Неустойчивые игры. Две ступени.

      Комнату заливал сумрачный свет фонаря. Диман обернулся на его слова и посмотрел как-то разочарованно. А потом молча прислонился к стене и потянул шнурок на спортивках, приглашая к действию. Семён не до конца понимая, что именно делает, подошёл к нему и опустился на колени. Снова его охватило чувство, что он не здесь, и происходит всё не с ним. Его руки сами потянулись к поясу Луганова и приспустили резинку штанов вместе с боксёрами.       Вот она. Та самая часть тела, которая входила в него бережно и раскачивала на волнах уже не боли. Или так только казалось после пыток Келлера. Семён вынимает его член из штанов, большой и пока ещё мягкий, но уже подрагивающий в его руках, пробегает пальцами по стволу, большим пальцем массирует под самой головкой и, подняв глаза на Димана, прикасается к нему губами. Сначала пробует, знакомится с ощущениями. Приоткрывает рот и скользит по головке кончиком языка, не отводя глаз от лица Луганова. Член в его руке начинает твердеть, он обводит головку языком, обхватывает губами совсем чуть-чуть, как в поцелуе, и его «чмок» мягко разносится по бетонному коробу. Он опускает глаза и берет глубже, сначала аккуратно, скользит губами и языком вперед. Потом обратно, вырывая из Димана первый стон. Совсем тихий, похожий на вздох. Повторяет всё снова, потом ещё раз, уже смелее, чуть сжимая губы на выходе. Челюсть с непривычки начинает болеть слишком быстро, но получается уже лучше. Скулы сводит, он отстраняется и тяжело сглатывает, облизывает мокрые губы, смотрит на Димана, потом снова продолжает. Делать всё одним только ртом становится тяжело, и он начинает помогать рукой. Диман дышит всё тяжелее, но старается глушить стоны. В какой-то момент Семён чувствует его напряжение и трепет во рту. Диман кончает. А он даже не думает о том, что его сперму нужно выплюнуть. Закончив, отстраняется и снова вытирает губы тыльной стороной ладони.       Никакого грохота рухнувших ступеней. Всё это было слишком естественно. Вот только непонятно для чего.       Диман, подтянув штаны, отошёл к окну, достал из кармана и прикурил сигарету и продолжал молчать, выпуская дым в ночной воздух. Семён так и остался сидеть на полу, теребя рыжие патлы и не зная, что делать. Он уже начал подниматься, чтобы тихо уйти, потому что просто не представлял, как быть дальше. Но в этот момент где-то внизу раздалось заунывное кошачье МЯЯЯЯУУУУ.       – Идём, – Диман выбросил окурок в окно и, пройдя мимо Семёна, скрылся в темноте подъезда.       Спускались они в полной тишине. Только под ногами хрустели обвалившиеся лохмотья бетона. Семён неторопливо шёл следом, обдумывая произошедшее. Он и сам не знал, чего ожидал от своего первого отсоса. Это было как… ну, это просто было и всё. Он даже не знал, почему на это решился. Он просто хотел сделать хоть что-нибудь, потому что боялся, что Диман не сделает ничего. И эта неопределённость так и продолжит на него давить, нервируя всё больше. Но теперь всё стало только сложнее, потому что Луганову это, кажется, не понравилось. Семён ещё больше замедлился на выходе из подъезда, борясь с желанием так и остаться здесь, в темноте и развалинах.       Диман ждал его на крыльце в полумраке козырька, с кошачьим силуэтом на руках. Его каре-зелёные глаза с тусклым отблеском фонарей казались магнитом. Ожидающим, зовущим. Семён, застывший на миг на последних ступенях, зачарованно подался навстречу, и Луганов свободной рукой обнял его за талию, притягивая к себе.       Кошачий мех тепло защекотал шею и ключицы. Полные губы Димана были мягкими и нежными. Такими же, как и в ту ночь. Но тогда они не касались его губ. Только всего остального тела. Диман углубил поцелуй, а рука его скользнула по вспотевшей спине Семёна. На улице было по-ночному прохладно, но тому вдруг стало очень жарко, в животе затрепетало нечто, неведомое ранее. И он задохнулся, опьянённый новым чувством, но был просто не в состоянии отстраниться, разорвать этот момент. Диман сам его разорвал, когда Семён болезненно вздохнул ему в губы. Луганов смотрел на него с таким спокойствием, что ему стало не по себе.       – Я пойду… – прохрипел Семён, неловко высвобождаясь из его объятий и отводя глаза. Этот поцелуй смутил его даже больше, чем отсос. Потому что нёс в себе настоящую близость.       – Я тебя провожу.       – Лучше не надо.       – Лови ты атмосферу, Кружанский.       – Слушай… я правда… – Семён развернулся, – ненавижу вкус сигарет… Да и запах тоже… – и поспешным шагом скрылся в темноте ночи, оставляя позади Димана, обнимающего свою кошку.              В голове шумела кровь. Он брёл через дворы, неспеша возвращаться домой.       Сегодня он впервые взял в рот. И первый поцелуй никак этого факта не возвысил. А значит, ещё одна ступень вниз.       Он завернул на детскую площадку и опустился на качели. Те заскрежетали под тяжестью его мыслей. Впрочем, не было никаких мыслей. Он даже не стал задаваться вопросами, что вообще это было и к чему приведёт. Просто качался взад-вперед под жалостливый скрип несмазанных креплений, потеряв счет времени.       – Привет, кисонька, кис-кис-кис, – раздалось внезапно невдалеке. Семён повернул голову рефлекторно, всё ещё пребывая в вакууме своего бездумья.       – Смотри, откликается!       – Лапочка-то какая! Рыженькая!       – Рыжик, скажи мяу! Скажи – МЯУ!!!        На него надвигалась группа из трёх парней. На вид они были постарше, судя по голосу – хорошо подвыпившие, а выражения лиц, с которыми они приближались, не предвещали ничего хорошего.       Семён решил, что кошек ему на сегодня довольно и, встав с качели, быстрым шагом пошёл в сторону своего двора.       – Не так быстро! ЭЙ!!! – раздался крик за его спиной. Тогда он, не раздумывая рванул вперёд.       Они догнали его уже у дома. Для пьяни они слишком хорошо бегали. Может быть, потому что их кренило в нужном направлении. Чья-то рука ухватилась за ворот его толстовки и дёрнула на себя. Семён налетел на того спиной, но тут же развернулся, и его кулак крепко прошёлся по чьей-то физиономии. Раздался вой, а его собственный лоб взорвался болью, и его повалили на землю три пары рук. Больше он ничего сделать не успел, только сжался в комок, сводя площадь для битья к минимуму. Всё, что было дальше, это бесчисленные удары кулаками по лицу, ногами по рёбрам и неиссякаемый поток матов. В какой-то момент им всё это надоело, и они просто ушли. Наверное, искать себе более покладистую кисоньку.       Семён ещё долго лежал на земле и смотрел немигающими глазами в звёздное холодное небо. Тело ныло глухой болью, по лицу струилась кровь, холод сковывал и снаружи, и изнутри. И всё это его успокаивало. Он подумал о том, что это самый его тёмный час перед рассветом.       Но он ошибался.