IlluSion

Тьма — падение, но свет — это выбор, который остаётся.

Тэхён ускорился и испуганно набирал Сокджина, наблюдая, как старший отключился. — Джин-хён, нам нужна помощь. Юнги плохо. — Езжай в клинику. Я уже бегу. — Хён, стой! — Тэхён выдохнул, понимая, что туда нельзя. Для всего мира Мин Юнги мёртв. — Я еду к тебе домой. Нас не должны увидеть. Сокджин удивился, но ничего не ответил. Лишь дал короткие указания, как остаться незамеченными. Через пятнадцать минут Тэхён быстро заехал на небольшой задний двор Сокджина, немного резко дав по тормозам. Старший уже ожидал их и сразу же подбежал к машине, чтобы помочь Тэхёну вытащить практически бессознательного омегу, который то приходил в себя, то снова проваливался в небытие. Общими усилиями они отвели Юнги в спальню старшего и уложили в постель. Джин коротко осмотрел омегу. Нащупал пульс у горла, затем послушал дыхание — поверхностное, ровное. Кожа бледная, холодная и покрыта испариной, а сам Юнги напряжён, как натянутая струна. Сложить два и два Сокджину не составило особого труда. Но подозрения нужно проверить. — Тэхён, в клинике у меня под столом - серый кейс. Возьми портативник. Ни одна камера тебя не должна поймать, — Тэхён уже рванулся к двери, как Джин окликнул его коротко: — захвати еще набор для внутривенного доступа и синий флакон в шкафу, во втором ящике снизу. Бегом! Тэхён молниеносно исчез за дверью, а Джин взялся за дело ровно и молча. Действия — отточенные до автоматизма. Измерил давление и ощупал живот Юнги — лицо омеги сморщилось от болезненных ощущений, а низ живота зашёлся короткими спазмами под пальцами. Джин кивнул про себя и бросился к своей аптечке. Спазмолитик, обезболивающее и шприц нашлись сразу. Он не спешил делать громких выводов, но голос, как скальпель, холодный и ясный: — Тэхён, шевелись. Дело дрянь. Юнги начал приходить в себя к тому моменту, когда Тэхён вернулся абсолютно запыхавшийся, сжимая в руках набор для капельницы и драгоценный флакончик. Младший бегло объяснил, что произошло сегодня и почему им нельзя было в клинику ни при каких обстоятельствах. Джин сердито вздохнул, выслушав Тэ. Сразу же забрал и быстро подключил кейс с портативным УЗИ, нанося гель на датчик. Экран коротко моргнул и засветился. Юнги полноценно открыл глаза и попытался сесть, но режущая боль и строгое «не поднимайся» от Джина оборвали его намерения на корню. — Что за… — слабо, как будто не уверен, стоит ли произносить слова. Джин ловко придержал его за плечо, чтобы тот даже не пытался вставать. — Лежи и дыши медленно. Вы в безопасности сейчас. Я осмотрел тебя. Давление подконтрольное, пульс чуть выше нормы, но не критично. Надо сделать УЗИ, потому что пальпация не скажет всего. Джин приложил датчик к животу и начал медленно водить им, не отрывая взгляда от монитора. Юнги смотрел на экран, не понимая сначала, что это такое, — слышно было лишь гул аппарата и биение его собственного сердца. На тёмной поверхности появились смутные силуэты. Джин не поднимал взгляда. — Две полости. Два сердцебиения, — выдал он ровно. — Двойня. В комнате пропал воздух. Юнги смотрел сначала на экран, потом на Джина. Слова вырвались из него ломаным потоком. — Нет. Только неделя прошла с… — Юнги осекся и неверяще замотал головой. — Это ошибка. — Срок — десять недель, Юнги… — Сокджин смотрел, как на лице омеги шок стремительно сменился мучительным пониманием. — Ты не знал, разве?.. — Нет-нет-нет. Этого не может быть… — голос уже не просто боль. В нём — испуг, гнев, что-то, что горит до черноты. Юнги вспоминал — шаг за шагом назад во времени — куски, которые старательно запирал. Джин смотрел, не вмешиваясь. Видел это раньше — как мозг бежал по цепочке фактов, связывая события. — По срокам совпадает, — сказал Джин спокойно, почти тихо. — Я не могу утверждать на сто процентов, не имея подробного обследования, но по картине и по симптомам… Юнги закрыл глаза и засмеялся грубо, безрадостно. — Это с той ночи. После приёма у отца, — прошептал. Слова разлетелись комнатой, как обвинение. Оно не требовало ответа, потому что все трое и так знали, о чём речь. — Я слышал, — ответил Джин коротко. Он не рискнул называть вещи своими именами. Просто положил руку на плечо Юнги. Жест профессиональной печали. Тишина затянулась. Юнги сделал паузу, усмиряя дыхание — резкое, неровное. — Я… не хочу их, — сказал спокойно, как будто произнёс заранее подготовленное заявление. — Не смогу. Они — его след. Не хочу, чтобы это росло во мне. Джин смотрел на него долго, не делая судейских пометок. Врач в нём знал — любое поспешное действие или быстрое решение сейчас будет опасно физически и необратимо морально. Видел в глазах человека не только волю, но и испарившийся из-за шока рассудок. — Ты имеешь на это право, — тихо сказал он. — Но не сейчас. Сначала тебе нужно восстановить организм, вывести себя из шока, привести гормоны и давление в порядок. Принятие решения в таком состоянии — риск. Пожалуйста, дай себе время подумать, а телу — прийти в норму. Юнги смотрел на него влажными глазами, но твёрдость не ушла. — Тут не о чем думать, Сокджин. — Ты похоронил родителей. Малыши — всё, что у тебя осталось, — Юнги хотел возразить, но осекся на этих словах Сокджина. — Я могу и буду помогать, каким бы ни был твой выбор. Если захочешь сохранить — буду рядом и не оставлю одного. Если решишь прерывать — приму это и сделаю максимально безопасно. Но сначала нужно оправиться. Тэхён стоял в стороне молчаливым наблюдателем, поджав губы. Глаза полнились тем бессилием, которое бывает только у тех, кто любит. Юнги медленно кивнул под тяжестью принятого решения. — Хорошо, — выдохнул он. — Дай мне… час. День. Не знаю. Просто немного времени. Джин мягко улыбнулся — без умиления, без лести — как врач, как человек, который знает, что обещание — часть работы. — Я рядом. Сначала приведу тебя в порядок, потом — всё обсудим. Юнги опустил голову, позволяя слезам тихо стекать из уголков глаз. Они не сопровождались словами — слишком много смысла в каждом вдохе. Джин проверил капельницу, поправил подушку и взял ладонь Юнги в свою, даруя толику такой необходимой сейчас поддержки. Тэхён тихо вышел, оставляя им немного пространства. Сквозь дверь слышались звуки ветра. В комнате остались только пищащая лампа УЗИ, разбавленная ровным, размеренным дыханием. И призрачное эхо сердцебиений. Как будто уже совсем не чужих.

