Наяву или во сне

Мы идём к его машине, чёрному «Бентли». Доктор Лектер подходит открыть для меня пассажирскую дверцу, но я успеваю сделать это первым и сажусь внутрь. Он приезжает в Балтимор, к красивому старому зданию. Несмотря на мой неизменный страх, я впечатлён комнатами, которые мы проходим. Мы оказываемся в помещении, судя по всему, служащем ему кабинетом и библиотекой. Здесь два кожаных кресла, большой письменный стол, камин и диван. Я описываю по комнате круг, не спеша заговорить с доктором и надеясь узнать о нём побольше через его интерьер.Тот элегантный, в тёмных тонах, хорошо продуманный и поддерживаемый в безупречном состоянии. Серые шторы прочерчены яркими кроваво-красными линиями. Остановившись, я впиваюсь взглядом в небольшую статую оленя с ветвистыми чёрными рогами. На её поверхности пляшут рыжие отблески. Обернувшись, я вижу, что доктор Лектер успел разжечь камин и теперь наблюдает за мной, сидя за столом в другом конце комнаты. После подземной парковки мы с ним не разговаривали. Я чувствую, что он ждёт, чтобы я проявил инициативу. Знакомое ощущение. — Я здесь уже бывал? — Несколько раз. — Я этого не помню. — Ты был нездоров. Я потихоньку подхожу поближе к нему. — Вы имеете в виду, помимо сломанной лодыжки, бессонницы, депрессии, ещё не установленного расстройства сна и пограничного алкоголизма? — Некоторые вещи из этого списка могут быть связаны с твоим состоянием. — Моим состоянием? — Анти-NMDA-рецепторный энцефалит. Воспаление мозга. Оно сказалось на твоей памяти. Я был твоим лечащим врачом. — Как долго? — Четыре месяца. У меня подкашиваются ноги. Я сажусь в одно из коричневых кожаных кресел рядом с его столом. Доктор Лектер остаётся на месте. — Объясните, пожалуйста, — прошу я. — Четыре месяца назад полиция нашла тебя бредущим ночью вдоль дороги неподалёку от твоего дома. Ты вёл себя бессвязно и взбудораженно. Обеспокоившись, что ты можешь находиться под влиянием каких-то веществ, тебя отвезли в ближайшую больницу. Твои анализы на наркотические вещества оказались отрицательными, и тебя оставили под наблюдением на сорок восемь часов. В течение этого времени твоё психическое состояние не улучшилось. Твоим первоначальным диагнозом был острый психоз. Тебе дали антипсихотические препараты, но они оказались неэффективными. Твой доктор проконсультировался со мной, и мы быстро пришли к верному диагнозу. Очень вскоре мне стало понятно, что больничная обстановка не способствует твоему выздоровлению, однако ты нуждался в круглосуточном уходе и регулярных поездках в больницу для медицинских процедур по лечению энцефалита. Мы не смогли установить, кто твои ближайшие родственники. Я договорился побыть твоим временным опекуном и забрал тебя к себе. — Сюда? — Да. — Это… Эм-м. Почему? — Меня крайне интересуют заболевания головного мозга. Твоё — довольно редкое. — Вы хотели меня поизучать. — Это была уникальная возможность. Наилучший способ лечения этого заболевания всё ещё разрабатывают. Я отвёз тебя на лечение в больницу Джонса Хопкинса. Ты постоянно настаивал, что должен позаботиться о своих собаках. На тот момент ты был не в состоянии этого делать, поэтому я нанял лично проверенного человека присмотреть за ними, пока ты не поправишься от самых тяжёлых проявлений своей болезни. Думаю, ты мало что помнишь о том периоде, если вообще хоть что-то помнишь. Я качаю головой. У меня по лицу текут слёзы, но я не удосуживаюсь их вытереть. — Я помню… как у меня поднималась температура где-то в середине августа. Я тогда думал, что это что-то погодное. Но то, что вы говорите… больница, пребывание здесь… я