ощущаются очень болезненно, подолгу ноют и с трудом заживают. И руке совсем не идёт на пользу то, что Женя растягивает своё желание на несколько, возвращается к исписанной тетради с заветными строчками снова и снова. Потому что это желание… ну, большое. Оно вытянет много сил, если загадывать его залпом и пытаться осуществить за один раз. Поэтому Женя дробит его на много желаний поменьше — благо, это совсем легко, и сил тратит немного. Но есть и минус: так приходится возвращаться к перу снова и снова, а рука выглядит всё хуже.       И когда расстановка сил в сборной переворачивается снова, Женя… откровенно к этому не готов.       Он, конечно, не прекращал тренировок, но всерьёз уже ни на что не рассчитывал, налегал на них не так, как того требовала бы подготовка к Олимпиаде, а вместо этого тратил силы совсем на другое. И, когда ему вдруг говорят, что Миша не сможет поехать в Пекин из-за ковида, что придётся снова его заменить — Женя не ощущает себя готовым, и даже мелькает подленькая мысль, что было бы лучше, если бы дали шанс следующему запасному, было бы больше шансов на хорошие результаты. Эта мысль держится ещё несколько секунд, а потом Женя решительно гонит её от себя. Нет, нельзя быть такой размазнёй, другие бы отдали многое за возможность попасть на Олимпиаду. Надо взять себя в руки.       Женя тихо радуется, что он и тренируется, и выступать будет в перчатках. Так к нему меньше вопросов, так плачевное состояние его руки не слишком бросается в глаза — а оно плачевное. И лучше совсем не становится, потому что Женя так и не даёт себе передышки. В его бедовой голове зафиксировано намертво: если взялся за обязательство, пусть даже дал это обещание только самому себе, — надо не опускать рук и тащить.       Правда, теперь на нём ещё и обязательство перед сборной, которое точно так же нельзя отпускать. И в какой-то момент Женя начинает чувствовать себя так, словно сдвоенным весом этих обязательств его вот-вот раздавит, размажет начисто.       Как бы ему ни хотелось вкладываться в соревнования как можно сильнее, участвовать в выступлениях сборной как можно чаще, он даже рад, что в Пекине ему не дают ни единого шанса в команднике. Женя полагает, что он мыслит достаточно трезво для того, чтобы понимать: с его состоянием и с таким расписанием соревнований ещё и с командником он бы точно нек справился, развалился бы к личке. Впрочем… тут и Марк под вопросом, с учётом того, что ему отдают оба проката в команднике и в каждом он как будто выжимает из себя больше, чем когда-либо до этого в сезоне. Не может такое напряжение всех мысленных сил никак не сказаться на личном турнире, перед которым нет толком никакой паузы. Женя всерьёз опасается, что по факту у сборной останется только два готовых всерьёз соревноваться спортсмена.       Или даже полтора, потому что и сам Женя-то тоже под вопросом.       Его бы, наверное, очень обнадёжило, если бы в эти сложные дни рядом была Аня — хоть ненадолго, но это очень расцветило бы тяжёлую подготовку к личным соревнованиям, вдохнуло бы новые силы, помогло бы собраться и удержать себя в руках и в форме. Но Ане совсем не до него. Она яростно готовится к личному турниру, подгоняемая тренерами, даже скорее загоняемая ими. И понятно, что все силы она тратит только на это. Что расплёскивать ей некуда и совершенно нечего. Поэтому Женя даже не пытается об этом просить, он сосредотачивается на себе. У него, в конце концов, последний шанс реабилитироваться в сезоне, показать сильное выступление, зацепиться за места, которые можно будет уже счесть приличными. И всё-таки. Даже тут Женя ухитряется оторвать немного от себя, всё же выплеснуть часть сил и снова потратить их на Аню.       