Наяву или во сне

Листья — это охвативший лес костёр, вырвавшийся из-под контроля, но не причиняющий боли. Их краски яркие, как витражи, только без религиозного бремени. Осень — это ни много ни мало встреча со смертью. Мне нравится смотреть на скелеты деревьев. Голые и беззащитные. Солнце уже садится, и вокруг холодает. Я оделся слишком легко, едва соображая, что на мне было, и теперь меня обжигает холодом там, где мою кожу лижет ветер. У реки шелестят высокие стебли, и моё сердце дрожит в унисон с ними, словно шепча мне: «Приляг на землю». Не то чтобы я хотел умереть, просто у меня мало планов на жизнь. У меня есть собаки, о которых нужно заботиться, лодочные моторы, которые нужно чинить, рыбалка, которой можно заняться, если мне захочется… вот примерно и всё. Все псы вдруг застывают на месте и дружно поворачивают морды к чему-то невидимому для меня. Герман с лаем бросается вглубь леса. Я кричу ему вернуться, но он меня игнорирует. Не желая, чтобы остальные побежали за ним, я собираю всю стаю и отвожу домой. Затем беру охотничье ружьё и спешу на поиски Германа. Терьеры часто склонны к бесстрашию, и Герман не исключение. За все эти годы я лишился не одного терьера из-за койотов. До меня доносится отдалённый лай — Герман забрался довольно глубоко в лес. Я пытаюсь его подозвать (безрезультатно) единственным словом, на которое он с хоть какой-то гарантией реагирует: — Вкусняшка! Я пробираюсь сквозь деревья к изгибу реки. Солнце уже нырнуло за горизонт, и в его угасающем свете всё вокруг кажется коричневым, рыжим и чёрным. Герман снова отрывисто лает, и я перевожу взгляд с него на берег. Герман схлестнулся с болезненного вида оленем. Я подхожу ближе и прищуриваюсь, потому что забыл очки. Этот олень необычно тёмного цвета, и он нагнул голову, словно подумывает ринуться в атаку. — Вкусняшка! — ору я. Олень поворачивается ко мне. Затем поднимается на дыбы, да так и остаётся в этой пугающе человеческой позе, уже вовсе не олень. Я успел подойти достаточно близко, чтобы разглядеть, что у него человеческое лицо. Его кожа тёмно-серая и безволосая, с серебристым блеском. У него худое, почти измождённое тело с длинными конечностями и внушительными когтями на пальцах. И серебряно-белые глаза. Мы таращимся друг на друга. Мне страшно, но это существо выглядит так необычно, что я не могу оторвать от него взгляда. Слегка наклонив голову, оно втягивает носом воздух, словно ловя мой запах. Затем чуть улыбается, и я по какой-то неведомой причине улыбаюсь в ответ. Когда оно наконец заговаривает, у него оказывается глубокий грудной голос. — Вкусняшка? Инстинкты берут надо мной верх, и я бросаюсь наутёк обратно к дому, не оглядываясь проверить, гонится ли оно следом. Уже открывая дверь, я слышу за спиной цокот когтей по деревянным ступенькам на крыльце и резко разворачиваюсь, но это оказывается всего лишь Герман, с опущенными к голове ушами и поджатым хвостом. Мы идём в дом, и я оставляю ружьё у двери, гадая, почему не сообразил наставить его на того монстра. «Монстра?» Разве он монстр? Это слишком уродливое слово для кого-то, наделённого столь сверхъестественной красотой. Заперев входную дверь и все окна, я гашу в доме свет, но оставляю зажжённой лампу на крыльце. Собаки успокаиваются и укладываются на пол. Я сажусь на кровать и жду. Может, то существо мне попросту привиделось? В последнее время я плохо сплю и не всегда вспоминаю поесть. За окном вырастает тень. Если это существо взобралось на ступеньки, оно проделало это бесшумно. Даже сквозь жалюзи его силуэт невозможно спутать с чем-либо другим. Происходящему нет логического объяснения. У меня на крыльце стоит человек-олень. Он звонит в дверной звонок. — Вкусняшка? Я почти смеюсь вслух, несмотря на то, что дрожу от страха. Моя дремлющая свора взрывается какофонией оглушительного лая. Я с трудом пытаюсь вспомнить, какое сегодня число. Может ли сегодня быть Хэллоуин? Может, это просто неимоверный чудак в странном костюме? Не смея пошевелиться, я молча жду. Лай потихоньку переходит в поскуливание. Человек-олень трижды стучится в мою дверь. Мягко, вежливо. — Вкусняшка?.. Его голос звучит просяще. Я медленно встаю и очень, очень осторожно, на цыпочках, крадусь к двери. В ней есть узкая стеклянная вставка, и я отчётливо вижу, как он стоит на свету, хотя он меня наверняка не видит. Он выглядит потерянно. — Ты голодный? — вырывается у меня, прежде чем я успеваю сообразить, что творю. Он снова улыбается. — Голодный. — Если я дам тебе твою вкусняшку, ты уйдёшь домой? Пожалуйста… Есть ли у него вообще дом, или нет, но он улыбается шире. Я вижу блеск его зубов. — Дай вкусняшку. Пожалуйста. Я иду на кухню и беру яблоко. Отклеиваю с него этикетку (искренне сомневаясь в своём психическом здоровье) и вытираю его кухонным полотенцем. Поскольку я не хочу, чтобы самые мелкие псы выскочили на улицу, то открываю окно, а не дверь. И дрожащей рукой протягиваю моему гостю яблоко. Он медленно берёт яблоко в одну руку, а мою кисть — во вторую, и неторопливо наклоняется, повернув голову, чтобы не поцарапать рогами ставни. Мне кажется, что он меня сейчас укусит, но я не пытаюсь вырваться. У меня перехватывает дыхание, когда вместо этого он мягко целует тыльную сторону моей ладони, после чего разжимает пальцы и спускается по ступенькам, чтобы раствориться в темноте. До меня доносится хруст надкусываемого яблока. Я закрываю и запираю окно, и возвращаюсь обратно на кровать. Я знаю, что диких животных лучше не кормить, не говоря уже об этом существе, кем бы оно ни было. Мне кажется, что я сделал что-то плохое, но моё сердце гулко колотится от восторга и я по-прежнему чувствую на руке тепло в том месте, где к ней прикоснулся человек-олень. Как бы уютно мне ни было в моём одиночестве, я надеюсь увидеть его снова.