IlluSion

Когда пепел рассеивается, остаётся лишь то, что горит по-настоящему.

— Слишком тихо, — пробормотал Чонгук, хотя затишье ещё не успело насторожить остальных. — Пять минут на передышку — и по машинам. Он не любил такие рассветы. Последние месяцы в Зионе утро редко бывало спокойным. Солнце едва-едва касалось первыми лучами горизонта, поднимаясь над островом тусклым, холодным светом. Казалось, Зион пропитался сыростью за ночь. В воздухе стоял странный запах пыли и ещё чего-то едва различимо сладкого и свежего. Чонгук уловил этот аромат ещё во время операции и никак не мог избавиться от его отголосков. В вязкой предрассветной тишине шаги отряда звучали слишком отчётливо. Чонгук шёл первым, взгляд цеплялся за каждую деталь, за каждое движение света, будто он сам мог оказаться врагом. Позади двигался Намджун, сверяясь с планом, остальные — растянутой линией, по двое, с оружием наготове. Операция прошла удачно, очередной конвой ДэСока уничтожен, пленных вывели и эвакуировали. Осталось вернуться. Простейшая часть. Та, что обычно проходит без происшествий. Но сегодня тишина казалась не отдыхом, а предупреждением. Они вышли к старому ремонтному амбару у аэродрома, где их ждали машины — безмолвные, как стражи. На капотах тонкой пеленой лежала утренняя роса — блестела в рассветном свете. — Осторожно, — сказал Намджун, присмотревшись к одной из машин. — Здесь недавно кто-то был. Чонгук не ответил. Его внимание было направлено на рацию — сквозь треск помех пробивалось чужое дыхание, короткий, почти неразличимый фрагмент речи, обрубленный шумом. — Связь рвётся, — тихо бросил он. — Проверить сектор справа. Двое бойцов отделились, выполняя приказ. Остальные, что укрывались в тени амбара и переводили дух, направились к машинам, чтобы убраться отсюда. Воздух словно застыл без движения, только изредка где-то далеко звенел металл. Всё шло по привычному сценарию — пока первый автомобиль не взлетел на воздух. Взрыв разорвал тишину утра внезапно. Оранжево-белая вспышка врезалась в глаза, ударной волной отбрасывая ближайших людей к стене ангара. Металл загудел, будто стонал, огонь взвился столбом. Чонгук успел только почувствовать, как его бросило на бетон, и в тот же миг вторая ударная волна накрыла всё вокруг. Ещё одна машина полыхнула, переворачиваясь на бок. Крики слились в гул, в котором не разобрать слов. Альфа поднялся тяжело, со звоном в ушах. Перед глазами всё немного плыло. Двое его парней лежали неподвижно у обломков, третий — на коленях, зажимая бок. — Назад! — сорвался голос Намджуна. — В укрытие! Третий взрыв не заставил себя ждать — слабее, но ближе. Из завесы дыма вспыхнули первые выстрелы. Металл брызнул искрами от пуль, скользивших по корпусам машин. Снайперы. Чистая работа, прицельно и методично. Чонгук вскинул автомат, короткой очередью отозвался в сторону источника огня, но понимал — стрелять почти вслепую бессмысленно. В дыму мелькали тени. Один за другим парни уходили в укрытия, методично выполняя заученные до автоматизма действия. Чонгук видел, как рядом упал один — выстрел в грудь, без шансов. Следом — второй с коротким вскриком осел на бетон. Воздух снова содрогнулся от выстрелов. Всё происходило слишком быстро, чтобы думать. Только чувствовать, оценивать направление, искать движение. Намджун, стоявший чуть правее, сделал шаг вперёд. Взгляд его зацепился за отблеск на лобовом стекле пикапа. Секунда — и он понял, куда целятся. Он крикнул, но звук утонул в грохоте. Альфа резко бросился вперёд, сбивая Чонгука с линии огня. Пуля чиркнула Намджуна по плечу — полоснула кожу, оставляя за собой тонкий след крови. Чонгук не сразу понял, что произошло. На секунду всё смазалось — удар, пыль и запах крови. Потом сознание вернулось рывком. Он оттолкнул Намджуна, перехватывая оружие, и почти без замаха дал ответную очередь. Движения выверенные, лишённые паники, будто тело само помнило, как нужно. Глаза мгновенно потемнели, и в зрачках мелькнул тот самый алый блеск — холодный и безжалостный. Он сместился в сторону, вышел из укрытия, почти не пригибаясь, и несколькими точными выстрелами выбил одного из снайперов. Второго оглушило от гранаты, брошенной кем-то из парней. — Схватить живыми, — приказал Чонгук, оборачиваясь. Голос звучал глухо, но отчётливо. — Не добивать. Шестеро бойцов оставались на ногах. Они двигались, как единое целое — методично, слаженно. Один из снайперов был сбит ударом приклада, другой, потеряв ориентацию, сдался сам. Дым постепенно оседал. Слышно было, как где-то трещит от высокой температуры металл, и этот звук отдавался в висках, как отголосок бури. Намджун сидел у спущенного колеса — рукав пропитался кровью, лицо спокойное, хотя глаза выдавали усталость. Он держался прямо, но дыхание чуть сбивалось. Чонгук подошёл к нему и остановился на мгновение. В его взгляде было слишком много — ярость, страх, облегчение — всё сразу. Он не произнёс ни слова, просто резко заехал кулаком по щеке Намджуна. Звук удара резанул воздух. — Ты вообще соображаешь, что творишь? — голос сорвался, хриплый, с дрожью. — У тебя муж и сын, Джун. Если бы тебя не стало — я бы не знал, как смотреть Чимину в глаза. — Защищать тебя — моя задача, — альфа моргнул спокойно, будто этот удар его не задел. — Но не умирать за меня. Он отвёл взгляд, выдохнул тяжело, будто вместе с этим выдохом из него вышло всё, что держало. Воздух постепенно остывал, стихали пожарища вокруг. Часть отряда собирали трофеи и проверяли периметр. Двое среди этого хаоса схватили живым снайпера — его вытащили из укрытия, связали и отвели в амбар, чтобы поставить на колени перед Аспидом. Один из бойцов вернулся с докладом: снайпер жив, связан, сидит у стены. Чонгук шёл к нему медленно, как будто каждым шагом проверял прочность земли под ногами. Намджун остался снаружи — ему помогали перемотать руку. Кровь всё ещё проступала сквозь бинт, но он стоял прямо. Снайпер был молод, почти мальчишка, с острым лицом, на котором застыли и страх, и наивное упрямство. Руки дрожали, но парень не отводил взгляда, будто хорошо понимал, что обречён. Чонгук остановился напротив, присел на корточки, глядя прямо в глаза. — Кто послал? — спросил тихо. Ответа не последовало. Лишь короткий, рваный вдох, как будто воздух обжигал. — Я не люблю повторять дважды, — сказал Чонгук ровным голосом. На дне зрачков все ещё пылал алый. От этого становилось не по себе. Парень сглотнул и отвёл взгляд в сторону. — ДэСок передаёт привет… — он запнулся, словно слова не слушались. — Всем, кто рядом с тобой. Чонгук молчал, глаза его оставались холодными. В этом взгляде не было ни страха, ни сомнения — только усталость и понимание, что эта война никогда не кончится. — Увести, — альфа поднялся, коротко кивнул бойцам. Когда снайпера увели, Чонгук вернулся к Намджуну. Тот сел на край разбитой платформы, стараясь игнорировать тот факт, что плечо снова окровавлено. Чонгук молча достал сигарету, закурил и затянулся. Пальцы дрожали, но он делал вид, что не замечает. — Рука? — спросил, не глядя на друга. — Царапина, — ответил Намджун, криво улыбаясь. — Затянется. — Если сегодняшнее повторится, Джун, в поля я тебя больше не выпущу. — Гук, я сделал то, что должен был. — Значит, мы едем к Чимину, — сказал Чонгук, ухмыляясь. — Если меня не понимаешь — он живо вправит тебе мозг. — Знаешь, — произнёс Намджун, усмехаясь устало, — пожалуй, лучше ты. Чонгук выдохнул дым, глядя, как он тает в сером рассвете, и тихо засмеялся. Вдали уже слышались звуки подъезжающих машин. — Кавалерия прибыла, — отшутился Джун. Чонгук не обернулся. Ветер принёс призрачный аромат морской соли, который едва ли мог перебить металлический запах крови — тот самый, что всегда следует за штормом. Альфа бросил окурок и поднял взгляд к небу. Солнце ещё не пробилось сквозь облака на горизонте, но рассвет уже ложился на лица тех, кто остался жив. Новый день предвещал бурю. А может, ему это только казалось.

***

— Снова не дали поспать дяде, проказники? — тихо пробормотал Юнги, наклоняясь к корзине. Он кончиками пальцев поправил одеяло на ЧонМин, другой рукой легонько пощекотал Тео, а тот улыбнулся омеге, демонстрируя свои первые два крохотных зубика. Малыши посмотрели на него такими серьёзными глазами, что омега едва заметно улыбнулся. Свет пробивался сквозь жалюзи мягкими полосами, ложился на стены и разбивался о разбросанные игрушки. В квартире пахло молоком, сладким чаем и чем-то чуть приторным — запахом уюта и дома, который не спрячешь. Юнги сидел на полу, поджав ногу, рядом с корзиной, где возились двойняшки. Мальчик пытался ухватить уголок одеяла, а ЧонМин тянулась к нему, недовольно лепеча. Омега усмехнулся, поправил подушку за спиной и легко щёлкнул языком: — Тео, одеяло — не трофей, — сказал Юнги тихо, пряча улыбку за лёгким удивлением. Им ещё только семь месяцев, а проблески схожести характеров с Чонгуком уже читались. Оба замерли на секунду, будто бы поняли, а потом снова занялись своим делом. Юнги наблюдал за ними с тем же видом, с каким смотрят на пламя — с завораживающим благоговением. Не мог оторвать взгляд. Из кухни доносился звон посуды и глухой стук дверцы холодильника. Через минуту появился Чимин. Волосы растрепались и справа стояли торчком. Юнги готов был поспорить на что угодно, что это маленькая ЧонМин оттаскала дядю за волосы. На одном плече омеги повисло полотенце, на другом плече красовались мокрые пятна, а под глазами пролегли следы бессонной ночи. Но дымящаяся кружка с любимым чаем и теплая улыбка говорили о том, что Чимин был счастлив. — Снова змеёныши проказничали и не дали тебе вздремнуть? — Юнги смотрел на старшего с хитрой ухмылочкой. — Такими темпами Намджун начнет думать, что ты любовника себе завёл. — Я думал, ты не вернёшься до обеда, — сказал он, зевая и подавая кружку. — Уже приготовился собирать отряд спасения. — Не пришлось. Он успел первым, — Юнги взял чай, поблагодарил кивком. — Он? — Чимин присел рядом, устало вытянув ноги. — Не притворяйся, я всё равно знаю, о ком речь. — Сработал чисто, — сказал Юнги, не глядя. — Даже слишком. За лёгкой улыбкой скрывалась едва заметная, но всё равно ощутимая гордость. И не только. Чего греха таить, Юнги про себя восторгался, насколько четко и аккуратно мог работать Чонгук. Именно в такие моменты, когда они невзначай пересекались по цели, омега понимал, что альфа носил имя Аспида не за красивые глазки. — И ты опять остался в тени, — тихо произнёс Чимин. — Сколько можно? Юнги сделал глоток уже порядком остывшего чая, но его тёплый вкус напомнил о доме, которого давно нет. — Пока слишком рано, — произнёс он спокойно, — нужно ещё немного подождать. — Юнги, он живёт, будто тебя похоронил, — Чимин посмотрел на него пристальнее. — Ты же понимаешь, как это его ломает? Тот не ответил. Только наклонился к детям, укутал девочку плотнее, и её дыхание стало ровнее. — Показавшись ему, я не смогу долго прятать малышей, — наконец сказал он. — Чтобы закончить задуманное, мне нужны месяцы. Если выдам себя Чонгуку, счёт пойдёт на недели. — Неужели ты думаешь, что он не в состоянии защитить собственных детей? — возразил Чимин мягко. — На меня напали прямо в спальне, Чимин. И тогда врагов и проблем у Гука было сильно меньше. Повисла пауза. Где-то вдалеке послышался лай собак с улицы. Сквозь приоткрытое окно воздух наполнял комнату утренней свежестью. — Лучший способ что-то спрятать — не знать о его существовании, верно? — горько улыбнулся Чимин, признавая, что в действиях младшего есть, пускай и болезненная, но правильная логика. Юнги провёл пальцем по щеке сына, едва касаясь кожи, будто боялся оставить след. — Ты опять философствуешь с утра, — выдохнул он, — дай людям выпить чашку чаю. — Люди пьют чай спокойно, когда их совесть спит, — не удержался Чимин и фыркнул. — А моя — работает сверхурочно. Юнги положил Тео на колени и, осторожно покачивая, начал напевать. Сначала тихо, как будто проверял, помнит ли мелодию, потом увереннее. Голос — низкий, чуть охрипший — заполнял комнату мягко, обволакивая. Это была старая песня, почти без слов, что-то из детства. В ней не было ничего особенного, но малыши притихли, слушая. Девочка замерла, мальчик перестал шевелиться, и даже Чимин невольно сбавил дыхание, будто боялся нарушить мелодию. Звуки тянулись, растворялись в воздухе. Юнги закрыл глаза, покачиваясь едва заметно, и будто сам уходил туда, где всё просто — где петь для кого-то значило больше, чем говорить. Когда он замолчал, Чимин долго не решался нарушить паузу, а потом сказал едва слышно: — Тебе же самому из раза в раз все сложнее прятаться от Чонгука, — Чимин смотрел в глаза младшего, видя его насквозь, считывая каждую маленькую эмоцию во взгляде. — Скоро сам не удержишься, и личина призрака уже не спасёт. Ведь даже не отдаешь себе отчёт, как тебя неосознанно тянет к нему на встречу. Юнги усмехнулся краем губ. — Он не узнает меня, Чимина. — Узнает, — упрямо возразил Чимин. — Даже по маленькому жесту, ведь ты для него один единственный на весь этот проклятый остров. — Я особо и не прячусь, Чимина, — Юнги посмотрел на старшего с усталой теплотой. — Просто не отсвечиваю и берегу то единственно важное, что осталось. — Тогда береги и себя в первую очередь. Не рискуй понапрасну, — Чимин вздохнул и потянулся поправить одеяло на ЧонМин. Время будто остановилось. За окном рассвело окончательно. Свет тонким полотном лёг на подоконник, путался в волосах Юнги мягкими отблесками и оседал на детские ладошки. Где-то внизу заурчал мотор автомобиля — кто-то из соседей спешил по делам. Но здесь, в этой уютной комнатке, жизнь обрела другой ритм — тихий, мягкий. Человеческий. Юнги опёрся спиной о диван и снова глотнул уже почти остывший чай с голубикой. — Знаешь, иногда я думаю, что когда всё это закончится, — сказал он почти шёпотом, — я всё равно застряну в этой неопределённости и не смогу вернуться. — Тогда, может, пора учиться жить вопреки, а не откладывать надежды на призрачное «возвращение»? — ответил Чимин, не глядя на него. Юнги ничего не сказал. Он снова запел тихо, вкладывая в колыбельную те самые надежды, о которых многозначительно молчали оба. Малыши сопели в унисон, засыпая под его голос, а свет медленно полз по комнате, пробираясь в самые дальние её уголки. Чимин слушал и думал, что, может быть, это и есть то самое счастье, которое они так упорно ищут — мгновение покоя между бурями, когда в комнате звучит колыбельная под аккомпанемент двух маленьких сердцебиений, так похожих друг на друга. Момент, когда всё остальное кажется далёким.

***

«В-612» гудел за стенами ровным басом. Свет из зала пробивался через матовое стекло, разрезая полутень кабинета на полосы. Чонгук опёрся на дверной косяк, пропустив вперёд Намджуна, который держал руку прижатой к боку. Повязка уже успела снова пропитаться кровью. Чимин стоял у стола со взглядом, которым встречают тех, кто снова напрашивается на головную боль. — Я вас на одну ночь без присмотра оставил, — тихо сказал он, подходя ближе. — Одну ночь. — Просто утро не задалось, — Намджун попытался улыбнуться, но вышло криво. — Ага. Особенно у тех, кому пуля в руку прилетела. Снимай куртку. Он ловко, даже не глядя, поддел застёжку, осторожно снимая куртку Намджуна. Движения быстрые, выверенные. Чимин знал, как одинаково уверенно обращаться и с ранеными, и с упрямыми альфами. Чонгук подошёл к окну, всматриваясь в отблески своего взгляда. Собственное отражение в стекле — усталое, тяжёлое — словно тень человека, который давно перестал верить в лучшее, но всё ещё почему-то барахтался. — Ты мог погибнуть, — наконец сказал он, не оборачиваясь. — Но не погиб же, — Намджун тихо парировал, наблюдая за тем, как муж меняет повязку. Чимин, не сдержавшись от легкомыслия Намджуна, засадил альфе лёгкий подзатыльник, демонстративно надувшись. — Это не аргумент. У тебя Чимин и Наму, — Чонгук слегка улыбнулся уголками губ, вспоминая маленького пацанёнка, который так упорно пытался выговорить букву «р». — Теперь есть что терять. И ты, Джун, не герой, — Чонгук повернулся, и голос его стал жёстче, — в следующий раз думай не только о пуле, но и о тех, кто ждёт тебя дома. Чимин поднял взгляд на брата в тихой благодарности, но сразу же вернул серьёзное выражение. — Он думал. Только ты для него тоже важен. Если хочешь обвинить кого-то — начни с себя. Небось сам безрассудно подставился. — Не в этот раз, Чимина. Там работали снайперы, — Чонгук усмехнулся, но без тени веселья. Пауза растянулась. Чимин аккуратно закрепил повязку, ладонью коснулся щеки Намджуна — коротко, сдержанно. — Ты обещал быть осторожным, — сказал он тихо. — И не лезть туда, где летает свинец. — Я обещал, — ответил Намджун. — Но Гук всегда находит способ попасть под огонь. — Боги, вы оба неисправимы, — Чимин выдохнул, прикрыв глаза. Он сел на край стола, глядя на Чонгука. Тот стоял всё там же, у окна, пальцы едва заметно постукивали по стеклу. — Скажи честно, — спросил Чимин. — Ты хоть иногда спишь? — Когда получается. Чонгук выглядел так, будто этот год прошёлся по нему катком. Сон — редкий, беспокойный — сделал взгляд альфы потухшим, словно уголь, покрытый пеплом. Под глазами залегли тени, но в движениях всё ещё очень чувствовалась та самая дисциплина, которую Чонгук взращивал в себе пятнадцать лет: прямая спина, сжатая челюсть и руки, привыкшие к контролю. Упрямство, которое не позволяло ему развалиться. — А получается? — Нет. Чимин отлично понимал, что брат ел, спал и дышал скорее по инерции, чем по желанию. Только благодаря ему и Намджуну ещё держался на плаву, потому что они следили, чтобы Гук не растворился в собственной боли. И всё же, когда он поднимал глаза, казалось, что за этим спокойствием живёт человек, уже сто раз умерший внутри. Снаружи гремела музыка, отдавая вибрацией по стенам. Здесь же словно другая атмосфера. Чонгук наконец обернулся, глядя на них обоих. — ДэСок не остановится. Он знает, что вы со мной, поэтому будьте осторожны. Не выезжайте по ночам без сопровождения и никому не доверяйте. — Спасибо за совет, — хмыкнул Чимин. — Я уже давно не тот мальчик, которому нужно спасение. — Знаю, ты лучше всех представляешь, что такое Зион. Но сейчас ситуация другая. Ты — цель, — он подошёл и сжал плечо брата. — Береги себя. И его. Наму не должен остаться без родителей. Тот кивнул молча, глядя на Намджуна. Слова теперь ничего не решали, но давали хотя бы призрачную надежду. Когда Чонгук вышел в коридор, воздух показался горячее, а запах табака — резче. Музыка сильнее резала слух, а люди мелькали тенями: кто-то поздоровался, кто-то отшатнулся, не узнав. Возле чёрного входа альфа почти столкнулся с Тэхёном. Тот, готовясь к очередной смене, тащил коробку алкоголя с усталым, но спокойным взглядом. — Гук? Не ожидал, — Тэхён озадаченно смотрел на альфу. — Что-то случилось? — Ничего нового, стерва, — Чонгук улыбнулся тому, как всполошился младший. — Где Хосок? Нужно переговорить с ним. — Вечером будет в «Мираже». У него там какая-то встреча. — Скажи, чтобы не отсвечивал сильно и сам не высовывайся. ДэСок передал нам всем привет. — Понял. — Тэхён кивнул, перекладывая коробку из одной руки в другую. Он замялся немного, ворочая вопрос на языке. — У тебя всё хорошо? — Как всегда. Чонгук пошёл к выходу, игнорируя взгляд младшего, в котором уже зрел очередной вопрос, который альфа сейчас слышать точно не хотел. Тэхён смотрел ему вслед, пока дверь не закрылась. На улице стоял тёплый, пыльный день. Воздух вибрировал от звуков города. Чонгук достал сигарету, прикурил, щурясь от солнца. Дым поднялся лёгким столбом и тут же растворился. Он сделал пару затяжек, глядя на дорогу, где мелькали машины и люди, не знающие, как близко сегодня прошёл очередной шторм. Мир на секунду будто притих, прежде чем вновь набрать ход.

***

Nyx — Brad Arthur, Tokyo Project

Вечер плавился в огнях светофоров и мягком свете фонарей, пропитывая воздух чем-то густым, липким. Нотки алкоголя и пьяного веселья вливались в обстановку с каждым шагом. Бар «Мираж» жил своей жизнью — музыка лилась откуда-то сбоку, разбавляясь отголосками смеха, гулом голосов и запахом дешёвого виски. Всё это перемешивалось в тяжёлый коктейль, от которого хотелось вдохнуть поглубже, но не выходило. Чонгук приехал без предупреждения — просто открыл дверь и шагнул в этот полумрак. Он выглядел как человек, которого не слишком интересовало происходящее вокруг, — движения точные, а взгляд усталый, но холодный. Бармен, привычно оценивая посетителя, не успел ничего спросить. — Мне нужен Хосок, — бармен кивнул куда-то вглубь, за дальние перегородки. Путь к столику шёл вдоль ряда низких ламп, под каждой из которых свет разливался, как растаявшее золото. Пахло мокрым деревом и алкоголем, а музыка глухо билась о стены. Чонгук шёл медленно, и всё вокруг двигалось словно в замедленной съёмке. Хосок сидел спиной к стене. Перед ним — стакан с талой льдиной и бутылка, наполовину пустая. Второй человек напротив — в капюшоне, полупрофилем к Чонгуку — почти сливался с тенью. Только руки бросались в глаза — тонкие, с длинными пальцами, будто нарисованные на фоне стола. Когда Хосок поднял взгляд, всё рухнуло. — Чонгук?.. — выдох, в котором не было ни капли уверенности. И панический испуг в голосе. Человек в капюшоне дёрнулся и замер, сильнее натягивая ткань на лицо. Он резко поднялся. В этом движении была сдержанная паника, желание раствориться в воздухе и сбежать. Чонгука садануло под дых запахом, словно точным, поставленным ударом. Голубика. Та самая, пронзительно знакомая, которая сводила с ума даже во сне. От сухости горло свело спазмом, а кровь набатом била по вискам. Мозг не успевал соображать. Тело отреагировало само, когда человек в капюшоне попытался улизнуть мимо него. Рывок, и пальцы сомкнулись на запястье. Тёмный капюшон соскользнул, и мир для Чонгука остановился. Юнги. Он стоял прямо перед ним. Не бледный призрак, не видение из снов. Живой. Каре-зелёные глаза, наполненные тем же светом, который преследовал его все эти месяцы. Светом, тесно перемешанным с отчаянной паникой. Мир внутри Чонгука разлетелся, как хрупкое стекло под ударом. Хосок замер, побледнел и резко поднялся. — Стой… Послушай, не сейчас… — альфа потянулся к Чонгуку, но было поздно. Всё, что копилось больше года, рвануло наружу неконтролируемым потоком — неверие, ярость, боль, облегчение, шок. Глотая воздух, как рыба, выброшенная на берег, Чонгук смотрел, как омега пытался сделать шаг назад. Юнги отдёргивал руку, словно обожжённый. На секунду их глаза встретились, и Чонгук увидел там страх — настоящий, не выдуманный. И разжал собственные пальцы. Рефлекторно. В считанные секунды Юнги исчез. Бесшумно и стремительно. Так, что даже толпа в баре послушно расступилась. Запах голубики растворился в воздухе. — Чонгук! — Хосок схватил его за локоть. — Не делай глупостей! Но альфа уже не слышал. Мир снова окрасился в монотонное биение собственного пульса в ушах. Пустота под рёбрами шипела, трещала и бурлила четким приказом «догнать!». Чонгук вырвался и пошёл, не обращая никакого внимания на Хосока, который что-то говорил ему вдогонку. Потом — побежал. Снаружи пахло грядущим дождём. Гроза собиралась над городом, как тяжёлая волна. Он увидел машину, которая отъезжала от обочины, — серая, ничем неприметная. В свете фар глаза выхватили в мгновение профиль, силуэт. Ему не привиделось. Юнги. Альфа сорвался с места, открыл дверь своей машины — мотор взревел, как зверь, вырвавшийся из клетки. Руки дрожали, но действовали точно, как на автомате. Глаза не видели ничего, кроме двух красных точек впереди — стоп-сигналов, мигающих в темноте. Дождь начал накрапывать. Юнги вжимал педаль, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Паника смешалась с холодной ясностью — он знал, куда ехать. Только туда. В место, где всё когда-то закончилось. Когда Чонгук догонит его — а он догонит, Юнги по глазам видел — они смогут поговорить. Без посторонних глаз. И омега очень надеялся, что Чон его не убьёт. Руки на руле дрожали. В зеркале мелькали фары, приближающиеся с каждым поворотом. Он выругался тихо, почти шепотом. — Дурак… Не стоило приходить. Надо было предупредить Хосока и дождаться ночи. Но поздно. Все его планы стремительно летели в тартарары. Сердце сжималось от предчувствия. Снаружи уже стемнело окончательно. С каждым километром запах дождя становился резче, петрикором било по нервам. И Юнги уже отнюдь не был уверен, что это надвигающаяся гроза. Чонгук же даже не замечал дождь — внутри свирепствовала его собственная буря. Альфа не помнил, как переключал передачи и обгонял машины. Всё вокруг было словно во сне — размытые машины, чёрный асфальт, белые полосы — только красные габаритные огни перед глазами и собственный пульс в горле. Каждый вдох отдавался жгучей болью в груди. Он не осознавал, что кричит. Не отдавал себе отчет, что вытирает слёзы с лица. Только слепо преследовал запах голубики, въевшийся в само его существо, и любимые глаза, которые смотрели на него со страхом. Чонгук хотел стереть этот страх. Всё остальное теряло смысл. В голове тревожным набатом гремело: «Он жив. Он жив. Он жив.» Имя Юнги звенело эхом. Чонгук видел только задний бампер машины омеги и отражённый свет фар. В какой-то момент дорога слилась в одну прямую. Шоссе уходило к побережью, где ветер бил сильнее. Чонгук, казалось, даже не осознавал, куда они следовали. Юнги сбавил скорость, сердце билось уже не в страхе, а с чувством решимости. Впереди — знакомый поворот — дорога, ведущая к обрыву. Туда, где лицемерие началось, и где оно должно закончиться. Юнги выдохнул. Хватит бежать. Будь что будет. Он устал держать сердце в тисках лжи. Он устал калечить их обоих. Фары Чонгука мелькнули в зеркале снова — ближе, ярче. Юнги кивнул сам себе и свернул с трассы у того самого места. Шины заскользили по мокрому гравию, и машина остановилась на краю, где тьма на горизонте перетекала в ночное бушующее море. Чонгук догнал почти сразу — вылетел с дороги, едва не задевая ограждение. Сам не понял, когда убрал ногу с педали и прижал машину к обочине настолько резко, что колёса заскользили по гравию. Сердце грохотало так, что, казалось, слышно было на другом конце острова. Впереди стояла серая машина — неподвижный силуэт у края дороги. Альфа не помнил, как отпустил руль, открыл дверь и сорвался вперед. Без слов, без плана — всё внутри звенело одним-единственным выдохом, который так и не превратился во вдох. — Выйди из машины… — сорвано, но не громко, скребя ладонями по стеклу. — Не смей… Не смей просто сидеть так! В салоне омега вздрогнул, метнул взгляд — короткий, испуганный, но решительный — и застыл, будто прикидывая, безопасно ли выходить прямо сейчас. От него тонкой волной потянуло голубикой — тёплой, узнаваемой. У Чонгука от этого болезненно засосало под ложечкой. Он стукнул кулаком в стекло. Раз. И ещё. Не со злости, а чтобы прорезать между ними эту проклятую пелену отчуждения. На секунду Юнги встретил его взгляд — и едва не отпрянул. Чонгук выглядел, как человек, который вырвался из могилы силой одной боли. Лицо — осунулось, под глазами — тени, а взгляд — мутный, безумный. В нём не было ни гнева, ни разума, только пульсирующая агония, сжавшаяся в одну точку. Губы дрожали, будто он сдерживал крик. В этом взгляде не было жизни — только остаток того, кто цепляется за неё из упрямства. — Ты ведь… — голос сам сполз на шёпот, глухой, как после долгой болезни. — Ты умер. Я тебя похоронил. Чонгук сделал несколько шагов назад в отчаянном неверии и сжал кулаки, болезненно впиваясь ногтями в кожу, словно пытался пробудиться от очередного кошмара. Одного из сотен, преследовавших его эти месяцы. Ручка щёлкнула, дверь приоткрылась, и Юнги вышел. Живой, реальный, с влажными ресницами и внимательными глазами, в которых альфа тут же потонул, не сопротивляясь. Что-то в Чонгуке оборвалось и сплелось в безумие, бурлящее на дне тёмных, почти чёрных глаз. Он налетел на омегу всем телом и обнял. Прижимал к себе так, будто мог впитать под кожу, в кровь, в память. Ладони судорожно нашли лицо омеги — Чонгук касался бледной кожи так, будто не верил, что он настоящий, ловил взгляд, каждой клеточкой боясь, что Юнги растает в воздухе, как мираж в Аль-Катим. Мир вокруг Чонгука затих, но внутри стало слишком шумно. Сердце забилось так часто, будто торопилось в панике. Грудную клетку стянуло, а горло перехватило спазмом. Колени альфы подкосились, и он начал оседать. Не мог вдохнуть, не мог выдохнуть. Просто испуганно цеплялся за Юнги, как за единственную опору. Дождь шёл стеной, знакомый петрикор отдавал землёй и мокрым асфальтом, но воздух не проходил в лёгкие. — Чонгук, — тихо, близко,— слушай меня. