Неустойчивые игры. Две ступени.

      Цветочные запахи отравляли воздух, диск вечернего солнца обжигал сетчатку, ветер нервировал ласками, играя рыжими непослушными прядями. Темнота в голове гудела, отказываясь принимать этот солнечный мир. Сейчас он чувствовал не страх, а злость. Он злился на Димана, но по большей части и на себя. После того, что тогда с ним произошло, стоило Луганову проявить к нему немного участия, и он повёлся. Диман даже перестал казаться ему таким монстром. Но может он престал им казаться только по сравнению с Келлером.       Он припёрся к нему как кретин, потому что и правда хотел наладить прежние отношения, вернуть хоть самую малость того приятельского общения, что было у них раньше. Но это просто невозможно было сделать. Каждая их попытка сделать шаг на встречу друг другу только выводила на ещё больший уровень сложностей.       Семён ускорил шаг и заскочил в уже отъезжающий автобус, занял место в конце салона, злобно развалившись на последних сиденьях и всем своим видом давая понять, что лучше бы другим к нему не подсаживаться. Он душил в себе желание заскрежетать ногтями по стеклу и вытравить из салона остальных пассажиров. Тогда бы он угнал этот автобус и уехал бы на нём куда-нибудь по рельсам. Туда, где не будет ни Луганова, ни Келлера.       Последнее время он злился слишком часто. Эти двое будто заразили его своим бешенством. Если говорить об Артуре, то психозы этого нор-адреналинщика для всех в школе уже стали обыденностью, хоть и пугали. А вот Луганова накрывало редко, но основательно. Он вообще удивлялся, как в этот раз у Димана получилось совладать с собой. О причине его нынешней вспышки Семён догадывался смутно, но пришёл к выводу, что общей причиной психоза для обоих была его связь с Антоном. Кажется, его собственный выбор, как и его собственное мнение, ни того, ни другого не волновали. И, кажется, оба его цербера считали его своей собственностью, не имеющей права на свою личную жизнь.       Спустя пятнадцать минут он прибыл к пункту назначения, и раздражённо расталкивая встречную хлынувшую массу, выбрался из салона. Мрачные размышления настолько его поглотили, что за всю дорогу он так и не вспомнил про оплату проезда.       – Парень, ты платить будешь? – раздалось ему вслед.       – Я уже расплатился, – отозвался он, не оборачиваясь.       – Чем?       – Своим присутствием, – огрызнулся Семён и поспешил скрыться в толпе пешеходов.       Остаток пути до театра он чеканил злобный шаг, сам себе напоминая маленького рыжего Келлера. Придя в театр чуть раньше времени, в измятом после димановых ласк костюме, злой, растрёпанный, он чинно проплыл на их места в бельэтаже, неизменные вот уже на протяжении десяти лет. Развалился в кресле, закинул ногу на ногу, яростно встряхнул программкой, разворачивая сложенный в двое буклет. Ознакомился с содержимым, разочаровался и стал ждать.       Это была драма. Намечался чертовски весёлый вечер.              Акт 1.       В зале показывается его Грандам и вплывает в лоджию под руку со своим кавалером. Семён обворожительно скалится незнакомцу, не забывая пробежать по его внешности оценивающим взглядом. Она не верит, что он попадет на грант. Но даже если он и правда пролетит, высшее образование, судя по всему, ему всё же обеспечено. Иначе зачем ей вообще устраивать этот театр.              Антракт.       Акт 2.       Драма, разворачивающаяся перед ним, восхитительно убаюкивает. Он с полузакрытыми глазами наблюдает за копошениями актеров на сцене. Басистый голос примадонны с подмостков звучит неубедительно. Но это и не Гранд-Опера. Зато своими роскошными формами и чёрной маской актриса напоминает ему любимую исполнительницу. Он роется в карманах, достаёт телефон, втыкает наушники и врубает трэк.        – АЙ КЕН БИ Ё ХОООР, – декламирует примадонна, кокетливо прижимая к лицу бутафорскую маску, и протягивает холёную ручку своему кавалеру.       Спектакль сразу становится неимоверно увлекательным. Он прикрывает увлажнившиеся глаза ладонью и потрясывается, сдерживая молчаливые рыдания. Драма оказывается не драмой, а комедией. С чего он вообще решил, что это драма. Даже злость на Димана куда-то пропадает.              Занавес.              24 мая. Один день до окончания школы (четверг).              На следующий день Семён для приличия угрюмо вошёл в класс, угрюмо бухнулся рядом с Диманом. Молча уставился в доску, разрисованную психоделической прощальной белибердой. Тоже угрюмо.       – Как театр? – раздался хриплый голос сбоку.       – Феерический, – изрёк он, не оборачиваясь.       – А ты как? – не унимался голос.       – Ты говорил, что она серая… – обиженно процедил Семён.       Но так как на это хриплый голос ничего не ответил, то продолжил:       – …а она голубая. К тому же русская.       – Красотка, да? – гордо ответил голос.       – Ага, я бы такой тоже изменять не стал.       И оба заржали. Келлер обернулся и смерил их раздражённым взглядом.       Диман обнял Семёна за плечи и похлопал своей тяжёлой ручищей.       Проехали так проехали.       Диман не стал убирать руку, а Семён не посмел возражать, сидел смирно, боясь вздохнуть, и раздумывал о том, что происходит с его жизнью последние пару недель. Всё это свалилось на него слишком неожиданно, перед самым выпускным. И он гадал, к чему всё это теперь приведёт. Зато Диман сидел довольный, давил его своими нежными объятиями и хмыкал, когда к ним оборачивался взбешённый Келлер.       Они так и сидели в обнимку весь оставшийся день, а когда пришло время, они с Лугановым мужественно попрощались, похлопав друг друга по спинам. И всё это вызывало очередной приступ психоза у Артура. Если бы тот знал, что Димана не будет ни на последнем звонке, ни на выпускном, то жарко пожал бы его руку и пожелал отлично отдохнуть. Но он ничего не знал. Поэтому скрип его зубов преследовал Семёна до самого выхода из школы. А потом в течение дня эхом отдавался в ушах.              Дом давил на него своей пустотой и тишиной, в конце концов не выдержав, вечером он сбежал на прогулку и безбрежно бороздил океаны своей тоски, до тех пор, пока его не застал врасплох беспощадный майский ливень. Тогда в уже сгущающихся сумерках, ведомый огнями святого Эльма, он пришвартовался к заброшке.       Его терзали мысли об Антоне, а Келлер был единственным, кто мог что-то знать, но он не мог заговорить об Окусте с человеком, который сам его и покалечил. Поэтому он продолжал изводить себя неведеньем, надеясь только на то, что Антон покажется на последнем звонке.       Их спонтанно завязавшиеся отношения стали для него спасательным кругом, не дающим сгинуть в водовороте тёмных картин. Происходящее межу ними было простым и естественным, он даже не стал задумываться над тем, что в конечном итоге ему оказалось хорошо с парнем. Антон, так беспардонно ворвавшийся в его жизнь, своим теплом мгновенно заполнил в ней все пустоты. Не важно каким он был, вместе им было так весело, что за последние несколько дней он уже и забыл каково это – быть одному. А теперь у него всё это так внезапно и безжалостно отняли, и всё навалилось на него с новой силой, помноженной страхом перед Келлером и перед неизвестностью. Опора, поддерживающая его все эти дни, рухнула, и он чувствовал, как снова заваливается в бездну.       – Чёрт…       Он сидел на краю мокрого балкона без перил, свесив ноги над зияющей пропастью. Запах озона наполнял его легкие свежестью грозы, ветер шуршал молодой листвой деревьев-исполинов, пробирал до костей, облизывая тело сквозь мокрую одежду. Семён зябко ёжился, вслушиваясь в тишину пустующего дома за спиной. От каждого случайного шороха или стона шевелились волосы, вибрировал позвоночный столб, прогоняя через тело эйфорию страха. От мыслей, что эта бетонная плита под ним обвалится, и он полетит вниз и рухнет на землю, дробясь на части вперемешку с кусками бетона, поджимались яйца. И эти нервирующие ощущения были до болезненного сладкими. Он сидел и смотрел в чёрный горизонт над линией плоских крыш многоэтажек.       I CAN BE YOUR WHORE, – взвыл карман толстовки, и сердце бухнуло в уши, внизу живота стрельнул холод.       – БЛЯТЬ!!! – выругался Семён, разгоняя на языке окислившиеся металлическим привкусом рецепторы. Сквозь белесый шум в глазах он уставился на экран, и сердце бухнуло уже в груди, выламывая рёбра.       Он принял вызов.       – Сэм, это ты та блядь, которая всем даёт? – поинтересовалась трубка заплетающимся языком.       – Я, – безрадостно ответил Семён.       – Дашь мне? – на бэкграундах раздался пьяный гогот в несколько голосов.       – У КЕЛЛЕРА С ЛУГАНОВЫМ РАЗРЕШЕНЬЯ СПРОСИ. ЕСЛИ ВЫЖИВЕШЬ, ПЕРЕЗВОНИШЬ, – рявкнул он так, что зазвенел весь квартал. Повисло напряжённое молчание, затем короткие панические гудки.       Семён какое-то время злобно таращился в экран, потом залез в принятые. Сверил номера. Может, даже было бы лучше, если бы это был он со своими дружками-кретинами. Но номер был чужой. Совпадали только цифры в конце. Удалил номер незнакомого хрена из истории. Занёс номер Окуста в записную книжку. Пальцы застыли на кнопке вызова, но нажать он так и не решился. Почему-то он знал, что Антон ему не ответит. Но куда страшнее было узнать, что больше он ему не нужен.       Горизонт перед его глазами вновь был слишком чёрным.