Bulletproof without butter

      Вспоминая о недавнем обещании, данным самому себе, Ксавьер решил перестать контактировать с Тайлером вне рабочего контекста. Его лицо едва отошло после их последнего взаимодействия. Голова всё ещё систематически болела, что Торп не желал списывать на возможное сотрясение. Лечась парой неплотно забитых косяков, Ксавьер почти полностью забыл об учёбе, вызывая подозрения у учителей.       Очередной день в среднеобразовательной школе Джерико. Ни одного Тайлера Галпина на квадратный метр. Уже третий день. Торп злился бы, если мог. Но марихуанна вместе с дымом выпускала всё напряжение. Парень даже спокойно отреагировал на победу Уэнсдэй в художественном конкурсе. Более того, Ксавьер смог неиронично поздравить девушку, на что та отреагировала кивком. Торп боролся с желанием спросить о Тайлере, но к его удаче прозвенел звонок. Аддамс двинулась в сторону класса. Торп шагает в туалет и закрывается в дальней кабинке. Усаживаясь на крышку унитаза Ксавьер прижимает к себе колени и кладёт на них телефон. Гудки длятся непозволительно долго. Но вдруг они заканчиваются. — Я хочу увидеться… — жалобно произносит Торп, стараясь сдержать слёзный ком.             Через пару часов он уже был в парке, нервно подёргивая носками кроссовок. — Ну здравствуй, здоровяк, — слышит Ксавьер позади и улыбается. — Привет, мам, — он вскакивает и обнимает её, прижимая к груди. — Ты так вырос в интернате… Ненавижу себя, что мы так редко виделись. — Не нужно. У тебя ещё так много причин ненавидеть себя.       Они смеются и усаживаются на скамейку, преобнимая друг друга. — Ты моя маленькая язва. Отец бы с тобой не выжил. Хорошо, что право опекунства досталось мне. — Мне восемнадцать через неделю. У тебя есть целых семь дней быть лучшей в мире матерью. — Как я это только вынесу… — она оглядывает сына сощурившись, — как мать, я обязана спросить, на что это у тебя такая аллергия? — женщина коснулась припухших скул и брови сына, — на чьи-то кулаки?              Торп отмахивается, нарочито отворачивая голову. — Через неделю, боже… Как летит время. Ты наверное уже и встречаешься с кем-то.       Ксавьер качает головой, опустив уголки губ вниз. — Ну, хоть спишь? — Мам. — Ну, прости. — женщина коснулась плеча сына и приложилась к нему щекой, — Мне просто нужно было это как-то подвязать к… — Уже? — усмехается Ксавьер, вскинув брови. Женщина виновато кивает. Они оба рады этому внезапно возникшему родительскому дню. — Слушай, я развелась с твоим отцом, потому что он не уделял мне достаточно внимания. — И обанкротился. — Не без этого… Но, деньги для меня неважны.       Ксавьер удивлённо смотрит на неё. В это ему сложно было поверить. За всю любовь к роскоши, или хотя бы удобству, Торп был обязан именно матери. Роксолана взращивала в нём тягу к прекрасному с детства, надеясь, что сын будет соответствовать благородной фамилии семейства. — Не будь, как я, — покачала головой Торп, — Ты выходи за богатого, — она смеётся, — если твоя будущая жена будет миллиардершей, или, скажем… богатой хозяйкой дома моды, нам точно будет что обсудить. Вероятно потому, что мы будем ровесницами. Обещаю сдержаться и не увести её у тебя. — И какой же несчастный вовлёкся в твою ловушку? — спрашивает Ксавьер, понимая, что у матери уже появился новый ухажёр. — О! — Роксолана оживилась и ударяет сына ладонью по коленке, тот съёживается от боли. Мать точно попала по синяку, о котором даже не догадывалась, — я бы хотела вас познакомить лично. Ничего тебе не расскажу! Сама просто не очень в курсе… Мы вот-вот на днях познакомились. Толком ещё не знаем друг друга, но, кажется, он меня уже любит, — усмехнулась Роксолана и принялась подводить губы красной помадой.       Она смотрит на сына с надеждой на понимание. — А это главное. Запомни, мужчина всегда должен любить тебя больше, чем ты его. Твоя бабушка всегда мне так говорила. И просила передать её внучке. Она не могла знать, что у меня родится сын, что ж поделать…       Роксолана заметила, что сына что-то гложет, но боялась поговорить с ним об этом. Ксавьер всегда был довольно эмоционально закрыт, прикрываясь шутовской улыбкой и дюжиной шуток, прочитанных в интернете.       Ксавьер никогда не хотел вовлекать родителей в свои проблемы. Особенно мать. С детства он усвоил, что жизни людей делятся на сектора их собственной ответственности. И потому, уже в три года он сам пытался решить конфликтные ситуации в песочнице, после в подготовительной школе, затем в художественном классе. Но, где-то в возрасте четырнадцати лет, когда Роксолана и Себастьян начали всё больше ссориться и делить семейное имущество, Торп, незаметно для самого себя начал меняться.       Что-то сломалось в нём, когда он впервые услышал слово «развод» за семейным ужином. Который, неизбежно закончился скандалом, как бы Торп младший не пытался разрядить обстановку. — Я люблю твоего отца, милый. Правда люблю. Не могу не любить. Мы семья. Он часть моей жизни. Он тот, кто подарил мне тебя, — Роксолана прижалась к сыну, игнорируя его болезненное шипение, — и хоть он великий самодур и выскочка, только он и мог меня развеселить. До твоего рождения. — женщина подняла глаза на сына, — стоило тебе научиться говорить, я поняла, что от твоего папаши толку меньше, чем от кошелька в банкротстве. — Почему ты это говоришь? — хмурится Ксавьер. — Хочу чтобы ты знал. Это простые истины, которые сложно усвоить. Люди могут любить друг друга и так. После всего, что между ними происходит. Любовь изменяется. Но она не уходит.       Ксавьер задумчиво опускает глаза. — Если твой отец не задвинет обо мне такую же речь — тресни ему, как следует, — женщина берёт сына за руку и разглядывает его побитые костяшки, — вижу, это ты умеешь.