***

Отрицание.

Чонгук возвращался медленно, словно из темноты, в которой не было ничего. Только череда мутных, тревожных образов. Тело ощущалось чужим, тяжёлым. Руки не слушались, а веки будто приклеены. Горло пересохло так, что каждый вдох обжигал изнутри. Сначала он думал, что всё это — сон. Просто ловушка кошмара. Но сквозь нее постепенно начали пробиваться звуки. Голоса раздавались глухо, будто из-за стены. — …синдром Такоцубо, — уловил он. Голос врача сухой, спокойный, почти равнодушный. — Пациент оправится и скоро восстановится. Слово «Такоцубо» резануло слух. Чонгук пытался ухватиться за него, но сознание упрямо плыло. «Синдром разбитого сердца». Это объяснение застряло внутри, как игла. В этот миг он понял: «Нет, это ошибка, сердце не оправится. Никогда». Чонгук вынырнул из полусна, с трудом открыв глаза. Первое, что увидел — Намджун. Тот стоял рядом, скрестив руки на груди. Взгляд друга был направлен не на него, а куда-то мимо, будто тот искал слова и не находил. — Скажи…— голос Чонгука сломался. Он сглотнул, пробуя ещё раз. Намджун не отвечал. Молчал. Только взгляд опустил. И это страшнее любых слов. — Скажи, — повторил Чонгук, на этот раз требовательно. В голосе появилась злость. Он будто требовал не правду, а исполнить приказ. — Скажи, что его спасли! Намджун открыл рот, но не успел ничего ответить. Дверь палаты распахнулась, и забежал запыхавшийся Чимин. — Кого спасли? — голос омеги удивлённо задрожал. — Ты же живой! — он кивнул на Чонгука, словно пытался убедить и его, и себя. В палате повисло настолько густое молчание, что впору гвоздь в него заколачивать, как в крышку гроба. Намджун медлил, прекрасно осознавая, какая бомба сейчас может рвануть. Но, спустя несколько мучительно долгих секунд, под недоумевающий взгляд любимого всё-таки выдавил: — Юнги. Это имя упало тяжело, как камень в воду. Чимин застыл неверяще, а потом медленно осел на стул, словно ноги перестали держать. — Что с Юнги? — голос сорвался, стремительно приобретая нотки истерики. — Что с Юнги?! В какой он палате?! В глазах омеги вспыхнули безумие и страх. Чимин смотрел потерянно то на Намджуна, то на Чонгука, словно пытался ухватиться хоть за какой-то ответ. Намджун потянулся к нему, пытаясь успокоить, сказать хоть что-то, но не смог. Слова застряли в горле. — Его нет. — Чонгук нарушил тишину сам. Первым. Эти два слова прозвучали глухо, сипло, чужим голосом. — Что?.. — Чимин повернулся к нему лицом, побледневшим в одно мгновение. — Его машина… упала с обрыва, — медленно, подбирая каждое слово, сказал Намджун. Чимин, как заведённый, качал головой, не желая верить в услышанное. — Этого не может быть, — взгляд метался то к одному альфе, то к другому. — Юнги хорошо водил. Он не мог сам… Это «сам» выбило почву из-под ног Чонгука. — Он не сам, — еле слышно прохрипел он. Чимин мгновенно изменился в лице. Понимание обрушилось с такой силой, что он, вскрикнув, бросился к двери и вылетел из палаты. Намджун поспешил за ним. Тишина свалилась на Чонгука слишком резко и неожиданно. Как бетонная плита, которая хоронит под собой все живое. В ушах всё ещё звучали слова врача – «синдром разбитого сердца». И звенящее эхом — «он не сам». Альфа лежал неподвижно, и единственное, что чувствовал, — пульсирующую боль в обожжённых руках. Она реальна. А всё остальное — нет.

