Ritornane.

Репетиция закончилась около часа назад, но Дамиано не спешил ехать домой – ведь там его ждало одиночество и кампания Джо, насчет которой у Давида были сомнения – она, скорее всего, не оставит его в покое. Дамиано оглядывает помещение студии – оно успело опустеть за последние полчаса, ведь остальные участники группы уже уехали, и единственным человеком, пребывавшим там, остался только солист. Холодный воздух и совсем мелкие капельки дождя залетали в открытое окно, тускло освещавшее комнату серым светом закрытого под густым слоем туч, неба, ветер обдавал руки и лицо Дамиано неприятной прохладой, но тот не обращает внимания – он растянулся на полу, глядя пустым взглядом в белый потолок, раскидав конечности в стороны. Под спиной и головой ощущался жесткий паркет – он тоже был холодным, но Давида это не заботило – лучше бы простудится, лучше бы умереть. Пол издает тихий скрип, когда Дамиано все же предпринимает попытку присесть – и слои его одежды тихо шуршат, разрезая протяжную тишину – в комнате не было ни единого звука. Солист замечает, что Виктория, уезжая, забыла свою любимую помаду – она лежала на небольшом журнальном столике. Давид облизывает свои пересохшие губы – а ведь когда – то и он любил красить губы яркой помадой, а потом оставлять красные следы поцелуев на чьем – то красивом лице. Перед глазами снова предстает его облик – его смуглая кожа, усыпанная родинками, и рваные следы губ Дамиано – яркие, красные, кричащие о том, что у этого человека есть свой хозяин, своя вторая половинка. Перед глазами снова те самые зацелованные, испачканные помадой губы, убранные назад, волосы, и легкая улыбка. Приопущенные, черные ресницы, а потом, когда он поднимает взгляд – влюбленные, глубокие, полные заботы глаза. Он смеется, смеется, подобно иллюзии, галлюцинации, минутной слабости, и говорит сквозь улыбку: «- Я тебя обожаю!» - проносится в голове Дамиано раз за разом, и он насильно закрывает глаза – зачем он только об этом вспомнил?.. Он трет лицо обеими руками – это всего лишь воспоминание, это всего лишь момент его жизни, почему же так, черт возьми, больно?.. - Сученыш. – тихо шепчет Давид, вспоминая его. Дамиано встает с холодного пола, пробегая взглядом по белым стенам студии. Он заостряет внимание на черных, крупных колонках, а потом и на крупном, напольном барабане – бочке. Черного цвета, огромный, издающий гулкие, запертые звуки – основа барабанной установки. Как там он про нее говорил?.. Даже сложно вспомнить, только в голове и звучало его мягкое, картавое, забавное слово, повторяемое им раз за разом - «bass drum». Дамиано подходит к знакомому инструменту, смотрит на знакомую ему вот уже несколько лет, установку, и на лице его невольно появляется улыбка. Улыбка сквозь слезы. Он проводит двумя пальцами по ошарпанному, покрытому металлическим напылением, обручу одного из передних барабанов – краска в некоторых местах совсем слезла, установка донельзя заезженная, но исправно работавшая несколько лет изо дня в день. Давид помнил, что они творили здесь раньше. Перед его глазами встает один, определенный момент – это смущает, давит камнем на душу и заставляет сердце в груди трепыхаться – ведь когда – то, касаясь этого металла, Дамиано был счастлив и любим. Он протяжно, беззвучно вздыхает – на его губах снова фантомом ощущается почти забытый вкус чужих, любимых – терпкие, вишневые сигареты и одурманивающий запах парфюма – Давид узнал бы его из тысячи. Солист обходит установку медленными шагами, и садится на стул – непривычно было сидеть в окружении преклонившихся перед ним барабанов – они знали своего покровителя. Давид тянется к оставленным на полу, барабанным палочкам – гладким, из светлого дерева, а ведь еще около часа назад, они были в руках у него. Дамиано