Неустойчивые игры. Две ступени.

      Он на дрожащих ногах шёл подальше от школы, оставляя позади своего съехавшего с катушек Киллера и боясь представить, что будет, если Артур последует за ним в таком состоянии. От этих мыслей его шаг становился всё быстрее, пока не превратился в бег. Он бежал прочь до тех пор, пока дыхание совсем не сбилось, а сердце не начало подрагивать от аритмии. Только тогда он снова замедлился. Но так и не почувствовал себя в безопасности, в любую минуту ожидая, что Келлер его нагонит и прокатит лицом по асфальту. И это в лучшем случае.       Его скручивало пополам и ломало от ужаса. Больше всего он хотел подойти к Антону, а не сбегать от Артура, но если бы он это сделал, одним выжженным глазом бы всё не обошлось. А так всю ярость Келлера он теперь по крайней мере перенаправил на себя, она обрушится на него при следующей же встрече. И он боялся её представить.       Он чувствовал нервозный голод. Разверзшуюся бездну где-то внутри себя, где-то так глубоко, что он даже сам не смог бы туда заглянуть. Он на автомате шёл излюбленным маршрутом, шаг за шагом восстанавливая дыханье и продолжая вжимать голову в плечи от каждого громкого звука, молотом бьющего по его страху. По привычке зашёл за фастфудом и, сжимая в руке полный пакет еды, побрёл к заброшке, зная, что ни к чему из этого не притронется. От запаха пищи мутило.       Пробравшись сквозь дыру в рабице в родной острог, он устроился под пышной кроной солитера, бунтарски выросшего посреди двора. Это дерево на своем веку чего только не повидало, горделиво и одиноко возвышаясь над разбитыми бетонными коробами. Весь его ствол был истерзан ножевыми ранениями, сообщающими о том, кто плюс кто равно что. Или – кто есть кто. Или кто – ничто. И Семён каждый раз задавался вопросом, зачем резать по живому, когда можно зайти в любой из этих домов, в которых холсты для творчества были куда больше и изнывали от своей девственной чистоты.       Он выудил из пакета свертки, разложил на траве перед собой. Но этим и ограничился. Он чувствовал бездонный голод. Хотелось его утолить, но не хотелось есть. Его наполняло звенящее чувство тревоги. А перед глазами в зацикленном режиме крутились одни и те же картинки.       Окс… Килл… шипение плоти… запах палёного… тяжелая рука… мрак в голове… ярость Келлера… он покалечил Окса… ярость Келлера… шипящий глаз Окса… он покалечил Окса… Кил так просто покалечил Окса… а завтра уничтожит и его самого…       Семён запаковал остывающие свертки обратно в пакет, отодвинул подальше, туда, где удушающие запахи еды его не тревожили, не подбрасывали и не выворачивали пустой желудок. Порылся в сумке, достал общую тетрадь. Четверть листов так и осталась неисписанной. Он какое-то время бездумно чиркал в ней каракули, понятные только ему самому, пока та не закончилась. Потягивая газировку, почитал завалявшийся учебник не видя текста, а потом, так и не притронувшись к еде, задремал с книгой на лице. Его разбудил звон детских голосов. Семён, вырванный из мягкого пограничного омута, перевернулся на живот, подпёр голову рукой и в сонном оцепенении принялся наблюдать за детскими играми.       Две девочки лет шести и семи успели где-то поймать ящерицу. Поставили её перед срезом трубы старой дренажной системы. На поверхности все трубы были уже давно срезаны. Но их несложный лабиринт всё ещё ветвился под землей у самой поверхности, кое-где сквозь свежую траву проступая наружу. Ящерица юркнула внутрь, ища спасения в укрытии. Детишки с визгами забегали по двору в поисках других выходов, а те, что нашли засыпали песком и камнями. Оставили только один, самый первый и стали ждать. Но ящерица так и не вылезла. У ящерицы нет заднего хода. Всё, что ей оставалось – это ползти вперёд.       В замкнутом пространстве, в полной темноте, в полном одиночестве, до тех пор, пока она не наткнется на препятствие. И что тогда… Нет пути назад. Эти игры совсем не детские.       