***

Чимин вылетел из палаты, будто его гнали огнём. Коридор встретил белыми стенами и резким запахом антисептика. Слишком чистым, слишком правильным — от этого хотелось задохнуться. Шаги раздавались громко, слишком громко, словно весь этаж слышал его бегство. Омега резко остановился и уткнулся лбом в холодную стену. Каменная поверхность жгла кожу, но воздуха всё равно не хватало. — Это была случайность, Чимина. Стечение обстоятельств, — голос Намджуна догнал его сзади. Чимин зажмурился. Кулаки дрожали так, что он хотел ударить по стене, разнести её, содрать кожу. Но сил не хватало. Вместо удара вырвались слёзы, вперемешку с коротким надорванным смешком. Этот смех вонял отчаянием и разочарованием. — Случайность? — он прикусил губу до крови, но не остановился. — Ты себя-то слышишь, Намджун?! Альфа замер в двух шагах, не решаясь приблизиться. В его взгляде отражалась усталость — не физическая, а та, что копилась годами. Он понимал каждое слово Чимина. Но понимал и Чонгука. Стоял теперь как человек, которого разрывают в разные стороны. — Ты всегда будешь на его стороне? — Чимин сорвался. — Всегда будешь его оправдывать и защищать?! — Я всегда буду выбирать тебя, — произнёс Намджун после паузы. Тихо, но твёрдо. — Но и оставить его один на один с этим я не имею права. Друзья так не поступают. — Друзья… — Чимин усмехнулся зло, но усмешка распалась, едва коснувшись губ. — Мне тоже стоит его пожалеть? Обнять? По головке погладить?! Эти слова ударили по Намджуну не меньше, чем по стенам коридора. Он опустил взгляд и провёл рукой по затылку. Чувствовал себя так, будто стоит между молотом и наковальней: с одной стороны — Чонгук, с другой — Чимин. И обоих он любил по-своему. Не знал, как это объяснить, чтобы не прозвучало предательством ни для кого из них. — Чимин, — начал он снова, но слова утонули в тишине. Омега сжал губы, плечи задрожали. Казалось, ещё чуть-чуть — и рухнет прямо здесь, в коридоре. Но вместо этого он резко выпрямился. — Мне нужно уйти, — голос прозвучал глухо. — Чимин… — Не сейчас! — он резко оттолкнулся от стены и шагнул вперёд. Ноги сами вели прочь. Намджун пошёл за ним до дверей больницы. Смотрел, как тот уходит прочь, даже не оглянувшись. Альфа знал, куда Чимин сбегает. В свой клуб — туда, где стены не задают вопросов и можно хотя бы ненадолго потеряться в музыке, шуме и кипе проблем. В груди Намджуна тянуло тяжестью. Он чувствовал, что между ними появилась трещина, тонкая, но обоюдоострая. Ранящая обоих. Смотрел Чимину в спину и шептал едва слышно, больше самому себе: — Я с тобой. Даже в этом аду.

***

Торг.

Намджун вернулся в палату и увидел пустую койку. Одеяло небрежно отброшено в сторону, а капельница висела, все ещё качаясь, словно ее минуту назад убрали. Точнее — вырвали с мясом. Он не был удивлён, ведь слишком хорошо знал Чонгука. И отлично понимал, куда тот пойдёт. В коридоре его поймал уставший Хосок. Лицо серое от недосыпа, а под глазами залегли тени. Он протянул папку Намджуну. — Мы сравнили, как ты и просил, — голос звучал тихо, будто боялся, что его услышат стены. — Результат совпадает. Намджун не открыл папку. Просто кивнул, сжимая её в руках, словно держал что-то горячее, обжигающее.

***

Чонгук стоял там, где всё закончилось. Склоны обрыва местами обуглились, оставляя на земле чёрный след. В воздухе всё ещё держался мерзкий сладковатый запах вперемешку с едким ароматом гари. Он въелся в воздух, в траву, в каждый камень. Даже море хранило в себе его отголоски. Альфа ступал медленно, каждый шаг отдавался в сердце ударами кувалды. Смотрел под ноги, словно искал доказательство. Должно что-то остаться. Обрывок ткани. Кусок ремня безопасности. Капля крови. Любой знак. Но его не было. Только камни и перекрученный от жара металл. Чонгук нагнулся, потрогал землю пальцами. Кожа на руках натянулась, заставляя обожжённые ладони болеть, но альфа не чувствовал боли. Сжимал пепел, пока тот не рассыпался между пальцев. Ничего. В голове набатом — одни и те же фразы. Голоса. Сначала — тихо, эхом. Потом — громче. «Зря я тебе доверился». «Позволил себе думать, что люблю». «Ошибся». «Я тебя ненавижу». Чонгук зажмурился, но они не уходили. Каждое слово резало его сильнее, чем запах, впитавшийся вокруг. Он опустился на колени, ворошил камни, рыл землю, будто мог найти ответ глубже. Обожжённые руки ныли, а кожа под бинтами расходилась трещинами, но он продолжал. Не мог себя остановить. «Юнги камнем летел с четвёртого этажа. Может, и сейчас это был трюк». Мысль повторялась снова и снова, как мантра. Он цеплялся за неё, как утопающий за обломок корабля. — Чонгук. Голос за спиной. Гук даже не обернулся. Намджун стоял чуть поодаль и смотрел на его согнутую фигуру — руки в пепле и плечи, которые подрагивали на каждом вдохе. — Поехали, — тихо попросил Джун. — Нет. — Тебе нужно вернуться в больницу. — Нет. В голосе Чонгука не было сил. Только отчаянное упрямство, но оно звучало так, что идти против бессмысленно. — Чонгук… — Гук поднял голову. Глаза — влажные, красные, покрытые пеленой обречённости. — Домой. — Взгляд острый, режущий по живому. Не просьба — приказ. Намджун сжал челюсть, прекрасно понимая, что спорить бесполезно, и молча кивнул. Чонгук поднялся, пошатываясь. Камни осыпались с его ладоней. Ветер принёс запах дыма, в котором — Чонгук уверен — можно уловить родной аромат, если вдохнуть поглубже. Юнги. Чонгук сделал шаг и запах исчез. Осталась только гарь.