Он уже отдал ей очень много крови в этом сезоне. Глупым будет просто остановиться сейчас и потерять месяцы из-за двух пропущенных дней. Это же всё равно что признать, что все усилия ни к чему ни вели, а кровь просто была вылита. Нет, такого допускать нельзя. Перед сном Женя в очередной раз надрезает запястье и тихо радуется, что и тренироваться, и выступать ему в перчатках. Иначе скрываться бы не получилось, его состояние стало бы оглушительно очевидным: его руке плохо, и к болезненной сухости кожи начинают прибавляться тёмные пятна, похоже на синяки. Хорошо, что пока даже перчаток телесного цвета хватает, чтобы это спрятать, — но после Олимпиады с этим однозначно надо будет заканчивать, откладывать перо и не прикасаться к нему как можно дольше. Иначе Женя подозревает, что такими темпами он совсем распрощается с рукой, а в худшем случае — и не только с ней.       Ему удаётся встретиться с Аней для короткого разговора только в день мужских личных соревнований, почти перед самыми короткими. Вернее, не то чтобы «удаётся» — Женя, если честно, и не пытался, стараясь сосредоточиться на предстоящем прокате. Аня находит его под трибунами сама, хотя её там, казалось бы, в этот день и быть не должно, и Женя рассчитывал разве что мельком поймать её взгляд с трибун. Она исхудавшая, совсем тоненькая, выглядящая ужасающе хрупкой, почти бестелесной — и очень уставшей. Жене хочется бережно прижать её к себе, укутать осторожными объятиями и… и непонятно, чем это сейчас поможет, разве только немножко успокоит Аню психологически, да и то ненадолго, это всё очень быстро сойдёт на нет. К тому же Женя подозревает, что объятия сейчас ещё и его самого расплавят и собьют с настроя. Так что руки он держит при себе, только тепло улыбается Ане.       — Ты что, специально от всех прячешься? Я уже и с Марком поговорила, и с Андреем, а тебя еле нашла, — тихонько говорит Аня. А потом делает ещё один шаг вперёд и вдруг утыкается лбом Жене в грудь. И руки Жени вспархивают ей на плечи словно сами собой, и вот он, не успев толком ничего сообразить, уже всё-таки обнимает Аню.       — Ну что ты. Разве же я прячусь. Так просто, к прокату готовлюсь, — чуть неловко говорит он. Аня издаёт неясный нежный звук и прижимается теснее, обеими руками обхватывает Женю за пояс.       — У тебя всё хорошо? Пожалуйста, скажи, что у тебя всё хорошо, я очень за тебя волнуюсь, — бормочет она Жене в грудь. И становится вдруг трогательно уязвимой, по-особенному хрупкой, а Женя… он в простейших словах вдруг теряется и не знает, что сказать, чтобы это не прозвучало ни грубостью, ни ложью.       — Мне кажется, что да. Вроде бы всё в порядке, — наконец осторожно говорит он. И гладит Аню по волосам: — Что такое, милая? В чём дело? Что-то случилось?       — Как ты это чудесно говоришь — «милая»… Так говоришь, что мне сразу тепло-тепло становится, — признаётся тем временем Аня. Ещё несколько полных секунд она продолжает приникать к Жене, прижиматься к нему, но уже ощущается под руками смягчившейся, немного успокоившейся. Женя успевает почувствовать доверительную нежность этих мгновений — но прежде, чем от этой нежности его растаскивает самого, Аня успевает встрепенуться и немного отстраниться. В её глазах проступает виноватое смущение, когда она спрашивает: — Я тебе мешаю? Отвлекаю, да? Прости. Ты не переживай, сейчас всё равно заметят, что меня здесь быть не должно, да и выгонят, чтобы я спортсменов не дёргала. Главное, что у тебя всё в порядке. Я буду очень за тебя болеть. Пальцы скрещу, чтобы всё-всё получилось. Удачи тебе. — И прежде, чем Женя успевает снова задать ей вопросы, узнать хоть что-то о причинах этого внезапного визита, Аня обхватывает ладонями его лицо, вынуждает склониться к ней и льнёт к губам с тёплым поцелуем.       Она кругом права в том, что её вот-вот попросят удалиться из зоны подготовки к прокатам. Но Женя тает от тёплого прикосновения с позорной стремительностью и сам хочет успеть провести рядом с Аней как можно больше времени до того, как это «вот-вот» наступит. Поэтому он продолжает обнимать девушку за плечи и ведёт её к стоящей неподалёку скамейке.       — Останься ещё ненадолго, совсем на чуть-чуть. Это ведь ничего, если ты останешься? Я тебя не задерживаю, ни от чего важного не отрываю? — настойчиво выспрашивает он. И даже, наверное, немного слишком уговаривает, больше, чем надо, потому что Аня и не сопротивляется. Она послушно шагает следом за Женей, садится рядом и приникает к нему, продолжает опутывать нежными объятиями. Чувствовать её ладони на спине приятно, и у Жени начинает сладко кружиться голова. В эти мгновения ему обманчиво кажется, что он уже всего достиг, что его заветное желание сбылось — в этих мыслях приходится себя с усилием останавливать. Нет, расслабляться нельзя, как бы ни хотелось сейчас растаять — впереди важный день, и на Жене большая ответственность, которую с него никто не снимал. Но то, что Аня в эти мгновения рядом, очень вдохновляет. Если эта мечта сбылась, значит, достойно выступить на Олимпийских играх тем более можно, это в каком-то смысле даже проще, потому что в гораздо большей степени зависит от самого Жени. На льду будут только он и его нервы.       Долго пробыть рядом им не удаётся. Их действительно замечают очень быстро, и немедленно окликают, почти окрикивают, требуют, чтобы лишние спортсмены ушли и не мешали, и под эти окрики Аня уходит. Она отстреливается виноватыми улыбками во все стороны сразу, словно пытается разом извиниться и перед сотрудниками за то, что ворвалась куда не следовала, и перед Женей за то, что уходит, оставляя его одного. Женя, впрочем, не считает, что он остался один. Помимо очевидного — уж Алексея Николаевича-то прогнать никто не может, Профессор останется здесь и не даст растечься, подскажет, направит, соберёт в целое, — есть ещё и неочевидное. Остаётся Анин взгляд, эхо её тёплых ладоней и несколько слов поддержки, тихих, но очень горячих и важных. Это приятно нести с собой вплоть до самого льда, и только уже на льду приходится от всего этого временно отказаться, спрятать в тот угол памяти, где хранятся самые ценные, нежные воспоминания. Чтобы не отвлекало. Чтобы не сбило в неподходящий момент приливом не относящихся к прокату чувств, иначе прокат может не заладиться. У Марка, вон, уже всё не заладилось, это Женя знает точно. Но там дело в усталости, это все знают и понимают, а Женя… у него такого оправдания не будет. Ему надо делать всё так чисто, как только можно.       Он выкладывается по полной, цепляется за ускользающую музыку, гонится за ней что есть сил, вгрызается в каждый элемент, не позволяет себе не то что ни одного срыва — ни единой шероховатости. Надо как в Стокгольме, напоминает он самому себе, там вышло хорошо, так и надо держаться. И держится. Старается как может.       У него… ну, вроде выходит.       Сразу это, конечно, сложно оценить. Женя только знает, что ошибок в прокате не наляпал, да прикидывает, что баллы вроде приличные. Вот всё, с чем он уходит из кика, и на том полагает, что было неплохо, можно быть собой более-менее довольным. Особенно если получится в произвольной повторить то же самое, а не сверзиться по турнирной таблице куда попало. Это уже потом, на трибунах ему рассказывают, что у Андрея, как и у Марка, короткая тоже пошла плохо. Что у Жени сейчас самый приличный результат, за который теперь в произвольной предстоит грызться ещё принципиальнее прежнего. Более того, что результат даже получился пугающе приличный: в итоговой таблице Женя держится над Юзуру, на какие-то совершенные копейки, крошечные баллы, о которых и говорить не стоит — а о них говорят, так настойчиво, словно какая-то революция на льду произошла. Женя старательно отмахивается и отшучивается. Он уверен, что произвольная расставит их с Ханю в таблице в правильном порядке, а значит, тут и размазывать нечего, и обманываться ни в коем случае не надо.       