ничего из этого не помню. Сейчас, когда я пытаюсь порыться в памяти, я вообще ничего не помню за весь сентябрь и большую часть октября, до самого… «Рыжий цвет, яркий, как пламя. Листья стали другими. Герман помчался в лес. Там был Веточки, на берегу реки. Он мне улыбнулся». Доктор Лектер терпеливо ждёт, чтобы я продолжил. — А галлюцинации — это симптом? — Да. — Если так… не думаю, что я хоть сколько-то близок к выздоровлению. — Ты сейчас галлюцинируешь? Мне приходится собраться с силами, чтобы на него посмотреть. Из-за слёз его лицо кажется мне размытой маской, но он явно выглядит человеком. — Н-не прямо сейчас. Но это закончилось всего несколько дней назад. Доктор Лектер очень медленно огибает свой стол и подходит ко мне. Машинально напрягшись, я вжимаюсь в кресло и вцепляюсь в подлокотники. Коснувшись ладонью собственного лба, он самую малость подаётся ко мне. — Можно? Он хочет измерить мне температуру? — О… Хо-рошо. Он очень мягко кладёт ладонь мне на лоб. У него тёплые руки. — Хорошо, — констатирует он, и убирает ладонь. Затем он показывает на своё запястье. Он хочет измерить мне пульс. Я киваю. Осторожно взяв меня за запястье, доктор Лектер прижимает кончики пальцев к артерии. Хотя у него нет когтей, он двигается так, словно его руки — это оружие. — Хорошо, — повторяет он, и отпускает мою руку. После паузы он продолжает: — В последние несколько недель у тебя были провалы в памяти? — Не знаю. Он смотрит на мои разбитые, опухшие и окровавленные костяшки. — Ты с кем-то подрался? — Не с человеком. Он кивает. — Иди за мной, пожалуйста. Мягко, но настойчиво коснувшись моего локтя, он побуждает меня подняться и ведёт в столовую. Одна из здешних стен полностью уставлена рядами разнообразных растущих кулинарных трав. Подойдя к столу, доктор Лектер отодвигает для меня стул. Пока я разглядываю окружающий меня странный, но завораживающий декор, доктор выходит, чтобы тут же появиться с миской воды и маленькой чёрной сумкой. Сев наискосок от меня, он снова бережно берёт меня за запястье. Я позволяю ему погрузить мою правую кисть в воду. На этот раз он не спросил моего разрешения. Может, потому что думал, что я его не дам? Он очень аккуратно, по одной, промывает все ранки, проверяя каждый порез и каждую ссадину на наличие инородных тел. Затем достаёт из сумки рулончик марли и неспешно промокает насухо мою пострадавшую плоть. Смазав костяшки антибиотической мазью, он забинтовывает их ещё одной полоской марли, после чего переключает внимание на мою левую руку, повторяя весь процесс заново. От его действий у меня щиплет ссадины, но я рад физической боли, потому что она немного отвлекает от грызущего мой мозг ужаса. Пока он меня перевязывает, я не могу вымолвить ни слова, но когда и вторая моя кисть оказывается забинтованной, я спрашиваю: — Как долго я нахожусь вне вашего… прямого наблюдения? — Я вернул тебя домой на неделе Хэллоуина. Однако мой уход за тобой, хоть больше и не круглосуточный, продолжается до сих пор. Густо покраснев, я задаю следующий вопрос. — А вы случайно не… строили небольшой каменный домик в лесу, неподалёку от моего участка? — Я построил такой домик, да. — Но почему? Чтобы понаблюдать за мной в моей естественной среде? — Я хотел вернуть тебе возможность уединиться, но в то же время мне нужно было находиться поблизости. Я обустроил тот домик так, чтобы он немного напоминал мой собственный, в надежде, что он покажется тебе знакомым и будет тебя успокаивать, пусть даже на подсознательном уровне. — Разве у него не неудобное расположение? В смысле… вам же нужно было каждый раз переходить через ручей. — Немного ниже по течению есть мост. — О… Наверное, это тоже что-то новое. Доктор Лектер кивает. — Вы столько всего для меня сделали. Я что, действительно настолько вам… интересен? — спрашиваю я. — Да, Уилл. Интенсивность его профессионального любопытства заставляет меня почувствовать себя голым. Вообще-то, он наверняка видел меня голым в прямом смысле слова — учитывая, насколько я был не в себе. И, похоже, он полностью сосредоточился на моём случае, уделяя мне гораздо больше внимания, чем можно было бы ожидать от доктора. У меня нет причин в нём сомневаться. Но что, если я болен серьёзнее, чем он полагает? — Как вы думаете, что покажет исследование сна? — Мне нужно увидеть полный отчёт, включая необработанные данные, но насколько я понимаю, скорее всего речь идёт о ночных страхах или расстройстве REM-фазы сна. — Что значит это второе? — Попытки воспроизвести собственные кошмары. — А я могу агрессивно себя вести в таком состоянии? — Неумышленно. Если тебе приснится жестокий сон. Я закрываю лицо ладонями. — Доктор Лектер… всё, что я вам скажу… подпадает под закон о конфиденциальности, правда? — Всё, что мы с тобой обсуждаем, конфиденциально. Разве что ты начнёшь планировать причинить кому-то вред. Я качаю головой. Меня колотит дрожь и я не могу усидеть на месте. Поднявшись, я начинаю кружить по комнате, растирая собственные предплечья. — Давай вернёмся обратно в гостиную, — предлагает он. — Хочешь чаю? Или виски? — Да, пожалуйста, — бубню я и поворачиваю в коридор. В гостиной я сразу подхожу к разожжённому камину, хотя его пламя не помогает мне избавиться от холода внутри. Я смотрю на огонь, пока не раздаются шаги входящего в комнату доктора. Он протягивает мне прозрачную стеклянную чашку, полную янтарной жидкости, в которой виднеются палочка корицы и нашпигованный гвоздикой ломтик лимона. — Чай с виски, — сообщает доктор Лектер. Несмотря ни на что, это заставляет меня улыбнуться. — Спасибо, — говорю я, аккуратно беря у него чашку. Я делаю глоток. Это очень вкусный напиток. Сладкий, горячий и успокаивающий. Доктор Лектер снова ждёт, чтобы я заговорил первым. Медленно допив свой «чай», я подхожу к коричневым креслам, чтобы поставить пустую чашку на небольшой стеклянный столик. Я стою к доктору спиной, слегка касаясь пальцами кресельного подлокотника — чтобы на него опереться, если у меня вдруг закружится голова. Отчётливо осознавая каждый звук собственного голоса, я говорю: — Мне кажется… возможно, я кого-то убил… По-прежнему спокойным тоном, доктор Лектер интересуется: — Почему ты так думаешь? — Из-за этой REM-штуки… и некоторых моих… галлюцинаций. Иллюзий. Я… встречался с одним существом. Чудовищным и прекрасным. Он… похож на вас. Думаю, он ненастоящий… а я совершил нечто ужасное. — Он похож на меня? — У вас с ним одно лицо. Покосившись на статую оленя, я продолжаю: — Думаю, мой разум позаимствовал образы, которые я здесь видел… и ваше лицо… для этого… воплощения голода. — Какого рода голода? — К свободе. К близости. К кому-то, кто станет по мне скучать. Тот тип, которого я убил… он напомнил мне, что я слабый. Одинокий. Выдумал себе то волшебное существо, потому что не могу нормально общаться с людьми. После этого, думаю, у меня лопнуло терпение. — Я понимаю, почему ты расстроен, но нет никаких доказательств, что это сделал ты. Я поддерживал контакт с твоим адвокатом. Полиция переключилась на других подозреваемых. Твой адвокат сказала, что она оставляла тебе голосовые сообщения… ты их слушал? — Не за последние несколько дней. — Почему ты так уверен в своей виновности? — Потому что я чувствую себя виновным. — Ты этого не делал, — тихо говорит он. — Почему вы так в этом уверены? — Ты этого не делал, — повторяет он. Я вижу на стене перед собой его тень, сотканную языками пламени. Её ветвистые рога напоминают тёмный нимб. Я со свистом втягиваю воздух. — Веточки?.. — Да, Уилл? Я поворачиваюсь, чтобы встретиться с ним взглядом. Он выглядит, как доктор Лектер. У него открытое выражение лица и грустная улыбка. Он смотрит на меня, как на кого-то, кого любит. Я снова обретаю дар речи. — Почему на тебе этот человеческий костюм? — А это так? Я киваю. Он отводит взгляд, уставившись на ковёр у себя под ногами. Со сложным геометрическим узором, похожим на лабиринт. Мне вспоминается миф про Минотавра, рогатое существо, питающееся человеческой плотью. По-прежнему не глядя на меня, он подходит ближе. Вот и всё? Он меня наконец-то убьёт? Я падаю в кресло. Он садится во второе, напротив, отзеркаливая мою позу. Мы сидим и молчим. Мы сидим и молчим так долго, что мой острый страх ослабевает до некоего приемлемого уровня. Он по-прежнему позволяет мне брать инициативу и задавать ритм. Отдаёт мне как можно больше власти. — Для ясности… каким ещё было наше общение… помимо отношений между доктором и пациентом? Мы встречались? — Наши сеансы были необыкновенно интимными. Я вёл себя непрофессионально. Я нарушил границы отношений между доктором и пациентом. Извини. Я смеюсь. — «Непрофессионально»… Думаешь, меня это волнует? Это… самая меньшая из наших проблем. — Не переживай насчёт полиции. Они найдут своего подозреваемого. — Кто это? — Тебе ничего не грозит. — Кого ты подставил? — Кого-то, кто этого заслуживает. — По твоим меркам. — Думаю, ты бы со мной согласился. Это мой бывший пациент, признавшийся мне, что однажды он похитил и изнасиловал ребёнка. Он хотел, чтобы я помог ему избавиться от навязчивых фантазий, которые уже несколько раз доводили его до попыток покончить с собой. Он утверждал, будто поддался своим сексуальным порывам всего один раз, но обыскав его дом, я обнаружил там коллекцию домашних порнографических фильмов, на которых он совершал явно принудительные сексуальные акты с несовершеннолетними. «Ну ладно, это достаточно веское основание». — А как он связан с Бирком Макколи? — Они живут на расстоянии десяти миль друг от друга. У Бирка криминальное прошлое: кража со взломом. У него на компьютере, уже находящемся в полицейском участке, есть копия одного из упомянутых фильмов и набросок письма с вымогательствами. Полиция сообразит, что Бирк проник к подозреваемому домой, нашёл один из фильмов и решил его шантажировать. Окончательную версию письма найдут в доме подозреваемого, вместе со следами крови, которые позволят связать его с убийством Бирка. Конверт, в который Бирк положил твои деньги, окажется из того же письменного набора, что и шантажирующее письмо. Бирк надеялся использовать подозреваемого для оплаты своих долгов. Подозреваемый решил, что будет проще его убить. Он вернул своё видео — оригинальную копию, с отпечатками пальцев Бирка — и перепрятал получше, но во время обыска полиция всё равно найдёт его коллекцию. А если не найдёт, я дам им анонимную наводку. Перспектива отправиться в тюрьму в качестве убийцы и сама по себе достаточно пугающая, но сделать это в качестве педофила было бы попросту невыносимо, что и подтолкнёт моего пациента к суициду. — Ты уже проделывал такое раньше. — Некоторым людям лучше всего стать мясом для моего стола. Я делаю глубокий вдох. — Ты так поступил из-за того, как Бирк повёл себя со мной, но это… многовато усилий из-за небольшого проступка. — Я признаю, что действовал импульсивно. Я обнаружил, что, когда речь заходит о тебе, я не могу похвастаться своим привычным уровнем самоконтроля. Ты вызываешь у меня редкое сопереживание. — Ты говорил… что ты меня любишь? — Я действительно тебя люблю. — Будучи настолько серьёзно болен… я едва напоминал человека. Как ты мог влюбиться в не-человека? — Я тебя узнал. — Ты меня откуда-то знаешь? Я тебя не помню. Я даже не знаю, как тебя зовут. — Ганнибал. Мы никогда раньше не встречались. Тем не менее, я узнал тебя, как кого-то, кого хочу видеть в своём мире. — Ты понял, что сможешь на меня повлиять... вылепить из меня кого-то, кто тебя примет. Он всё ещё смотрит в мою сторону, но по мере осмысления моих слов меняется в лице. На мгновение его маска падает, и я вижу, что он искренне удивлён. Он что, не знает, насколько манипулятивен? — Несмотря на все мои знания и вмешательства, я никогда не мог полностью предсказать твои действия или хоть как-то тобой управлять. Я могу подкармливать гусеницу и нашёптывать ей что-то сквозь кокон, но то, что из него появится, следует собственной природе, которая выше моего понимания. Я касаюсь тыльной стороны своей ладони в том месте, где её впервые поцеловал человек-олень. Тот поцелуй напоминал благодарность. Жест своеобразного подчинения. Кто же этот человек, над которым у меня столько власти? Я смотрю на него. Его глаза отсвечивают красноватым цветом. Удерживая его взгляд, я позволяю себе охватить все мелочи. Великолепно сшитый на заказ костюм с сеткой кроваво-красных линий открыто намекает на опасность сквозь свою маску эксцентричного, но утончённого стиля. На гладкой коже его лица видны лучики вокруг глаз, говорящие о любви к наслаждениям, и нисходящие морщинки, выдающие печаль; не так глубоко спрятанную, как он, возможно, надеется. Всё, что он мне сказал — правда. В воздухе пахнет древесным дымом, но под ним можно разобрать запах одеколона с цитрусово-свежими верхними нотами и скрытыми тонами чего-то мускусного, животного, из-под которых пробиваются центральные ноты великолепной зелени. Запах сложного человека, загадочного и искреннего, словно дикая природа за ухоженным садом. Я чувствую его привкус на кончике языка, поселившийся у меня в желудке, словно целебный эликсир. Он хотел попробовать меня на вкус. Я тоже хотел попробовать его. Его прикосновения безопасные; осторожные, но уверенные. Он не хочет причинять мне вреда, несмотря на то, что может это сделать с жестокой точностью. У него успокаивающий голос. Он сам — спокойный и успокаивающий. Слова, которые он мне говорил, добрые, понимающие и уважительные. Он меня любит, а я люблю его. Я могу его видеть. Он прямо передо мной. Просто поначалу я влюбился в его тёмную сторону, только и всего. Что не делает это менее реальным. Качества, которые восхищали меня в нём тогда, восхищают меня и сейчас. — Почему я не помню тебя вот таким… в смысле доктором Ганнибалом Лектером? — С самого начала стало очевидным, что ты не доверяешь докторам. Из-за твоей чистой эмпатии, твой способ защититься — подозрительность. Диагноза, который мог бы тебя описать, не существует. — Или тебя. Лёгкая крошечная морщинка на его верхней губе исчезает, когда он улыбается. Я его порадовал. — Когда я представился тебе в качестве доктора, это лишь усилило твои паранойю и нервозность, вызванные болезнью. Ты отказывался со мной разговаривать или даже встречаться взглядом, и я решил попробовать другой подход. Мне стало известно, что твоё сердце — это ручей в лесу. Моя кожа покрывается мурашками. Не неприятными. У меня к нему есть ещё один неловкий вопрос. — Ты не наряжался