Черноперый поросенок

      Рокэ со злостью сжал исписанный клочок бумаги. Письмо, хотя для такого огрызка «письмо» название слишком громкое, жалобно зашуршало и прорвалось по линии сгиба.       — Квальдето цэра! Наглый кабан! — бессильно выругался он.       После всего, что этот идеалистичный идиот натворил, он смеет еще что-то от него требовать. Рокэ и так позволил Эгмонту с честью самоубиться об него. Так нет, неблагодарный хряк смеет просить его о «небольшой услуге». Леворукий бы ему такую услугу оказал. Герцог Алва устало прикрыл глаза, с силой провел ладонями от глаз к вискам. Как же достала эта головная боль. Как же достали эти ызарги Чести. Как же достало все! Накарябанные явно в спешке на клочке плохонькой бумажки строчки складывались в простую и однозначную просьбу. Слишком неудобную, слишком неприятную, слишком опасную, не дающую права отказаться просьбу-требование.

Последняя воля и желание приговоренного. Прошу, если осталось в вас хоть что-то человеческое, не дайте погибнуть моим детям. Эгмонт, Повелитель Скал — Рокэ, Повелителю Ветра.

      Наивный, наслушавшийся бредней о великой Талигойе, Раканах и Повелителях, пафосный дурак. Когда же они, наконец, закончатся? А раньше подумать он о своем выводке не мог? Как Окделлу вообще хватило мозгов согласиться на эту дуэль, Рокэ искренне не понимал. Но если бы Эгмонт дождался официального приговора, ни эта писулька, ни по всем правилам составленное завещание, ни пресловутое последнее желание его семью уже не спасли бы. Но сейчас герой Ренквахи, герцог Алва и, да, да, в конце концов, Повелитель Ветра может многое. Другое дело — надо ли ему оно. ***       — Да как вы смеете! — краснея от бессильной злости, возопил двенадцатилетний герцожонок Окделл.       — Я смею все, юноша, — безразличным тоном ответил Рокэ.       Оценивающе осмотрев поросенка, от чего тот стал вовсе багровым и запыхтел, как злобный ежик, мысленно добавил:       «Юноша — это я, конечно, погорячился. Обращение разве что на вырост, если вырастет».       Окончательно потеряв интерес к своей новой проблеме, герцог Алва кивнул своим кэналлийцам, чтобы паковали поросенка вместе с его багажом. С чуть брезгливым интересом осмотрел внутренний двор родового замка Окделлов.       Когда-то, слишком давно лет назад, он был произведением фортификационного искусства. Он был величествен и прекрасен своей строгой, в чем-то угрюмой красой. Величественной скалой, отличаясь от природных гигантов лишь четкостью форм и редкими, но искусными рельефами, он возвышался над Надором. Здесь проводили пышные балы и турниры. Сюда съезжались многочисленные вассалы рода Скал. Здесь кипела жизнь.       Сейчас от былого величия остались лишь рассыпающиеся на глазах толстые стены да выцветшие гобелены с затертыми лицами многих и многих поколений Окделлов. По мнению Рокэ, большинство из них с Эгмонтом во главе следовало бы предать забвению за варварское уничтожение этого каменного исполина. Добил замок именно не святой Эгмонт. С одержимостью фанатика он вкладывал огромные деньги в восстание, разоряя край и свою семью.       — Никуда я с вами не поеду! Вы. Вы. Вы убийца! Воплощение Леворукого! Вы. Вы. Вы не смеете! — из задумчивости Рокэ вырвал звонкий мальчишеский голос. Начинал свою тираду поросенок вполне грозно, а вот на последней фразе позорно сорвался в визжащий фальцет.       Первый Маршал устало поморщился. Дождался, пока пыхающий злобой, как чайник паром, мальчишка подбежит к нему и попробует грозно и уничижительно уставиться ему в глаза. Для своих лет Окделл был довольно рослым. Повелители Скал всегда отличались рыцарской статью. Но сверху вниз на Рокэ Окделл не смог бы посмотреть даже в прыжке. А вот Алва мог и не преминул воспользоваться своей возможностью.       Ворон привычно заломил бровь и свысока взглянул на визжащего у его ног поросенка. Мальчишка сопел. Мальчишка пыхтел. Мальчишка краснел и наливался злостью. Наконец, точка кипения была достигнута. Окделл с воплем обнажил маленький кинжальчик и ринулся на врага, метя сам не зная куда.       Рокэ неуловимым движением вывернул детскую кисть и надежно зафиксировал буйного порося. Игрушечный ножичек с жалобным лязгом звякнул о брусчатку. Соберано шикнул на напрягшихся кэналлийцев. Было бы от кого его спасать, в самом деле. Наклонился к самому уху глупого мальчишки и вкрадчивым, даже ласковым тоном, от которого покрывались ледяными мурашками боевые офицеры, прошептал:       — Сейчас, если вам, глупый мальчишка, дороги жизни вашей матушки и сестер, вы замолчите. Без истерик сядете в карету. И поедете туда, куда я вас повезу. Молча! Вы! Меня! Поняли?       Маленький Повелитель Скал как будто стал олицетворением своей стихии. Он напрягся, молча терпя боль в заломленной руке и старательно сдерживая слезы. Рокэ безжалостно повторил вопрос и чуть сильнее сжал детскую кисть:       — П-понял, — сквозь сжатые зубы выдавил мальчик.       — Идите и подберите свою зубочистку, — Ворон тут же разжал когти и выпустил поросенка на волю.       Окделл пошатнулся от неожиданности и едва не упал. Хлюпнул подозрительно покрасневшим носом. Подобрал кинжальчик, подаренный отцом на восьмилетие, и угрюмо побрел к карете.       Когда герой Ренквахи затребовал себе такую странную награду, больше смахивающую на наказание, кардинал Сильвестр выразил ему свои недоумение и недовольство. Весьма обтекаемо выразил. Когда стало ясно, что это не сиюминутная прихоть, а полноценная блажь герцога Алва, Дорак начал торговаться. Слишком лакомым куском был Надор, слишком неудобны Окделлы. Но когда Ворон выставил ультиматум, Сильвестр лишь тяжело вздохнул и предрек ему крупные неприятности с вепрячьим семейством. Рокэ с силой провел ладонями от глаз к вискам. Похоже, предсказание Дорака начало сбываться. Порадовать его, что ли, открытием пророческого дара?