Ritornane.

Настоящее время. - Стоп, стоп, стоп! – выкрикивает Виктория, в попытках перекричать звучащую по всей студии, музыку, - Стоп! Томас перестает играть феерическое соло, и барабаны тоже постепенно затихают – и, когда звуки постепенно рассеиваются в пространстве, Виктория приближается к усевшемуся на колонке, Давиду. - Дами, ты в порядке? – интересуется она, - Ты не заболел? Твой голос как сам не свой. - Нет, Вик, порядок. – отнекивается Дамиано, потирая переносицу и прикрывая глаза, - Устал. – добавляет он, наконец подняв взгляд к девушке, уловив ее озабоченное состояние, - Хочу курить. Давайте объявим перерыв. - Ты точно в порядке? – интересуется она еще раз, - И выглядишь ты как – то не важно – бледный какой – то, что ли… - Все хорошо, все в полном порядке. – повторяет Давид еще раз, дабы успокоить подругу, - я пойду покурить. Она еще раз внимательно всматривается в его лицо, пристально осматривая его на предмет отклонений – но Дамиано, в целях избежать ее странных подозрений, поднимается и следует к двери. Томас снимает гитару через шею, слышится звук барабанных палочек, уроненных на пол. Давид закрывает за собой дверь в студию, выходя в прохладный коридор – он собирался направится к дальнему балкону на этаже, чтобы покурить в одиночестве. Темный коридор был тихим и безлюдным - конечно, ведь по нему, зачастую, никто не разгуливал – это и было главным условием при подборе помещения для репетиций. Дамиано шумно вздыхает – и звук, собственный, полный некой досады и разочарования, отдается эхом от узких стен. В конце коридора, совсем тусклой лампочкой, горел вход на балкон – эдакий свет в конце тоннеля, в бессмысленной и лишенной смысла жизни, единственным спасением было только покурить, заставив голову наполниться сизым и до слез едким дымом. Каждый шаг по безлюдному месту отдается гулким стуком мягкой подошвы о плитку – Дамиано слышал каждое свое движение, что наводило его на странные мысли. Он знал этот коридор еще очень давно – здесь, они репетировали с самых их первых шагов – удобно, далеко от оживленного центра, неплохая акустика, а главное, без надобности никто не досаждает им каждую минуту каждого дня – а они знали яркий контраст, когда после репетиций, их с преогромным удовольствием встречали толпы фанатов, что для уставших и измотанных музыкантов, было не так уж и удобно. Они съезжали из маленькой студии около года назад – но вернулись уже через месяц, уставшие от постоянного внимания и многих других отвлекающих факторов. Застекленная дверь балкона, наконец, становится в поле зрения Дамиано более четкой – он знал каждый ее уголок, он помнил, какая на ощупь ее пластиковая, прохладная ручка. Он подходит к небольшой ступеньке – над ней горит одна – единственная, тусклая, белая лампочка. И, безусловно, по чистой случайности, по привычке, он повернет голову вправо, и перед его глазами предстанет оно. Нарисованное несколько долгих лет назад, стертое по краям, приписанное черным перманентным маркером, сердце, неаккуратное, нарисованное в спешке, неровное, но для Давида оно значило слишком много. А внутри две буквы – D + E – тоже написанные маркером, неровные буковки – вот только за двумя этими инициалами скрывалось нечто большее, чем простейший акт вандализма и настенного искусства – целая жизнь. Целая жизнь для Дамиано. Целое сердце. Дамиано проводит пальцем по стертым краям – он еще раз обводит сердцем две буквы, соединенные плюсом – две половинки одного сердца, два условия счастья в жизни, два самых влюбленных друг в друга, человека. Давид горько вздыхает – он прекрасно знает, что в этом неподражаемом дуэте, «D» — это он, а вроде бы, и совсем больше не он. Ему сложно осознавать, что тот, кого называли Дамиано тогда, и тот, кого зовут Дамиано сейчас – это один и тот же человек. Невозможно такого представить – это ведь было в прошлой жизни, так ведь?.. Сложно представить, что эти две буквы, заботливо обведенные в сердце, тогда, много лет назад, нарисовал именно он – пусть он помнил