Наяву или во сне

Прошло тринадцать дней с тех пор, как человек-олень проследовал за мной к моему дому. Я не пытался его тогда подманить. Всё получилось случайно, и я, не желая его дразнить, дал ему угощение, «вкусняшку», которую невольно пообещал. Он взял у меня из рук яблоко, вроде бы довольный, и больше не появлялся. Я этому рад, потому что не жажду снова пережить тот глубокий страх и незнакомый трепет, которые во мне всколыхнуло его присутствие. И в то же время я разочарован, потому что он явно очень непохож на других… Мне это знакомо. Я мысленно зову его «человек-олень», потому что не знаю ни его имени, ни к какому биологическому виду он на самом деле принадлежит (хотя мне кажется, что он не поддаётся таксономической классификации). Возможно, мне должно быть очевидным, что он — сверхъестественное существо, но я пытаюсь не терять связи с реальностью (хотя это было непросто ещё до его появления). Мне отчаянно хочется верить, что он — нечто большее, чем галлюцинация. Я предпочитаю не считать себя душевнобольным, но давно смирился с фактом, что являюсь психологически уязвимым. И мой лучший способ самозащиты — держаться подальше от людей. Может, я слишком уж самоизолировался и не замечаю, что потихоньку схожу с ума. Уже сошёл. Правда это или нет, но я считаю его реальным. Из соображений здравого смысла я стараюсь вести себя так, как положено нормальному человеку в такой ситуации. Хотя мне нравится гулять по ночам, я убедил себя оставаться после захода солнца дома. Пока светло, я веду себя более бдительно, регулярно поглядывая в сторону леса, чтобы просканировать окрестности во время работы над лодочным мотором. И держу под рукой ружьё, чтобы доказать ему (или себе), что я не беззащитен. Каким бы осторожным я ни был, бодрствуя, моё подсознание всегда изрядно меня контролировало — и человек-олень мне снится. По крайней мере, я думаю, что это сны. Двенадцать ночей я вижу его околачивающимся под моими окнами; молча наблюдающим и терпеливо ожидающим. На тринадцатую ночь мне снится нечто другое. Я в лесу, лежу голышом в высокой траве у ручья. Я не могу пошевелиться; моё тело тяжёлое, как камень. Через некоторое время человек-олень подходит ко мне и, присев на корточки, наклоняется к моему лицу, словно проверяя, что я в сознании и увижу происходящее. Затем он прижимается ртом к изгибу моей шеи под самым подбородком, и начинает меня лизать. Его неожиданно длинный язык, такой же тёмно-серый, как и остальная кожа, мягко, но настойчиво проходится по моему горлу, ключицам, углублению между рёбрами, тазовым костям… и до меня вдруг доходит, что он медленно меня поглощает, слой за слоем. Я могу всё это чувствовать, но знаю, что состою не из плоти и крови. Я — соляная глыба в форме человека. Хотя к тому времени, как он со мной заканчивает, я уже ничуть не напоминаю человеческую фигуру. Я просыпаюсь скользким от пота, чувствуя солёный привкус на губах и неожиданное томление в разных местах, которое меня слегка смущает. Наверное, это его ветвистые рога напомнили мне про оленей и соляные блоки, используемые охотниками, чтобы приманить добычу. Хотя его когти и острые зубы явно намекают на плотоядность. Встав с кровати, я распахиваю окно (напугав этим собак), чтобы обнаружить там непривычно тёплое ноябрьское утро. Бело-серый день, перевитый туманом, который приветствует и успокаивает моё смутное существование. Это хорошая погода для рыбалки, и я поддаюсь соблазну. Позаботившись о собаках и приняв душ, я одеваюсь, беру рыболовные снасти и иду в лес, оставив ружьё дома. Я направляюсь к ручью, туда, где впервые увидел человека-оленя, и по пояс забредаю в воду. Меня больше интересует возможность позволить своему разуму расслабиться, как леска в воде, чем перспектива что-нибудь поймать. Туман стелется