Я буду твоим последним воспоминанием.

Выйдя из палаты, Кирсанов поражённо замер. Несколько минут он просто смотрел на выбеленную дверь, напряжённо думая над словами маньяка. «Вы прекрасный!» — эта фраза эхом звучала в его голове. Почему Дмитрий произнёс это? Психически болен? Издевается? Или действительно так думает? Странно. У Кирсанова, разумеется, никогда не было комплексов по поводу внешности. В старшей школе и в институте на него обращали внимание, им восхищались — ещё бы, такой красавец. И интересовал он, к слову, далеко не только девушек. Хотя привлекал Павел не только этим. Он всегда был очень умным человеком. И с ним хотелось общаться. Но слова Перовского всё никак не давали ему покоя и явно не желали просто так идти из головы. Нужно было хорошо всё обдумать. — Как прошло? — раздался голос Городецкого. Павел развернулся и несколько раздражённо посмотрел в тёмно-голубые глаза следователя. Городецкий откровенно ему не нравился. Психиатр считал, что интерес Кирилла к давно уже закрытому делу Перовского чрезмерно велик. Видимо, у него есть личные причины ненавидеть маньяка. Но зачем тогда он здесь? Приговор уже приведён в исполнение — Дмитрий обречён всю оставшуюся жизнь провести в этой психбольнице. Неужели Городецкий хочет, в будущем, добиться пересмотра дела. Но, как бы там ни было, «вездесущность» Кирилла порядком раздражала Кирсанова, несмотря на то, что они были знакомы всего несколько часов. — Прекрасно, — сухо отозвался психиатр и направился в свой кабинет. Следователь последовал за ним. — Есть подозрения на какую-нибудь болезнь? — Нет, но, чтобы я мог со стопроцентной уверенностью это утверждать, необходимо сделать нейротест. — Что? — спросил Кирилл, останавливаясь. — Анализ крови, позволяющий выявить психические отклонения на ранней стадии, — устало пояснил Кирсанов. И, открывая свой кабинет, добавил: — Также неплохо было бы Перовскому пройти ещё парочку обследований, но об этом завтра. — А сейчас? — А сейчас отправляйтесь домой, уже очень поздно, — едва скрывая раздражение, произнёс психиатр. Явно уловив интонацию собеседника, мужчина кивнул и, едва заметно улыбнувшись, сказал: — До свидания, — он развернулся и направился на выход. — Надеюсь на обратное, — фыркнул Кирсанов, но следователь этого уже не услышал.

***

Ночь выдалась беспокойной. Кирсанова вновь мучал кошмар. Один и тот же, каждую ночь. Кошмар, в котором он, по каким-то неведомым причинам забравшийся на крышу, падает с высоты двенадцатого этажа, но не умирает. Точнее, его сердце уже не бьётся, но мозг всё ещё жив. Павел всё видел и слышал, но ничего не мог сделать. Он слышал крики прохожих и сирену скорой. Видел, как его пытались спасти при помощи дефибрилляции, но всё было тщетно. Он видел, как закрывают крышку гроба. Слышал, как его опускают в яму, и как земляные комья летят на крышку. Слышал и ничего не мог сделать. Психиатр вновь проснулся в холодном поту. Ему потребовалось несколько секунд на то, чтобы осознать, что это всё не имеет никакого отношения к реальности. Выдохнув, он провёл дрожащей рукой по волосам и, встав с постели, направился в ванную. Ворон в клетке тревожно каркнул и склонил голову набок, смотря на хозяина. — Нет ничего бесконечного, и это тоже когда-нибудь закончится. Так что тут, Макбет, ты не прав, — хрипло ответил ему Павел и скрылся за дверью. Включив холодную воду, он умылся, закрыв ладонями лицо. Вода стекала по локтям и капала в раковину, а психиатр всё держал руки у лица, стремясь окончательно прогнать сонливость. Удалось не сразу. Выпрямившись, он посмотрел на себя в зеркало. Просто стоял, не делая ни малейшего движения, и смотрел собственному отражению прямо в глаза. Кирсанов прекрасно знал природу своих кошмаров. Они начались после одного случая двадцать лет назад, в девяносто восьмом. Тогда, в июне, его и ещё четверых его знакомых похитил один странный тип. Он запер молодых людей в подвале и заставлял их принимать участие в разных играх. Это всё было похоже на знаменитую серию фильмов «Пила», первый фильм из которой выйдет только спустя пять лет. Маньяк издевался над своими жертвами. Устраивал им всевозможные испытания и запирал в комнатах, ценой выхода из которых была пролитая кровь кого-то из них. Видя страдания и страх своих «коллег по несчастью», Павел поставил перед собой условие, которое, впоследствии, стало его жизненным принципом — Я кто угодно, но не жертва. А если не жертва, то я и есть хищник. Это правило помогло ему выбраться и стать единственным, кто остался в живых. Безусловно, без травм не обошлось — в напоминание о тех страшных событиях у психиатра остался длинный шрам. На шее, сзади, вдоль позвоночника. Вынырнув из своих воспоминаний, Кирсанов тряхнул головой, приходя в себя, и вышел из ванной.