каждую эмоцию и каждое чувство, переполнявшее его в тот момент. А еще помнил, как его любимый человек дышал ему в макушку, обнимая со спины и сомкнув руки на его животе, помнил тепло его тела сзади, помнил, как тот тихонько хихикнул, увидев творение Давида, изображенное на белой стене, а потом резко прижал Дамиано все к той же стене, и целовал, целовал, целовал, ласкал его губы мелкими, неглубокими поцелуями, целовал возле губ, в щеки, оставляя свой прекрасный сигаретный, вишневый вкус после себя – а потом Давид обнимает его обеими руками, утыкается в плечо, и шепчет на ухо тому о любви, о том, насколько сильно его сердце полыхает от нее, такой жаркой и пылкой, впервые за всю его жизнь… Да черт возьми, есть в этом мире хоть что – то, что не будет напоминать Дамиано о пережитой боли, о тоске и тянущих, болезненных чувствах?.. Давид открывает дверь балкона и спешит удалится – а на губах снова вкус вишневых сигарет – Боже, за что такое наказание?.. Дамиано трет лицо обеими руками – неужели опять слезы, когда он только успел стать таким шатким и бесхарактерным, ведь так часто плакать, тем более Дамиано Давиду – уже даже перед собой самим стыдно. Он стискивает зубы, он глубоко дышит – нет, он не позволит себе снова заплакать, так нельзя, это уже слишком. Вот только обыскав карманы, пачки сигарет не находится – и он шепотом матерится – неужели придется снова возвращаться в студию, чтобы взять ее из кармана куртки?.. Но такового желания курить больше не было, пусть голова и оставалась свинцово – тяжелой. В последнее время Дамиано было немного не хорошо – всего последние пару дней. Он замечал за собой постоянные головокружения, бессонницу, гул, не переставающий стоять в ушах и частую тошноту, так еще и постоянный, хриплый кашель – складывалось такое ощущение, что он успел чем – то отравиться или заболеть. Вот только чем и когда?.. Вик была полностью права – Давид даже внешне перестал себя узнавать – он и в правду стал бледным, вокруг глаз легли серо – коричневые тени – а с таким видом переставал справляться тональный крем – и это странно, Дамиано вовсе не понимает, что с ним такое происходит – но он списывает свое состояние на переутомление, отсутствие сна и затяжную апатию, вкупе с постоянной работой. Он смотрит на собственные руки – они почему – то слегка подрагивают – раньше такого не было. Дамиано хмурится – в глазах начинает двоится, но он часто моргает – да, наверное, еще одна бессонная ночь – и он вполне сгодится для роли ожившего трупа. Дверь на балкон открывается с тихим скрипом, и Давид всем сердцем надеется увидеть в дверном проеме Томаса – с ним – то хоть можно было поговорить. Но, вопреки своим ожиданиям, оглянувшись, Дамиано замечает вовсе иной силуэт. Он вздыхает, намереваясь уйти – только сил двигаться пока не находит, потому вглядывается куда – то вдаль, вглубь густых, белых облаков. - Сигареты забыл?.. – интересуется голос рядом, и Дамиано боковым зрением видит, как совсем знакомая фигура появляется справа от него, как загорается пламя зажигалки, и этот самый человек рядом закуривает, выпуская изо рта первые клубочки сизого дыма. Воздух вокруг сиюсекундно наполняется горько – сладким запахом курева. Никотин, пепел, огонь, вперемешку с этим ужасным ароматизатором. Вишневым, черт возьми. Самым отвратительно – притягательным во всем чертовом мире. Тошнотно сладким, и до потягивания в скулах знакомым – Дамиано отчетливо знал его вкус, он узнал бы его запах из тысячи. - Да. – отвечает Дамиано спустя несколько секунд, но повернуться к нему так и не удосуживается – он не особо – то хотел с ним видится. - Бери. – Дамиано протягивают открытую пачку сигарет, и он, наконец, отрывается от созерцания вечного ничего. Он смотрит вглубь наполовину пустой пачки, на сигареты, и решает сам в своей голове – будет ли он курить эту сладкую гадость. - Ну уж нет, спасибо. – усмехается Давид, вот только ему вовсе не весело, - Эту вишневую прелесть оставь себе. Я такое не курю. - Ну а что же ты куришь? Свои любимые