Неустойчивые игры. Две ступени.

      Окуст приехал вовремя, как и обещал. Когда Семён спустя час после звонка вышел из подъезда, его уже ждал этот обворожительный блондинчик во всём своём дьявольском великолепии. Со свежей укладкой, в отглаженном до лоснящихся лацканов новеньком чёрном костюме поверх обтягивающей футболки, тоже чёрной, в начищенных до блеска туфлях и кроваво-красной Киа Соренто за спиной.       Исчадие секса во плоти.       Семён двинулся к тачке, злорадно представляя этюд послепьянского пробуждения этого холеного чёрта. Но и это выглядело сексуально. Семён цыкнул сам на себя и снова скривился от боли в губе.       Лучась гордостью за свою красотку, Антон обогнул машину и распахнул перед ним дверь, приглашая его в начало весёленького вечера.       – Готов к шикарной пьянке, Кружанский? – Окуст весело оскалился. Проследив, чтобы Семён не дал дёру, захлопнул за ним дверцу и вернулся на водительское место.       – Чувствую себя дешёвкой, – пробурчал Семён, устраиваясь на переднем сиденье рядом с ним. Он уже жалел, что согласился. Пьянка в компании этого богатенького засранца и его дружков, ещё и в воскресенье. Но деваться было уже некуда. Антон, не давая ему шанса передумать, быстро завёл машину и повёз Кружанского на место своего будущего преступления.       Они мчались по вечереющему городу, громыхая басами ню-метала в динамиках. Семён уныло таращился в окно, думая о том, что это музыкальное сопровождение станет, пожалуй, единственным плюсом к предстоящему безобразию. Антон поглядывал на него, продолжая весело скалиться, и дымил сигаретой, окутывая его в облака табачного дыма и дорого парфюма.       Когда они зарулили в элитный новый райончик, у Семёна окончательно упало настроение. Ему хотелось выпрыгнуть из машины и сбежать сразу же, как только Антон припаркуется. Но когда это время настало, он выбрался из салона и вместо побега покорно проследовал за ним. Всё, что ему оставалось, это засунуть руки поглубже в карманы толстовки и постараться стать как можно незаметней.       Но оказалось, что он переживал напрасно. Как только они переступили порог чьей-то многокомнатной квартиры в дорогой новостройке, их оглушила музыка и пьяные вопли. Вечеринка была в уже самом разгаре. Потные тела давили друг друга в ритмичных танцах. Диваны и кресла были заняты гогочущими компаниями и сосущимися парочками. Семёна сразу обдало жаром и энергией этого взрывного бедлама. Кто-то, проходя мимо, впихнул ему в руки полный стакан с адской смесью, и он, не задумываясь, выпил всё до дна под одобрительную усмешку Антона. А потом ещё, и ещё.       Время незаметно завернуло его в петлю и поплыло, смазывая картинки. Он, выхватывая реальность мыльными фрагментами, обнаруживал себя то там, то здесь, с незнакомыми людьми, с которыми они в мгновенье оказывались друганами и сжимали друг друга в мужицких объятиях, то чьи-то руки хватали его за зад и мяли промежность, а губы скользили по открытым участкам тела. Он ощущал запахи пота, влажной кожи и духов, чью-то мягкую грудь в своих ладонях, сладкую помаду на губах.       Потом началась какая-то неразбериха. Кто-то, вцепившись в пояс его джинсов, пытался вернуть его штаны на место, почему-то оказавшиеся неприлично приспущенными, и куда-то его поволок, а Семён вяло заплетался в ногах, на ходу дёргая непослушной рукой собачку и пытаясь застегнуть молнию. Но он не протестовал, продолжая расслабленно плыть по течению этих бурлящих абстрактных волн и погружаясь в пьяную пучину всё глубже.       В какой-то момент они с Окустом оказались сидящими на диване и под дребезжание колонок пытались друг друга переорать.       – Громко здесь, говорю, – орал Антон ему на ухо. А Семён осоловело качал головой, давая понять, что ни хрена его не слышит. Тогда Окуст подхватил его упитое тело, закинул руку себе на плечо и поволок в самую дальнюю комнату. На что он тоже возражать не стал, потому что был уже не в состоянии.       Приглушённый свет настольной лампы, смягчённый тканью абажура, дребезжание басов в бетоне стен. Вопли и стоны соседних комнат. Шелест простыней под двумя телами. Руки уверенно и нагло проникают под его одежду, гладят ушибленные рёбра. Но боли нет. Только приятное ноющее чувство.        Ещё. Надави сильней.       И рука сжимает его отбитый бок. Его стон теряется в чужих губах. Чужой язык дерзко проникает в рот, сплетается с его языком, губы всасывают его губу, зубы рвут открытую рану. Бесконечно долгий поцелуй. Без просветов, без вдохов. Без слов.       Окс вскидывает голову, облизывает губы окровавленным языком. Во рту вкус железа. В штанах твёрдость металла. В глазах Окса дьявольские огни. Руки срывают с него одежду. Впиваются пальцами в рваный бок, вонзают ногти и по новой сдирают кожу. Его тело выгибается. От боли. От желания. Стон. Окс опускается чуть ниже. Его язык скользит медленно и напористо, губы вбирают струйки выступившей крови. А пальцы уже блуждают по телу. Поиск свежих ран. Создание новых. Пальцы снова и снова впиваются в гематомы. Вырывают стоны. Вырывают боль. Рвут в клочья. В кровь. Уже невозможно остановиться.       Слишком поздно. Слишком хорошо. Слишком по-пьяному.

