Неустойчивые игры. Две ступени.

      Когда он проснулся, за окном брезжил рассвет, кровать была пустая, но всё ещё измятая, а на чёрной простыне вантаблэком зияли засохшие пятна её крови. Он с трудом поднялся на ноги, ощущая своё тело разбитым на множественные клетки. Замок на двери был открыт. У неё хватило сил подняться и босиком уйти прочь от этого дома. Теперь и ему следовало сделать то же самое.       Он снова разворошил свою сложенную одежду, пошарил в карманах. Пусто. Оглядел комнату, заглянул в ящики письменного стола. Пусто. Снова заглянул в гардероб. Ощупал карманы одежды на полках и вешалках – ничего. Подхватил свои рваную футболку и джинсы, брякнувшие цепями и металлической пряжкой, звенящие глухо, где-то самом заднем отсеке его мозга. Вышел, спустился на первый этаж.       Антон развалился на диване в гостиной в чём был, окутанный в облака табачного смога и алкогольных испарений, и находился в полной отключке. У дивана стояли бутылки с остатками виски и коньяка, пепельница на полу была переполнена окурками, несколько смятых пачек валялись рядом. Семён подошёл к нему, избегая смотреть в лицо, похлопал по карманам пиджака – пусто. Пробежался ладонями по бёдрам, облегченно выдохнул, но не удержавшись в последний момент, бросил на него взгляд и замер.       Антон спал пьяным беспробудным сном, повязка сползла, обнажая глазницу с ввалившимися в пустоту складками века, и на его лице, обычно дьявольски красивом и наглом, сейчас не было ничего кроме боли. Семён присел на край дивана, сейчас он и сам мог бы сделать с этим беззащитным телом всё, что захочет. В таком состоянии Антон бы даже не стал сопротивляться. Он протянул руку, поправил повязку, погладил его белокурые растрепавшиеся волосы.       Он не знал, кого здесь винить на самом деле. Не знал, кого из них всех стоит жалеть больше. Каждый в этом замкнутом круге навредил друг другу по-своему. Он понимал, о чём его предупреждали Келлер и Диман. Но даже если бы знал, к чему всё приведёт, всё равно не смог бы отказаться от него тогда. Он не мог этого сделать даже сейчас.       Он судорожно выдохнул, достал из портмоне нужную сумму. Осмотрелся. Тяжело поднялся и снова закружил по дому – уже в поисках телефона. Спустя полчаса после пробуждения такси мчало его домой по сонному утреннему городу. Прочь от этого места, от этой ночи, от этого кошмара.       Когда они приехали к его дому, Семён, расплатившись цельной купюрой, вылез из салона, не дожидаясь сдачи.       – Эй, пацан, проезд в два раза дороже стоит! – нагло заявил водила, пробегая по его брэндовому гардеробу оценивающим взглядом.       Семён вернулся к машине, пригнулся к открытому окну, поравнявшись с ним глазами.       – Чел. Я живу здесь, а не там, где ты меня подобрал, – устало выговорил он.       Что-то было в его тяжёлом измученном взгляде такое, что таксист отвёл глаза и молча уехал. Семён прошёл через двор к мусорным бакам и закинул свои скомканные вещи в один из них.       

***

      По возвращении домой он заперся в комнате и неделю провёл в тёмном самопленении. Днём спал, ночью блуждал безликой тенью, не желая выходить на свет. Постоянно тёр виски и отмахивался руками от призраков в голове, осколочными фрагментами переполняющими и ранящими его память. На девятый день, испугавшись собственных нарастающих компульсий, решил, что пора что-то менять и начал восстанавливать сбившийся график.       Он даже смог устроиться на временную работу в музыкальный отдел. Текучка людей, таких разных, солнечных, беззаботных, нервировала его и успокаивала одновременно. Они ходили меж стеллажей с таким видом, будто это было жизненно важной задачей – выбрать правильную музыку.       Он угрюмо хмыкал, но в конце концов, они не были виноватыми ни в чём. А кто был виноват, он и сам не знал. Всего лишь очередное стеченье обстоятельств. Очередное крушение ступеней. В этот раз он сорвался вниз с целого пролёта. Он не ложился под других, не сосал чей-то член, не вылизывал чужой язык в сперме. Он разорвал лоно любимой девушке членом, стоящим на Окса. И сам Антон выступал во всём этом наименьшим злом. Семён давил судорожные вздохи, сдерживал слёзы и шёл к очередному покупателю помогать с его очередным жизненно важным выбором. Потому что все эти люди жили. В отличии от него самого.       В какой-то момент он решил, что боль можно заглушить только одним способом. И пошёл в салон. Пробил сосок пирсингом. Первые дни эта боль отвлекала, но потом, когда рана начала затягиваться, захотелось ещё, и больше. Больнее. Он записался на шрамирование, выбрав на теле довольно объёмный и чувствительный участок. И ещё на пять дней погрузился в успокаивающие душу сеансы. Днём он работал, а по вечерам шёл в салон. Там по его телу нежно скользили мужские руки в одноразовых перчатках, кусочек за кусочком без анестезии срезая с него пласты его безвыходной боли. Он шипел и напрягал тело, превращаясь в гудящий электричеством монолит и пропуская через себя волны эйфории. И это принесло успокоение еще на какое-то время.       Как-то в магазин зашёл покупатель, сразу привлёкший его внимание. Ухоженный красавчик, дорогой тонкий парфюм, классические брендовые шмотки, волосы аккуратно уложены. Он чем-то напоминал Окуста. Наверное, такой же щепетильностью к своей безупречной внешности. Прямо-таки брат-близнец, только в отличии от Антона этот был брюнетом с карими глазами и нежным, но совершенно безэмоциональным лицом. Всего лишь ещё один богатенький мальчик из «Дворянского отшиба». Видимо, все они просто помечены одним и тем же маркером избалованности роскошью.       – Можешь посоветовать какой-нибудь панк? – прозвучал его флегматичный голос, и Семён завис, почесывая рыжую шевелюру. Разглядывал безмятежное лицо красавчика, которое с этим жанром не вязалось ну никак.       А ты случайно не Алекс? – чуть не вырвалось у него. Он сдержался и молча прошёл в зал, порылся на стеллажах и поставил перед парнем стопку дисков.       – Классика, – пожал он плечами.       – А из нашего что есть?       Семён снова проплыл по залу и вернулся с новой порцией дисков.       – Опять же, классика.       Парень достал из кармана портмоне и, не спрашивая цену, протянул кредитку. Семён пробил карту, запаковал все его покупки в фирменный пакет и проводил парня задумчивым взглядом.       – ПАНКИ ХОЙ! – выкрикнул он в спину парню, когда тот был уже у самого выхода.       Красавчик, не оборачиваясь, вскинул руку со сложенными пальцами в «козу». Остаток дня Семён провёл в поверхностном умиротворении. До выпускного оставалась ещё неделя.