дорогие сигареты с прекрасным вкусом бензина?.. - Да, уж лучше предпочту их, чем эту дрянь. – отнекивается Дамиано – этот вкус уже два года стоял у него поперек горла. Рядом с ним усмехаются. Усмехается – он, один – единственный, так больше никто не умеет. - А раньше ты их любил. – говорит он с легкой издевкой. - А раньше, а раньше… - передразнивает его Дамиано, - Задрал со своими «а раньше». Много что раньше по – другому было. - Мы курили одни сигареты на двоих. – говорит тот уже более задумчиво, отстраненно, - Милое время было. - Ностальгатор хренов. – бурчит Давид, он прекрасно понимает, что ему пытаются действовать на нервы – но он не поддается, он игнорирует каждую двусмысленную фразочку. Затягивается небольшая пауза – складывается такое ощущение, что еще немного, и Дамиано будет слышать, как горит сигарета, и мелкие частички пепла осыпаются с самого ее кончика. - Что – то мне кажется, что ты не в порядке. – внезапно говорит он через несколько секунд. - Тебе кажется. – отрезает Дамиано, даже не поворачивая головы в сторону… В сторону него. - Посмотри на меня. – просят его уже более твердо. - У меня все нормально. – повторяет Давид, но просьбы выполнять не хочет – сам прекрасно знает, что его вид вызовет много вопросов. - Посмотри на меня. – еще раз говорит он, но вот уже более требовательно. - Да что вы все ко мне прицепились?! – не выдерживает Дамиано, - То я бледный, то я выгляжу не важно, то еще что – то – за собой научитесь так следить, как все пытаетесь уследить за мной! - Посмотри. На. Меня. – голос рядом становится угрожающим и строгим, но Дамиано никак не ожидает, что в следующую секунду его резко возьмут за подбородок кончиками пальцев, и резко развернут к себе. - Итан! – неожиданно даже для самого себя, возмущенно выкрикивает Дамиано, но сиюсекундно осекается. Он не называл его по имени уже очень, очень давно. Он избегал произносить этого имени даже в собственных мыслях. Итан. Такое короткое, давно знакомое имя – оно крутится на языке каждый раз, когда его произносишь – такое маленькое слово из четырех букв, а его можно было даже говорить по разному – Итан, Этан или просто Эдгар. Ни с кем другим и язык не поворачивался это имя ассоциировать – пусть в Европе оно и было достаточно популярно. Давно пора признаться – человека напротив Дамиано зовут Итан. Итан черт его побери Торкио. Бывший парень Дамиано вот уже как несколько лет. Итан Торкио. Бог барабанной установки, жгучий парнишка латиноамериканской или бразильской внешности. Отныне широкоплечий и в меру подкачанный, со строгими чертами лица и черно – карими, кофейными глазами. По совместительству – еще и барабанщик Màneskin. - От тебя куревом за километр несет, может быть прекратишь курить так часто? – Дамиано даже забывает о том, что ему следует сопротивляться настойчивому сканированию, а Торкио уже успевает подсесть ему на нервы. - Да иди ты в задницу. – отмахивается Давид, но из крепкой хватки вырваться не получается – он не узнает силу и физические возможности Итана, ощущая себя рядом с ним беспомощным и слабым. На вид, тому было так легко удерживать Давида подобно добыче – он держал сигарету в зубах, он даже не подавлял сопротивления – и от этого Дамиано становится совсем не по себе. - Ты слишком часто куришь. Каждый перерыв, каждый раз, как у тебя выдается возможность. – снова твердят в ответ Дамиано, - Пачка в день, ты издеваешься, Давид! - Прекращай, Торкио, ты здесь не всеобщий родитель, я сам знаю, что мне делать! – Дамиано возмущается, в попытках извернуться, но за челюсть его берут уже более крепко и жестко – потому приходится успокоить нервные дергания и с долей ненависти посмотреть на Торкио в ответ. - Я буду против, если ты откинешься так когда – нибудь! - А я будут против, если ты будешь так со мной обращаться! Отпусти! – больше походит на нервный писк, чем на серьезные угрозы, но Давиду все же удается оторвать руку Торкио от себя – он терпеть не мог близкого физического контакта с этим человеком – это приносило