крутит их в своих руках – он совсем ничего не помнил, что он ему говорил, он даже не помнил, где у них верх, а где низ. Давид берет одну палочку в руку, осторожно стукая по одному из передних барабанов – из памяти вылетело, как они назывались, но они издавали более мягкие звуки. Второй повторяет тоже самое – на ритм совсем не похоже, просто игра, ностальгия по былым временам. Он стучит чуть быстрее и громче – звуки раздаются по всему объему комнаты, наполняя ее непонятными звуками. Да черт возьми, а перед глазами все равно он, все равно его умелые руки… Дамиано замедляет неистовую партию, сводя звуки к нулю. - Ты неправильно палочки держишь. Бить надо внутренней стороной ладони, снизу. – неожиданно, знакомый голос разрезает воздух, все еще гудящий от недавних ударов по барабанам – Давид резко поднимает взгляд, отходя от своих насущных мыслей, - Так звуком проще управлять. В дверном проеме, Дамиано замечает его силуэт – в меру высокий, он облокачивался о дверной косяк – и как Давид его раньше не заметил?.. Он смотрит на него в упор – его взгляд безразличный, но не холодный, и его лицо не выдает ни единой эмоции – но солисту не привыкать видеть его вот таким. - Может быть, так? – предполагает Дамиано, пусть хотел задать и совсем другой вопрос, но эта идея сразу же его покидает – он пробует играть снова, но он снова качает головой. - Нет. – отрезает он, и неспешно подходит к барабанной установке – Давид следит за каждым его движением, за каждым шагом. Он останавливается в нескольких сантиметрах от Дамиано, и, преклонившись, берет руку вокалиста в свою – Давида дергает от прикосновения теплых рук, но он не спешит вырываться – так или иначе, ничего в этом странного не было. Он с легкой силой сжимает ее и направляет, когда производит первый удар – получившийся ровно и четко. Давид беззвучно усмехается – но уголки его губ остаются неподвижны. - Прости, что сел за установку. Знаю, что тебе это не нравится. – выдавливает из себя Дамиано, но, на удивление, тот не отпускает его руку, на секунду замолкая. - Ты ведь знаешь мои правила. – строго говорит он, Давид думает, что сейчас его из – за установки прогонят, - Я запрещаю прикасаться к своей установке всем. – говорит он железным голосом, ни на секунду не сменив металлического тона, - Кроме тебя. – добавляет он. - Кроме меня?.. – повторяет Дамиано, досадливо ухмыльнувшись, - Разве твои правила не изменились?.. - Не было причины их менять. – отрезают ему в ответ – это издевка, Давид знал это, но он промолчит – ведь любые возражения принесут с собой ссору, к которой Дамиано даже морально, пока не готов. Солист понуро кивает – и даже не смотрит на чужое выражение лица – глупо смотреть на неменяющийся ни на секунду, холод. Тишина воцаряется на несколько напряженных секунд – Дамиано чувствует тепло чужого тела рядом с собой, это было странно и необычно – он забыл, какого это, за несколько лет. - Можешь по тарелке ударить, если захочешь. – снова говорит строгих голос совсем рядом с ухом Давида, - Тебе раньше нравилось. - Ты прав. – говорит Дамиано, потянувшись к тарелке – и ее звонкий гул раздается по всему помещению, на несколько секунд оглушая солиста. Волны плавно расходятся по воздуху, тяжело давят на уши, и когда их шум рассеивается, в комнате воцаряется жестяная тишина. - Как ты? – внезапно спрашивает он, и Дамиано чувствует его холодный взгляд на своей щеке. - Нормально. – выдавливает из себя Давид, не поворачиваясь к нему, - Ты? - Пойдет. – отвечают ему, но почему – то, руку так и не отпускают. Их снова окружает тишина, она тяжело повисает между ними – но они привыкли к этому, даже несмотря на то, что в гулком молчании было неловко – каждый отныне думал о своем – о своих проблемах, о своей части вины в том, что между ними случилось.