***

      15 мая. Десять дней до окончания школы (понедельник).       Семён неохотно выныривал из небытия, пытаясь наконец остановить этот безумный перформанс дробленых снов. Солнце злорадно светило прямо в глаз, другой глаз утопал в подушке, а сама подушка – в слюне. Он еле оторвал лицо от кровати. Голова, будто примагниченная, липла обратно к горизонту и зверски раскалывалась. Он, ослеплённый солнечными лучами и болью, обнаружил себя голым, истерзанным, лежащим в чужой постели, перепачканной кровью из его разодранных ран.        Рукой, свисающей с кровати, нашарил у её подножья штаны. Но не помнил, когда успел их снять. Он вообще мало что помнил. А о том, что вчера происходило с того момента, как Окуст притащил его в спальню, даже думать не хотелось. Так же, как и том, почему он проснулся один, и куда делся этот чёрт-совратитель, превративший его за ночь в кровоточащую отбивную котлету.        Семён, глуша поток расплывчатых картинок-воспоминаний, мыча и кряхтя, подобрал с пола свою вчерашнюю мятую одежду, насквозь пропахшую запахами вечеринки, и в одних боксёрах поплёлся искать ванную. По дороге его кренило и шатало как корабль в шторм, а мачта в его голове скрежетала на все лады, но он удовлетворенно отметил, что страдает тут не один. По крайней мере, еще человек пять умирало с похмелья в кухне.       Спустя мучительно долгие минуты блужданий по чужим апартаментам он наконец набрёл на искомую комнату. И насколько было возможно вернул себе человеческий облик. Засунул тело под прохладный душ, подставив опухшее лицо с запёкшейся кровавой коркой под струи воды. И застонал от наслаждения. Хотел натереться гелем, но от одного его запаха начались спазмы в желудке. Кое-как переборов приступ тошноты, постоял ещё какое-то время под водой и, почувствовав первые проблески улучшений, наконец-то решился вылезти. Когда одевался, обнаружил, что футболка не его, и что, кажется, вчера в ней был Антон. Но и об этом думать не хотелось.       На кухне, потолкавшись вместе с остальными смутно знакомыми личностями, такими же помятыми и ни хрена не помнящими, выпил горячего крепкого кофе и, через силу запихав в себя хрустящие поджаристые тосты с латуком и моцареллой, вернул себе волю к жизни. Только после этого вспомнил, что нужно бы посмотреть на время, и тут его многострадальная голова заболела с новой силой.