над самой водой, клубясь и свиваясь в причудливые узоры, и я напрочь теряю счёт времени. Моё внимание становится таким же рассеянным, как мягкий утренний свет. Сначала мне кажется, что ко мне плывёт ветка, но она плывёт против течения. Я застываю, сообразив, что это пара ветвистых рогов, почти комически движущихся над водой. Мне кажется, что он смеётся над собственной скрытностью, нарочно позволяя мне себя увидеть. Рога останавливаются рядом со мной, и человек-олень элегантно поднимается во весь рост. У меня оглушительно колотится сердце, и я слышу собственный голос, говорящий: — Здравствуй. — Здравствуй, — отвечает он, и от его могильного тона у меня бегут мурашки по коже. До меня доходит, что теперь моя очередь что-то сказать. Таращась на стекающие по его голой груди капли воды, я выдавливаю: — Тебе не… холодно? — Не холодно. А тебе? Это простой вопрос, но ответ на него занимает у меня немало времени. Я дрожу от страха, а не от холода, но предпочёл бы ему в этом не признаваться. — Я в порядке. Он погружается в воду и позволяет течению отнести себя немного ниже. Я уже решаю, что он уходит, но он снова встаёт, совсем рядом с тем местом, куда я забросил поплавок. Чуть сгорбившись, он устремляет взгляд в воду и полностью застывает без движения. Я начинаю беспокоиться, что он стоит слишком близко к моей наживке; мне совершенно не хочется узнать, как он отреагирует, если я случайно подцеплю его на крючок. Смотав леску, я забрасываю наживку в другую сторону, ни на секунду не отрывая от него взгляда. Через несколько минут я замечаю еле заметное движение его гибких рук, а потом он поднимает над водой крупную рыбину. Аккуратно продырявленная за губу, она висит на когте его указательного пальца, в то время как коготь большого замыкает образовавшееся «кольцо», чтобы она не смогла освободиться. Подойдя ко мне, он протягивает мне свою добычу, держась чуть на расстоянии, словно сознательно не хочет вторгаться в моё личное пространство. Может, он учуял запах моего страха? — Ты голодный? — спрашивает он. — О… это мне? Спасибо. В ответ он вонзает коготь рыбе в мозг, быстро её таким образом убив. Затем отделяет жабры, предоставляя стечь крови. Гуманный метод, позволяющий сохранить вкусовые качества мяса. Нездорово впечатлённый, я завороженно смотрю на падающие в воду кровавые капли. Когда я открываю свою плетёную корзинку для рыбы, он кладёт туда свою рыбину и отплывает на прежнее место. Вскоре он ловит ещё одну рыбу. Я соглашаюсь взять и её, и он разделывается с ней тем же способом. Так продолжается ещё несколько часов, и я уже начинаю гадать, не пользуется ли он каким-то волшебством. Нас окружает туман, не пропуская ничего внутрь нашего с ним маленького мирка. Мои опасения, что он причинит мне вред, потихоньку тают по мере того, как он продолжает меня не убивать. Наконец мне удаётся поймать крапчатую форель, так что моя рыбацкая гордость сохранена. Он подходит ближе и внимательно смотрит, как я оглушаю форель рукояткой ножа, обескровливаю и кладу в корзинку, к этому времени уже настолько полную, что мне едва удаётся её закрыть. — Одному мне столько не съесть, — не подумав, бормочу я. Он улыбается и выжидающе смотрит на меня. Мне определённо стоит следить за своими словами. Но теперь, когда я его, вроде как, почти пригласил, мне кажется неправильным не сделать этого до конца. — Не хочешь зайти ко мне на ланч? — Спасибо. Идти рядом с ним оказывается странно, и не только потому, что он на полтора фута меня выше, полностью голый и не человек. Это странно, потому что мне уютно, словно я иду рядом с другом. Не то чтобы у меня был богатый опыт прогулок с друзьями. Когда мы подходим к моему дому, он останавливается во дворе и усаживается за старый стол для пикника, о наличии которого я уже успел позабыть. — Не нравится идея зайти внутрь? — спрашиваю я. — Не внутрь, пожалуйста. — Это из-за собак? — Собакам я не нравлюсь. — Извини, если Герман тебе тем вечером докучал. Он не знает, когда стоит отступить. — Герман в порядке. Это я ему докучал. А тебе докучал? — Нет. Может, немного меня напугал, поначалу. Я никогда не встречал никого похожего на тебя. Э-э... кстати, меня зовут Уилл. А как твоё имя? — Назови меня. — Что? — Назови моё имя. Он вздыхает. Не уверен, что это значит. Он явно меня понимает… и тем не менее, прокрутив мысленно в голове наши беседы, я замечаю, что его словарный запас ограничен только теми словами, которые произносил я сам, в том числе во время нашей первой встречи. Если это действительно так, мне нужно назвать его имя, чтобы он смог его повторить. У меня такое ощущение, будто я угодил в какую-то сказку. — Существует какое-то… правило или что-то в этом духе — насчёт того, что ты можешь и не можешь сказать? — Я могу сказать то, что сказал ты. — Почему? — Не знаю. — А если я произнесу отдельные буквы, ты сможешь составить из них слова? Как с доской «Уиджи»... «Да», «Нет», буквы от «А» до «Я» и так далее? — Я не могу произносить по буквам. В эту секунду у меня громко урчит в животе, и он добавляет: — Уилл голодный. Я смеюсь, бросив затею найти лазейку в неизвестном мне законе сверхъестественной лингвистики. — Я пойду приготовлю еду. Скоро вернусь. Хорошо? — Хорошо. Я переодеваюсь, потрошу рыбу и убираю в морозилку весь улов, кроме самого крупного окуня. Пластая его на филе и натирая специями, чтобы пожарить, я пытаюсь придумать для человека-оленя какое-то не слишком корявое прозвище. Разумеется, мне на ум приходят исключительно дурацкие или неприемлемые (или и то, и другое сразу) варианты: Колючка, Мистер Жилы, Когтяра, Серебрюс Ли... Может, Доу? На первое время могло бы подойти. Если только это не оскорбит его мужественности. Я стараюсь не думать о его мужественности. Когда рыба дожаривается до готовности, я делаю салат в качестве гарнира и беру столовые приборы, ещё одну тарелку, бутылку воды и рулон бумажных полотенец. Он сидит на том самом месте, где я его оставил, и сразу кладёт бумажное полотенце себе на колени. Я не удерживаюсь от улыбки. Он пользуется ножом и вилкой по-континентальному, и я усматриваю в этом доказательство, что он не является продуктом моего воображения: я никогда так не ем. Помимо этого, его застольные манеры лучше моих. Я напоминаю себе жевать с закрытым ртом. — Мне нравится, — заявляет он. Я глотаю, прежде чем ответить. — Это хорошо. Я не был уверен, что ты любишь есть. Или всё? — Всё. Начинает идти дождь, поначалу слабый. Я не обращаю на это внимания так долго, как только могу, но вскоре капли становятся больше и тяжелее, и у меня промокает одежда. Температура тоже изрядно снижается, и я начинаю по-настоящему мёрзнуть. Он смотрит на темнеющее небо, а затем на меня. — Уилл, иди внутрь, пожалуйста. Для тебя холодно. Его тону — строгому, но заботливому, невозможно не подчиниться. Я встаю, и он тоже поднимается из-за стола. Я толком не знаю что сказать. — Увидимся? — вырывается у меня в итоге. Он очень медленно наклоняется и неуверенно целует меня в щёку. Его близкое присутствие ошеломляет, и я застываю как вкопанный. Я чувствую, как у меня вспыхивает лицо, и слишком стесняюсь встретиться с ним взглядом, когда он отстраняется со словами «Увидимся». К тому времени, как ко мне возвращается контроль над собственными телом, он успевает исчезнуть. Мне бы хотелось знать, куда. Я хочу, чтобы он меня туда отвёл. Я хочу, чтобы у нас был следующий раз. Я принимаю горячую ванну, чтобы успокоить нервы, и, умиротворенный шорохом барабанящего по крыше дождя, снова проигрываю в голове подробности того, что можно считать нашим первым свиданием.