***

Гнев.

Дом встретил пустотой, что звенела в ушах. Коридоры отдавали одиночеством. Казалось, сам дом понял, что в нём больше не будет улыбок и голосов. Даже приглушённый свет теперь прятался, стараясь не мешать. Намджун замер у порога. В руках — та самая папка. Она тянула вниз, будто внутри были не бумаги, а свинец. Ему невыносимо хотелось спрятать её так, чтобы никто не видел. Сжечь. Но Намджун понимал, что нельзя. Чонгук должен это посмотреть. Опухоль надежды растёт, и рано или поздно убьет, если ее не вырезать сразу. Намджун шагнул в гостиную к Чону, который застыл у окна, спиной к нему. — Это нужно увидеть, — сказал Намджун и протянул папку. Голос звучал едва слышно, как шелест листвы. Чонгук раскрыл её. «Совпадение генетического материала погибших Мин ДэМина и Мин ДаЯн с погибшим Мин Юнги — девяносто девять целых и девять десятых процента». Цифры. Подписи. Печати. Бумага сухая, как и слова на ней. Чонгук читал и с каждой строчкой падал ниже. Нет больше зацепок. Ни одного «но». Всё слишком чётко. Сухая формальность, которая ломала сильнее, чем любые слова. Лист дрогнул в руках. Альфа опустил папку на стол, молча развернулся и пошёл вниз. Каждая ступень отдавалась в висках. Он вошёл в ванную и включил воду. Ледяную. Наклонился и плеснул на лицо. Обожжённые руки свело от боли, но Чонгук не одёрнул их. Холод не помогал. Наоборот. Только хуже делал, заставлял сильнее чувствовать, как что-то сжигает изнутри. Зеркало напротив показало ему чужое лицо. Бледное, с чёрными провалами под глазами. В этом отражении не осталось ничего от того человека, который совсем недавно улыбался в поцелуй рядом с Юнги. Чонгук смотрел и не узнавал себя. Кулак ударил зеркало, разнося хруст стекла по ванной комнате. Оно пошло паутиной трещин, а кровь пропитала промокшие бинты на его руках. Ударил ещё раз. Осколки зазвенели, осыпаясь в раковину. Чонгук больше не мог остановиться. Крушил шкаф, стеклянную дверцу. Разбил вазу и тумбочку. Всё, что попадалось под руку. Удары следовали один за другим. Без слов. Без крика. Глухая ярость — беззвучная, как буря в вакууме — на себя. Осколки резали кожу, и Чонгук больше не чувствовал боли. Разбивал все вокруг и вместе с этим разрушался сам. Собственный голос все ещё прорывался сквозь туман гнева: «Я люблю тебя». Но заевшая пластинка, ломаной мелодией на повторе, твердила: «Я тебя ненавижу». Эти два отголоска накладывались друг на друга. Сливались, перекрывая своей какофонией всё остальное. Последняя опора, удерживающая его, рухнула. В комнате, полной обломков, Чонгук стоял в эпицентре катастрофы. Был катастрофой.