ему только триггерические ощущения. - Я вообще – то о тебе забочусь! – упрекает его Итан, снова отворачиваясь, так, словно ничего еще секунду назад, не творил. - Огромное спасибо, какой ты великодушный! Может быть, ты лучше начнешь заботиться о себе?! О себе, о своей жизни, о своем паршивом характере, не думаешь, что это было бы намного более эффективно?! – не выносит этих упреков Давид, - Что ты ко мне прицепился?! Что тебе от меня надо?! - Мне всего – лишь надо, чтобы ты так когда – нибудь не подох от своей придури! - Не подохну, можешь не переживать, а подохну – тебе – то какое дело?! – не останавливается Дамиано, пусть и прекрасно знает, что в данному случае, Торкио был бы единственным, которому на «подыхание» Дамиано было бы не все равно. - Начнем с того, что у нас одна группа на двоих, и ты там, между прочим, фронтмен. – строго и отрывисто говорит Итан, продолжая докуривать, уже вовсе не глядя на Давида – из чистого принципа, - А во – вторых… - Я спою перед тем, как сдохнуть, не переживай ты так! – перебивает его Дамиано. Торкио резко замолкает, глядя в одну точку, больше не говоря ни слова, пока гнев Дамиано за секунду проходит, не оставляя и малейшего следа за собой. Давид смотрит на него, и почему – то замирает – что – то в глубине его сердца отдается потягивающей, ноющей болью, когда он видит перед собой чужой профиль. Он знал Итана всего наизусть – каждую частичку его лица, тела, и его сердце замирало каждый раз, когда он вновь видел его. Черные, длинные, смоляные волосы, гладкие, Дамиано отчетливо знает, как чудесно они пахнут, какие они прекрасные на ощупь, и как до чертиков приятно их заплетать. Дамиано знает каждую, малейшую деталь правильного лица Торкио – он бы с уверенностью мог сказать, где у того находятся мелкие родинки – он помнил их, помнил их губами – ведь целовал почти каждый день. Он знал Итана Торкио, он спокойно мог бы назвать его «своим» - только его собственный Итан, вот только судьба распорядилась иначе – и отныне, от добрых и теплых воспоминаний, Давиду еще сильнее хочется плакать – безудержно рыдать над тем, каким счастливым он был тогда. «Пожалуйста, вернись ко мне. Мне стало так тяжело без тебя. Умоляю, вернись, я готов продать целый мир ради того, чтобы ты снова вернулся ко мне.» - этого Дамиано никогда не скажет вслух, только сердце его так и продолжить ныть и тянуться к Торкио. Потому что он все еще любит. Все еще любит Итана всем своим сердцем, готовый прощать тому все, все, из – за чего, когда – то давно, и произошел распад – распад влюбленной пары, распад всего мира для Дамиано. Давид был повязан любить – и от этой любви чувствовал себя слабым и неполноценным. Он мог жить без Торкио – вот только его душа не могла, потому она умирала, каждый раз, когда он напоминал себе, что Итан больше не его, не с ним, отныне то, что было между ними – все до единого в прошлом. - Я бы тоже сдох, если бы с тобой что – то случилось. – внезапно говорит Торкио, спустя несколько секунд гробового молчания. Его голос остается таким же жестким и твердым, вот только Дамиано не успевает осмыслить то, что ему сказали. Он все еще смотрит на Итана – на частичку своей души, на свою единственную, вторую половинку, пока сердце его обливается горячей кровью, а к глазам подступают горькие слезы. Полу – прозрачная пелена начинает застилать его взор – хотя вроде бы, он еще не успел заплакать. Голова тяжелеет, скорее всего, это от слез – она словно наливается горячим свинцом, даже начиная немного кружится. То, что плохеет Дамиано совсем не от слез, он понимает слишком поздно – голова начинает сильно кружится, а в глазах неумолимо темнеть. - Итан! – только и успевает пискнуть он, чувствуя, что теряет равновесие, падая, подобно мягкой, набивной кукле. Он чувствует, как его успевают поймать сильные руки, и слышит, что – то отдаленное, подобное эху. - Дами! – голос Итана кажется далеким и постепенно затихающим, а глаза Дамиано застилает темный дым, а потом он и вовсе теряет и сотые доли сознания.