при этом в некий очень странный костюм, правда? — Я одевался, как ты. Стал твоим зеркалом. И ты начал со мной беседовать, причём так, будто видел меня впервые. Твоя память тоже стремительно улучшалась. Что ты помнишь? — Я дал тебе яблоко. Мы вместе рыбачили и ели ланч за столом для пикника. А потом я… сломал лодыжку. — Я чувствую себя ответственным за то происшествие. Ты вряд ли побрёл бы в том направлении, если бы меня там не было. — Но ведь не ты спровоцировал мой лунатизм. Я помню… как почему-то ожидал увидеть тебя в больнице. — Я поехал за машиной скорой помощи, но, поскольку к этому времени я отказался от статуса твоего опекуна, мне не разрешили тебя увидеть. — О. А разве у тебя не было привилегий, как у моего лечащего врача? — Я также официально выписал тебя из-под своей опеки, учитывая наши изменившиеся отношения. Я хотел быть твоим другом и любовником, а не доктором. Мне хочется зарыться пальцами в его волосы, поцеловать его, обнять. Я неожиданно понимаю, что меня не ужасают его действия. Испытываемое мной чувство вины вызвано скорее пониманием, как меня это характеризует. Каким монстром это меня делает. Впрочем, если хоть немного похожим на него… так ли это плохо? Кто ещё смог бы понять одного из нас, кроме друг друга? Теперь мне ясно, что я хотел ему сказать, ожидая его в домике, в который он так и не вернулся. — Я никогда не стану просить тебя перестать следовать собственной природе. Извини, что угрожал тебе ножом. — Извинение принято. Извини, что я тебя шокировал. — Не шокировал. Я тогда уже знал правду. Просто занимался самоотрицанием. Я… странно себя чувствую, даже сейчас. — Дай себе время. — А оно у меня есть? У нашей истории есть продолжение? — Мне бы хотелось, чтобы было. — Мне тоже. Несколько секунд мы молча смотрим друг на друга, застыв без движения в своих креслах. А потом он спрашивает: — Разреши показать тебе остальную часть дома? Я киваю, как всегда нервно. Он показывает мне кухню, а затем (наблюдая за моей реакцией) подвал, в котором разделывает своих жертв. Поскольку я уже видел его погреб в лесном домике, я не удивлён. Он показывает мне садик на заднем дворе, полный высоких грядок. Потом мы снова возвращаемся в дом и поднимаемся на второй этаж. Он демонстративно распахивает передо мной каждую дверь, словно стремясь освободить все свои секреты. В его спальне, со стенами глубокого серо-голубого цвета, тоже установлен камин. Мы в ней не задерживаемся. Хотя мне очень хочется к нему прикоснуться, я нервничаю, поскольку он теперь выглядит так по-человечески. Я ещё сильнее, чем обычно, не уверен, как себя вести. Он приводит меня в просторную, похожую на зал, комнату с мраморным полом. И, подойдя к небольшому пианино, говорит: — Я хотел бы для тебя сыграть. — Прошу. Когда он начинает играть, я понимаю, что это не пианино, а клавесин. Кристально-чистые звуки отражаются от стен лёгким эхом. Я обхожу эту комнату по периметру, точно так же, как и предыдущие. Здесь тоже стоит камин, с коваными железными инструментами. Я кладу руку на кочергу. Ганнибал сидит ко мне спиной и я, наверное, мог бы раскроить ему череп, если бы захотел. Он мне доверяет. Я продолжаю свой обход, остановившись у одного из больших окон, чтобы выглянуть наружу. Сейчас три часа утра, рассвет ещё не скоро, и мы, существа ночи, счастливы здесь вдвоём. Ганнибал талантливый музыкант, вдобавок к остальным его умениям. Интересно, что он всё-таки во мне видит?.. Медленно, с оглушительно колотящимся сердцем, я подхожу к нему со спины. И, потянувшись через его плечо, подцепляю пальцем и развязываю узел его галстука. ~Fin~