***

— Как чувствуете себя? Павел взял стул в углу комнаты и поставил его напротив койки Перовского, но садиться не стал. Бросил на него папку с историей болезни, а сам осторожно подошёл к маньяку. Тот лежал на койке, скрестив ноги и сложив руки на груди. Его тёмные глаза были закрыты, казалось, он спит. Но, услышав голос психиатра, резко распахнул глаза и улыбнулся, переведя поблёскивающий взгляд на стоящего напротив мужчину. — Всё чудесно, — ответил Дмитрий и плавно сел на кровати. — Правда, я ждал Вас вечером… — Мне уйти? — спросил Кирсанов, изгибая бровь. — Ни в коем случае! Наоборот, я рад, что Вы пришли раньше. — Вас совсем ничего не беспокоит? Перовский отрицательно покачал головой и улыбнулся чуть шире, но, несмотря на это, его улыбка была мрачной. Это выглядело очень странно. — Мне снится кошмар. Один и тот же, каждую ночь. И я никак не могу на это повлиять. Бесит, правда? — он наклонился к Павлу и внимательно, пристально посмотрел в его холодные глаза. — Почему Вы у меня это спрашиваете? — Вам же тоже снится кошмар, я прав? Кирсанов склонил голову набок, пристально смотря на маньяка в ответ. Он не удивился услышанному, прекрасно понимая, что считать Дмитрия человеком, который каким-то образом следит за ним — глупо. Это уже паранойя — полагать, что человек, пусть и психически больной, который заперт в психиатрической больнице, каким-то неведомым образом знает о тебе очень много, потому что следит за тобой. Всегда и везде, где бы ты ни был. В таком случае, его слова просто блеф. — Допустим. Откуда знаете? — совершенно спокойно поинтересовался Павел, продолжая прожигать собеседника взглядом. — А я не знаю, я предположил, — тот прикрыл глаза и перестал улыбаться. — Угадал, видимо. Психиатр промолчал. И тогда Перовский, пододвинувшись чуть ближе, накрыл лежащую на спинке кровати руку Кирсанова ладонью. Тот на такой жест отреагировал совершенно спокойно, очевидно, понимая, что бурная и откровенно негативная реакция может привести к ухудшению ситуации. Мужчина осторожно взял руку Павла в свою и, поднеся её к лицу, осторожно коснулся её губами. Оставив поцелуй-бабочку на бледной коже, он уткнулся носом в ладонь, вдыхая аромат дорогого парфюма. — Я хочу, чтобы Вы знали, что никакой, даже самый жуткий и изощрённый, кошмар не может длиться вечно. То же самое касается и наших с Вами страшных снов. Если Вы считаете, что мои кошмары мучают меня с тех пор, как я совершил своё последнее убийство — Вы ошибаетесь. Я и сам не знаю, почему они мне снятся. А почему Вы от них страдаете, мой милый друг? Что случилось с Вами? — произнёс маньяк, опаляя дыханием кожу. — Вам это действительно так важно? — Разумеется, — мягко сжимая ладонь Кирсанова, ответил он. — Как я могу быть с Вами искренен, если даже ничего о Вас не знаю? — Справедливо. — Так что же Вы скрываете, mon ange aux yeux celestes?