***

«Мираж» жил своей привычной жизнью. Кто-то громко смеялся у стойки, кто-то ругался из-за проигрыша в карты, кто-то кричал бармену «ещё по одной». Всё это звучало дико и неуместно рядом с человеком, что вошёл в полумрак зала. Чимин выглядел так, будто его вышвырнули из жизни и забыли вернуть обратно. Шёл твёрдо, но в каждом шаге чувствовалось — сил больше нет. Он направился к знакомому столику в углу, где сидели Хосок и Тэхён. Ступал, почти не глядя по сторонам. — Ты пришёл, — сказал Хосок. Голос ровный, но глаза выдавали тревогу и усталость. Чимин присел. На столе стоял нетронутый стакан, но он даже не посмотрел в ту сторону. Сжал руки в замок от бессилия. — Юнги погиб, — произнёс он глухо. — Мы знаем, Чимина. — Хосок опустил глаза. — Его дело дали мне. Слова повисли тяжёлым камнем. Тэхён вздрогнул, будто ему нанесли удар. — Он… — Чимин закрыл глаза на секунду, будто выдавливал из себя воздух. — Он погиб из-за него. Из-за Чонгука… Голос срывался то в злость, то в горечь. В нём не было истерики — слишком много боли, чтобы позволить себе крик. — Это была случайность, Чимина, — слова альфы оборвали последние нити, которые держали крохотную надежду Чимина. Он уткнулся лбом в собственные руки, пряча отчаянные слёзы. Тэхён резко втянул воздух и почти неосознанно наклонился к Чимину. Пальцы младшего коснулись волос хёна. Подбодрить хотелось невыносимо. Дать хоть какую-то надежду. — Всё наладится, — вырвалось у него. Чимин поднял на него глаза, полные отчаяния. — Наладится? — он коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было больше ни радости, ни веры. — Что тут может наладиться, Тэ? Хосок положил ладонь на плечо Чимина, перехватывая его внимание и, одновременно, взглядом оборвал Тэхёна. Тот едва заметно сжал зубы и откинулся назад. — Кажется, — продолжил Чимин уже тише, — что именно ненависть держит меня на ногах. Желание оторвать брату голову. Но, даже сквозь это, я… Чёрт, я всё равно думаю о нём. О Чонгуке. И виню себя же за это. Горькая усмешка — венец его собственной никчёмности. Даже ненавидеть брата он не в состоянии. — Я поеду, — Чимин встал резко. — Мне надо быть в клубе. Если не закроюсь там, не завалю себя работой — не вывезу. — Береги себя, хён, — сказал Хосок. Чимин кивнул не глядя и пошёл к выходу. Дверь хлопнула, шум бара снова накрыл их, но уже не спасал — только давил. Некоторое время оба молчали. Хосок смотрел в пустой стакан, а Тэ терзал край рукава. Первым заговорил младший: — Ты видел его глаза? Мы предаём Чимина. — Мы спасаем Юнги, — возразил альфа. Голос жёсткий, почти упрямый. — Это наша цена. Ради дела. — Ради дела? — омега усмехнулся криво. — Ты серьёзно? Человек буквально умирает у нас на глазах, а мы называем это ценой? — А ты предлагаешь что? — Хосок резко поднял глаза. — Сказать всё? Поставить крест на Юнги? На нас? На каждом, кто с нами связан? — Я предлагаю перестать врать самим себе, — отрезал Тэхён. — Мы спасаем одного и убиваем другого. Как это называется? Альфа громыхнул стаканом так, что тот едва не треснул в его ладони. — Это называется «сделать выбор»! — его голос сорвался. — Думаешь, я не знаю, что это — предательство? Хосок встретил взгляд Тэхёна. Там была злость, но под ней крылась усталость. — Скажи честно — мы предатели? Хосок отвёл глаза, губы дрогнули в горькой усмешке. — Предатели. И ты это знаешь. Они замолчали. Вокруг всё так же звучал смех и звон бутылок. Но в их углу бара было тихо, слишком тихо. Как в месте, где правда лежит между ними, и оба боятся к ней прикоснуться.

