Неустойчивые игры. Две ступени.

      6 мая. Девятнадцать дней до окончания школы (суббота).              Он открыл глаза, уставился перед собой расфокусированным взглядом. Майское солнце ласкало тёплыми лучами спину, от дуновения лёгкого ветра колыхалась и шуршала занавеска. Он бездумно лежал и рассматривал игру света на стене. Кошмар прошлой ночи накатывал на него постепенно. Он медленно и неизбежно выныривал из объятий тёмного забытья в кромешную реальность. Глаза расширились, пальцы сжали уголок подушки.       Как могло произойти то, что произошло?..       Он не понимал.       Они даже не были пьяны. Это двое просто заигрались. А он оказался против воли втянутым в их ненормальные странные игры.       Он попробовал пошевелиться, и тело ниже пояса прострелила незнакомая боль. Её сосредоточие скопилось в колечке растерзанных нежных тканей, в насильно растянутой круговой мышце. Он кое-как поднялся, сел на кровати. И его тут же замутило. Тошнота поднималась откуда-то из низа живота. Боль в заднице разрывала изнутри. Он поднялся на дрожащих ногах, оставляя на простыне свежие красные пятнышки крови вперемешку со вчерашними следами, запёкшимися в бордовые.       Его шатало и лихорадило. Он с трудом передвигался по дому, подрагивая от каждого шага, и даже не думал закинуть постельное бельё в стирку. Мать, отработав сутки, вернулась с работы к вечеру. Он встретил её растерянный и бледный, даже не понимая, как реагировать на произошедшее и что делать дальше. С одной стороны, он сам им позволил, с другой…       Почему он не сказал, что она дома. Потому что её не было. Почему он не соврал. Почему не сказал ничего. Почему он их не остановил. Как быть дальше. Как быть дальше. Как быть дальше.       Она, решив, что он болен, поспешила на кухню. Вскоре по квартире расползлись успокаивающие запахи домашней готовки, и от её присутствия в доме стало теплее. В спальню она не заглядывала. Постель не видела. А значит, всё в порядке. Семён просто слегка приболел. Перенапрягся на тренировке, продуло майским ветром по дороге. Вот так это выглядело со стороны. Он впихивал в себя припозднившийся ужин, солёный от слёз.       Постель свою он так и не поменял. А она так и не заглянула в его комнату.              8 мая. Восемнадцать дней до окончания школы (понедельник).              Он вяло бродил между тренажёрами, не зная, чем именно себя занять. После двух выходных, проведённых в этом болезненном оцепенении, он так и не смог заставить себя пойти в школу. А на вечерние тренировки пришёл не столько для того, чтобы заниматься, сколько для того, чтобы увидеть их. Разглядеть сквозь их непробиваемое безразличие хоть что-нибудь.       Спустя полчаса бесцельных скитаний по залу он всё же перешёл на беговую дорожку и оставшийся час просто шагал по ней. Шёл и шёл на одном и том же месте, по пути, который никуда не приведёт. Келлер и Луганов невозмутимо выполняли серии своих упражнений под его вопросительный ждущий взгляд. Оба делали вид, что ничего не произошло, но старательно отводили глаза. Только теперь напряжение между этими двумя зашкаливало как никогда прежде.       После душа он сидел на лавке в раздевалке уже одевшись и молча наблюдал за тем, как одевается Келлер, как член, терзавший его в ту ночь, скрывается за тонкой тканью боксёров. Артур под его пристальным взглядом, всё такой же невозмутимый и безразличный, принялся натягивать штаны.       – Что не так, Сёма? Ты весь какой-то затраханный, – Келлер скользнул по нему глазами, и его губы дрогнули в самодовольном смешке.       Семён вздрогнул, запустил руку в волосы, потёр висок, не зная, что вообще можно на это ответить. Он ждал, когда кто-нибудь из них с ним заговорит. Но теперь услышал только издевку.       – …я думал, что мой первый раз будет по пьяни на выпускном, – начал он, собираясь с мыслями. – Думал, это будет с какой-нибудь девчонкой с параллели, настолько стрёмной, что я не смогу с этим жить… – голос Семёна дрогнул. – Но, как оказалось, с этим жить ещё можно.       – Ты это к чему вообще? – Келлер подхватил футболку.       – Если тебе не говорят нет, это не значит, что тебе говорят да.       – К чему именно ты клонишь, Сёма? – Артур вынырнул из прорези горловины и бросил на него тревожный взгляд.       – Ты вообще понимаешь, что такое изнасилование? – бесцветно проговорил Семён, поднимая на него свои тёмные глаза. Пригвождающие не обвинением, не упреком, но желанием понять, почему всё это произошло, и взывающие взять за это ответственность.       – Ты чё несешь, Кружанский? Охренел?! – прошипел после секундной паузы Артур. Одернул футболку как-то слишком резко и шагнул к нему. Схватив за грудки, рывком поднял на ноги и впечатал в шкафчик.       – Ты же нам сам дал.       Келлер с минуту сверлил его диким взглядом, грохнул ладонью по дверце у его головы, оставив вмятину, и под этот лязгающий звон молча вылетел из раздевалки. Семён стоял так, парализованный, вбирая спиной отголоски вибраций в металлической поверхности. Потом сполз по шкафчику вниз и осел на пол. Сквозь вату в голове он слышал звук удаляющихся нервных шагов Артура, грохот, чьи-то голоса, снова шаги, уже обратно. Когда зашёл чем-то недовольный Диман и встретился с его стеклянным ошарашенным взглядом, то почему-то разозлился ещё больше и молча развернулся обратно.              Домой он шёл медленно, быть может, рассчитывая на то, что кто-то из них пройдет мимо. Хотя Келлера с его тачкой ожидать не стоило, к тому же с ним уже всё стало ясно. Но Луганов жил в той же стороне, через дорогу от его квартала. Они часто ходили домой вместе, когда после школы или тренировок сталкивались по пути. И могли бы столкнуться сейчас. В этот раз наедине. И тогда, возможно, что-то могло бы пойти по-другому. Но никто его не догнал.       Он плёлся по тёмной улице, по маршруту, которым ходил все последние три года, но всё, что помнил об этой дороге сейчас, так это их тихие шелестящие шаги за его спиной. Он снова и снова прокручивал в голове тот вечер, выискивая в памяти момент, в который мог бы всё изменить. Но сколько бы не менял одни воспоминания на другие, реальность оставалась непреклонной.       В квартире, как обычно, царила тишина. Она отсыпалась в своей комнате, собираясь уходить в суточную смену. Но тихо было не поэтому. Если бы она спросила, о чём говорят соседи, он не стал бы скрывать. Так же, как и не стал прятать своё постельное бельё, запачканное пятнами крови и пропахшее сексом. Он знал, она не спросит. Она никогда не спрашивала, только старательно делала вид, что ничего не происходит. Плохого – ничего.