Он поднялся, залпом осушил остатки выдохшейся газировки, закинул пустой стакан в пакет с нетронутым фастфудом, подхватил сумку и напоследок решил оставить на знакомых стенах ещё пару своих мыслей.              СТРАХ РОЖДАЕТ БЕЗДЕЙСТВИЕ.       БЕЗДЕЙСТВИЕ РОЖДАЕТ БЕЗДНУ.       ГДЕ У ЭТОЙ БЕЗДНЫ ВЫХОД.       Семёна душило отчаяние. Он с остервенением выплёскивал его на холсты, подсвеченные багровыми закатными лучами в комнатушке заброшенного дома. Голод нарастал вместе с нервозным страхом, но аппетита всё не было. Солнце садилось неизбежно.       К тому времени, когда он решил вернуться домой, было уже темно. Ещё издалека у своего подъезда он приметил тёмный силуэт, который скользнул внутрь. Но Семён был так погружен в свои мысли, что не придал этому значения и вошёл следом. И тут же вздрогнул всем телом, выронив от неожиданности пакет, когда его обвили сильные руки, выскользнувшие из тьмы тамбура. Он узнал эту смертоносную хватку. Это обжигающее дыхание над ухом. Эту ярость.       – Отъебись, мне домой надо, – выдавил он, в полной темноте нащупывая носком кроссовка пакет, упавший на пол. Почему-то это занимало его больше всего. Найти этот чёртов пакет.       Артур стиснул его ещё сильнее, так что затрещали кости. Руки скользнули под футболку, гладя и сжимая рёбра до боли. А в шею вонзились зубы, оставляя на нём укус как клеймо. Семён дёрнулся.       – В меня твой хер упирается, – огрызнулся он, пытаясь высвободиться и поднять то, что зашуршало рядом у ног.       – Я здесь для того, чтобы ты решил эту проблему, – прошелестел голос Артура, и Семён наконец начал понимать, что встреча, которой он боялся, происходит уже сейчас, а не завтра. Он оставил попытки высвободиться, оставил идею с пакетом, сломано и покорно отдаваясь в руки своему Киллеру, душащему его в кромешной тьме.       – Лицо подставь, – от неожиданного приказа Семёна повело в головокружении.       Он оседал на пол медленно, оцепеневший от страха, наэлектризованный волнами возбуждения и ярости, исходящими от Келлера. Будто во сне опустился на колени, в темноте нащупав тяжёлый твёрдый член, обхватил его рукой, направил на свое лицо.       – Только в рот не бери, – в его волосы вплелись пальцы, фиксируя голову.       – Да я понял, – оба голоса, прозвучавшие в тишине подъезда были глухими и осипшими.       Он покрепче сжал ладонь, поверх его руки легла ладонь Артура, и они начали двигать ими вместе.       Хлюпающие звуки, ритмичные движения, рваное дыханье. Стон. Дрожь в руке. Бусины белых брызг на щеках. Рука на его голове ослабляет хватку. Дотрагивается до виска, пробегается пальцами по ушной раковине, по скуле, ниже, приподнимает голову за подбородок. Шелест оседающего тела. Горячее дыханье на лице. Чужой горячий язык влажно скользит по щеке, собирая остывающие тугие брызги. А потом его рот накрывают чужим ртом, и этот же язык проталкивает внутрь вязкую массу.       Артур встал, потянул его за волосы, заставляя подняться следом. Обхватил его дрожащее тело, прижал к себе, уткнулся носом во вспотевший от напряжения висок, рвано дыша в ухо, придерживая одной рукой расстегнутые брюки. Семён жался в его объятиях, боясь вздохнуть.       – Ещё раз увижу с Оксом – убью.              Семён, вытирая с щёк слезы, жадно уплетал зачерствевший гамбургер в прикуску с почерневшей соломкой фри, развалившись на кровати в обнимку с пропыленным мятым пакетом. Никогда ещё фастфуд не казался ему таким вкусным.       Келлер его не убил. И даже не покалечил. Он поставил его на колени в тёмном подъезде и кончил на лицо. Это наказание было слишком извращённым. Но Окс сегодня остался без глаза, так что сам он ещё легко отделался. По крайней мере сперма Артура не расплавила плоть на его щеках. И по сравнению с тем, что они с Диманом сделали с ним в ту ночь, даже с этим ещё было можно жить. Хотя ощущения были так себе.