***

Дом утонул в безмолвии. За окнами мелькали редкие огоньки улицы, а внутри — только полумрак и дыхание ночи. Юнги сидел за столом, не включая свет. Джин пошел в клинику на ночное дежурство, оставив омегу наедине со своими мыслями. Тяжелыми, густыми, отдающими неопределенным грядущим. В руках — маленькая флешка, холодный кусок металла, от которого почему-то веяло тяжестью целой войны. Юнги крутил её между пальцами, то сжимая до боли, то почти роняя. «Дети — уязвимость. Они — Его кровь. Его вина. Моё проклятье…» Набатом повторял по кругу одну и ту же мысль омега. »…или дар?» Слова Сокджина всплывали в голове так ясно, будто тот только что стоял рядом. «Ты похоронил родителей. Малыши — всё, что у тебя осталось». Юнги зажмурился. В груди тесно от противоречий. Он хотел верить, что ненавидит Чонгука. Очень хотел. Буквально силой убеждал себя. Но под этой ненавистью жило то, что вытравить было невозможно. Чувство, тихое и цепкое, как корни под землёй. В другом конце Зиона Чонгук сидел в своём кабинете. Лампа выключена, а бутылка наполовину пуста. Тусклый свет с улицы прорывался сквозь жалюзи, оставляя на лице полосы. Он смотрел во мрак кабинета не мигая. Внутри звенела цепенящая пустота. «Я убил его. Я сам. Я». Каждое слово ударяло, как молоток. Он не пытался больше оправдываться, не искал выхода. Просто смотрел в глаза той истине, которая пожирала последние остатки его все ещё живого сердца. Больше ничего не оставалось — только вина, заполнившая до краёв. Юнги поднялся, прошёлся по комнате, снова вернулся к столу. Не мог найти себе места. Он словил себя на том, что уже меняет планы. Автоматически корректирует будущее с учётом Их — ещё не рождённых, ещё не увиденных, но уже реальных. Страх никуда не делся. Все так же сидел отравленной иглой в его сердце, с каждой минутой возрастая в геометрической прогрессии. Неопределённость, воцарившаяся там позавчера, все ещё пугала до дрожи. Но глубоко в душе Юнги уже понял, что принятие решения — фикция. Иллюзия. Маленькая пауза, дающая возможность осознать и смириться. Ведь никаких вариантов для него не существовало. Выбор всегда был только один. И он его уже сделал. Юнги набрал номер Джина. Долгий гудок — короткий ответ. — Я передумал, — голос дрогнул, но в нём звучала твёрдость. — Я оставляю их. Повисла пауза. Юнги прикрыл глаза, впервые позволяя дыханию выровняться. Чонгук поднялся из кресла, шатко, почти вслепую. Коридор тянулся бесконечно, а стены уплывали из-под рук. Он дошёл до спальни, завалился на кровать и притянул подушку. Она пахла Юнги. Всё ещё хранила в себе аромат голубики. Альфа зарывался лицом в ткань, вдыхая этот запах до боли, до дурноты. Тянул руку к пустоте рядом, но никого не находил. Только холод. Губы дрогнули в исступлённом «прости». Звука не было — лишь глухой шёпот, растворившийся в воздухе. Юнги опустился в кресло и медленно положил обе ладони на живот. Ему казалось, что там — хрупкий огонёк, который может погаснуть от любого его решения. — Даже если весь мир будет против, я всегда буду выбирать вас, — почти шёпотом. — Сегодня и впредь. В сердце впервые тьма уступала место свету. Там жила искра. Неуверенная, но настоящая. Неугасимая. Чонгук лежал, вцепившись в подушку. Полузакрытые глаза заплывали густой, почти ощутимой пустотой, превращая дыхание в рваный ритм отчаяния. Алкоголь жёг горло, но не глушил воспоминания. Всё вокруг было чёрным. Даже мысли. В тишине спальни, на обломках собственной души, Чонгук окончательно провалился во тьму.

Юнги подобрал ноги под себя, прижимая руки к животу ещё крепче, будто защищая и согревая тех, кто ещё только начинал жить. — Не я эту войну начал. Но я ее закончу. Ради вас, Змейки. В комнате воцарилось молчание, но именно в нем зарождалось будущее.

Пути разошлись.

Один — к свету. Другой — в бездну.