Первое время Аня сидит на ряд ниже и только оглядывается на Женю. Потом, улучив момент, она перебирается выше и садится уже рядом, берёт за руку, держит крепко-крепко, впивается пальцами так, что Жене наплывами кажется, будто у него вот-вот лопнет кожа на его многострадальной левой руке. Некоторое время он терпит; потом осторожно, чтобы не создалось впечатления, будто ему неприятно или что-то ещё, старается всё поменять. Сам берёт Анины ладони в свои, осторожно перемещает и перекладывает её руки так, чтобы теперь её напряжённые пальцы цеплялись за его правую. Аня, кажется, ничего не замечает. Она смотрит то на лёд, то на Женю, её глаза взволнованно мечутся и она как будто задыхается тем, что сказать хочет.       — Это чудесно, что у тебя так всё получилось. Ты большой молодец, — наконец выдаёт она. И понижает голос, признаваясь: — Знаешь, я смотрела на тебя и думала: хочу свои прокаты сделать такими же. Буду делать всё спокойно и уверенно, как ты, и если у тебя выйдет хорошо — значит, и у меня так же, значит, я беру правильный пример. А теперь я точно знаю, что он правильный. У тебя ведь всё так замечательно получилось! Как ты это делаешь? В самый важный момент, и всё так чётко. Раскроешь секрет? — Несколько секунд она смотрит почти что жадно, так, что Женя даже теряется под её взглядом. И эта растерянность, видимо, вдруг очень отчётливо проступает у него на лице, потому что Аня вздрагивает и отодвигается. Она виновато бормочет: — Ой, мне не следовало всего этого говорить. Некрасиво прозвучало, да? Как будто я с тобой только потому, что рассчитываю усилиться как-то за счёт тебя. Я не потому. Не думай так, пожалуйста. Просто… это слабость была, позор и слабость. Молчать мне надо было. — Она делает такое движение, словно порывается вскочить и убежать, и Женя крепче прежнего удерживает её за руки, чтобы не допустить этого.       — Я не думаю! Я совершенно такого не думаю! — торопливо заверяет он. Их разговор наверняка привлечёт внимание других ребят на трибуне, если продолжит набирать обороты и громкость — в принципе, на них уже и так косятся, — поэтому Женя снова привлекает Аню ближе к себе, чтобы можно было, наоборот, говорить немного тише. И доверительно говорит: — Ты просто застала меня врасплох, я думал, что ответить. Значит, секрет? Хорошо, вот он. На самом деле мой прокат был не такой уж уверенный и вообще не спокойный. Я просто очень хорошо делал вид, что у меня всё под контролем. Сердце так и клокотало. Честное слово. Даже сейчас ещё немного клокочет.       Аня без затей дотрагивается до его груди, пытаясь нащупать сердцебиение прямо через плотную олимпийку. Женя не думает, что из этого может что-то получиться, но Аня вскоре кивает. И тихонько говорит: — Верю. Ты так говоришь, что я каждому твоему слову верю. Значит, если очень убедительно делать вид, это тоже помогает? Я запомню. Спасибо. И… спасибо, что ты не обиделся.       — Мне не на что обижаться. Ты волнуешься, я понимаю. Я сам очень волнуюсь, — говорит ей Женя. И мельком думает: у него у самого сомнительный секрет за душой, и неизвестно, как Аня на него отреагирует, когда узнает. А в том, что она узнает, Женя не сомневается: закон жизни таков, что всё тайное рано или поздно обязательно выплывает наружу и становится явным. Так что тут, наверное, стоит признаваться самому и надеяться, что Аня не очень рассердится на то, как он вмешивается, окружая её магией.       Но не сейчас же признаваться? Аня и так очевидно нервничает, не стоит добавлять ей поводов метаться и сомневаться в себе. Потом. Он обязательно всё расскажет ей потом. Сразу после Олимпиады, покажет девушке свою исчёрканную кровью тетрадь, в которой красной дымкой клубятся загадываемые изо дня в день желания, и во всём признается.       И будет очень надеяться, что после этого магия не разрушит то, что так хочется соединить.