Ritornane.

── ⫷⫸ ── Настоящее время. Дождь лил не прекращая на протяжении нескольких дней, размачивая всем количеством своей влаги дороги и промокшие практически насквозь, здания — солнца Рим не видел уже очень давно, и в какой — то мере даже стал по нему скучать. Весь Рим, кроме Дамиано. Давид любил дождь на протяжении всей своей жизни — он казался ему жутко романтичным и разделяющим его чувства. Если раньше Дамиано любил смотреть сериалы под теплым одеялом, в обнимку с любимым, пока за окном хлещет дождь, то теперь Давид систематически выходил курить — замерзая и намокая, получая удовольствие от дискомфорта, подобно настоящему мазохисту. Это заставляло его почувствовать себя живым, даже несмотря на то, что внутри него все было напрочь мертво. Это ощущение не покидало его несколько лет подряд — и он научился с ним жить, творить и петь. Он приспособился к своей новой жизни, он понял, как ему свыкнуться с жестокой реальностью. Он перенес все тяжести сложного разрыва, и нескончаемую пропасть разбитых надежд. Теперь все позади. Ведь жизнь продолжалась. — Дамиано, нам уже надоело тебя ждать. — досадливо сообщает Виктория, сразу же после того, как дверь в студию за Дамиано, закрывается, — Ты опоздал. — добавляет она, глядя на Давида вызывающе, возмущенно. — Спасибо за то, что напомнила, я знаю. — безэмоционально отвечает ей солист, скидывая с плеч верхнюю одежду. Неловкое молчание стало практически постоянной для их небольшой группы, составляющей — оно не препятствовало работе, нисколько, ни сущей капельки, но сильно накаляло атмосферу — складывалось ощущение, что отныне они вовсе чужие друг для друга, далекие, разные планеты в разных галактиках. Все общие интересы со временем ушли на нет и рассосались, подобно мятному леденцу, не оставив и следа, а с учетом того, что отныне, большую часть времени основная звезда квартета — неподражаемый фронтмен, проводил в глубокой меланхолии, остальным участникам группы становилось и подавно худо — девать себя было некуда, пусть эти молчаливые паузы больше и не вызывали былого напряжения — они лишь только давали понять, что произошедшее никогда не оставит их жизнь прежней. Бывали и более нейтральные дни — когда все четверо могли улыбнуться друг другу, и репетиция могла пройти без происшествий. Бывали и очень хорошие дня — но большую их часть, начинал Дамиано своей безудержной попойкой — он заставлял друзей улыбаться и смеяться, приходя на репетицию поддатым и веселым — ведь все проблемы сиюсекундно испарялись из его головы. Давид проходит к микрофонной стойке, вяло кидая «привет» остальным. — Привет, Дами. — Томас натягивает напряженную полу — улыбку, делая вид, что его вся сложившаяся ситуация не раздражала. — Привет. — холодный и до боли знакомый голос режет слух Давида, заставляя того на секунду осечься, так, будто бы по разбитым чувствам что — то все еще больно режет. Дамиано напряженно сглатывает — он ничего больше не говорит, ведь отныне между Давидом и одним определенным участником группы, отношения были далеко не сахарными. Они не разговаривали, они делали вид, что обоим друг на друга наплевать, пусть каждый в глубине души знал, что поступал неправильно. — Ты сегодня не пил? Надо же. — Давид знал эту холодную, натянутую ухмылку, прекрасно понимал, почему обладатель этого холодного голоса так насмешливо и холодно пытается подцепить его на крючок. — Можешь не удивляться. Я не пью уже около недели. — отвечает Дамиано так же резко и рвано, в тон грубой усмешке. — Тебе еще учиться и учиться, Дамиано. Например, научись не пить перед концертами, перед… — Можно подумать, что я тебе лично делаю плохо. — обрывает его на половине фразы, — Ты должен радоваться. Иначе, наши многоуважаемые фанаты не обожали бы нас. Они не любят, когда их кумиры пребывают в депрессии, знаешь ли. — Наши фанаты — не только твоя заслуга. — Но и не твоя. — рявкает в ответ Давид, раздраженно обратив взгляд в сторону барабанной установки. — Общая. — нагло кивают ему в ответ. — Да что ты. Обошлись бы и без тебя, не обольщайся. — Не обошлись бы. — Ого, не знал, что ты стал таким наглым и самоуверенным. — Учусь у тебя. — Правильно, учись у профессионалов, мальчик. — Профессионалов — алкоголиков? — Тебе завидно что — ли? Не переживай, можешь бухать сколько тебе угодно, я разрешаю. — У меня есть достоинство, Давид. — Ты делаешь вид, что оно у тебя есть. На самом деле, ты бесхарактерная тряпка. — выплевывает Давид, прекрасно понимая, что еще секунда, и может произойти грубая ссора. — Я хотя — бы не… — А ну — ка прекратите! — осекает их Вик, возмущенно глядя то на одного, то на другого. — Ну что вы в самом деле?! — поддерживает ее все это время молчавший Томас, — Вы же взрослые люди, а ведете себя как дети! Ссоры на ровном месте, последние пару дней же все было в порядке, что вы опять начинаете?! — Это он начал. — ворчит Дамиано, настраивая микрофонную стойку. — Дамиано! — осекает его Вик, но Давид лишь только еле слышно рычит — он ненавидел такие ситуации, ненавидел ссорится с ним, ненавидел, когда Вик или Томас отчитывали его. — Нет, так невозможно работать. — заключает Вик, заметив, как спорившие все еще пронизывают друг друга ненавидящими взглядами, — Мы же предупреждали вас обоих о том, что может произойти, еще несколько лет назад. Вы оба ответили, что ничего плохого не натворите. Было такое? Было. Мы договорились, что чтобы не было, вы не будете осложнять отношения в группе и мешать работе, был такой договор? Был. Я не могу понять, мне нужно каждый день вам это напоминать?! — Это было давно, Вик. Теперь все изменилось. — кидает Дамиано, — Не отнимайте мое время, давайте уже побыстрее закончим с репетицией. У Джо сегодня выступление в честь феминистических императивов. Вик еще несколько секунд долго смотрит на Дамиано в упор, пытаясь каким — то образом его упрекнуть, но получается у нее не очень успешно — Давид в произошедшем не чувствует и доли своей вины. Репетиция начинается на напряженных нотах, и Дамиано старается не обращать на это внимание — но Господи, во что их маленькая дружная семья превратилась?.. Группа трещала по швам — отношения сильно накалялись, да и дружба уже вовсе не напоминала таковую. Дамиано начал избегать друзей всей своей жизни — отныне он появлялся только на репетициях, концертах и встречах, сугубо связанных с работой. Отныне ничего личного их практически не связывало, и от этого становилось не по себе — ведь Давид знал, что роднее этих троих, ну или по крайней мере, двоих, у него совсем нет. Солист перегадил отношения в группе настолько, что казалось, что они друг другу чужие. Дамиано начинает надоедать и его карьера — слишком много людей, слишком много работы, слишком много желающих получить его энергию. Фанаты жаждали его счастья, они хотели видеть его веселым, заводным, игривым и горячим. Одним словом, безумным. Таким, каковым он был большую часть своей жизни. С приходом в его жизнь перемен, былой пыл потух внутри Дамиано. Было сложно натягивать улыбку на лицо, было сложно делать вид, что в его душе все в порядке. Было сложно казаться тем, кем уже несколько лет не являлся. Это убивало его изнутри, это не могло дать ему покоя — он больше не тот гиперактивный лидер звездной группы, отныне, он чувствовал себя неудачником, даже несмотря на то, какие массы его обожали. Проблема заключалась в том, что массы любили «прошлого» Дамиано — справляющегося с любыми сложностями и нагрузками, заводного и энергичного. «Новый» — депрессивный, апатичный и грубый был никому к чертовой матери не нужен. Он стал скучным, бесконечно скучным, а ведь скучный артист — уже и не артист вовсе. Потому ему и приходилось играть. Играть в счастье и делать вид, что внутри его не рвет и не мечет ураган противоположных друг другу чувств. Делать вид, играть свою успешную роль — роль горячего красавчика, пылкого и жаркого, заражающего весь мир своей непередаваемой энергией. Актером Дамиано был таким себе — он был всего лишь обычным человеком, с обычными, человеческими мыслями, проблемами и болью. Было сложно показывать себя таким, каковым он на самом деле не являлся. Тогда на помощь приходил алкоголь. Алкоголь помогал Дамиано забыться и чувствовать себя расслабленным, не наигранным, одним словом, намного более счастливым. Давид забывал о своих проблемах, когда опрокидывал в себя несколько стопок терпкой текилы, а потом веселился так, словно за последние пару лет ничего не произошло. Ощущение складывалось такое, что еще немного, и Дамиано сопьется от такого жизненного расклада, но пока что, пил только ради благого дела — ради работы и сохранности небольшого коллектива его группы. Потому ему никто особо и не запрещал — ведь лучше так, чем падение популярности всей группы, позор, а за ним и упадок, а потом распад группы и бесконечное одиночество. Безусловно, выгоднее было пить — потому Давид и пил, так, словно это как — то могло решить все его проблемы разом. Дамиано и припомнить не мог, когда он последний раз был на сцене не поддатым — безусловно, в стельку пьяным его еще никто не видел, но немного, для легкости в голове и настроения он все же пил, ведь у каждого своя мера. Давид забывал о том, как больно ноет сердце и о том, насколько моральное одиночество отягощает его — в его голове было пусто и весело, когда он выходил на сцену — он не помнил и не осознавал, что вытворял, что говорил и что учинял. Случалось даже такое, что на следующий день после концерта, он даже не помнил, что делал на сцене — и глядя на видео, записанные фанатами «на память», был в небольшом шоке — ведь невозможно быть настолько пьяным на собственном же концерте, чтобы ничего из этого не помнить, так ведь?.. Дамиано знал, что это неправильно, Дамиано знал, что это бессовестно и лицемерно, вредно для его здоровья и в целом — то не очень честно, но было и ему до этого дело — ведь все, что его сейчас волновало — это только одна, насущная мысль. «Я так по тебе скучаю.» — проносилось в его голове раз за разом, — «Я ведь все еще люблю тебя.»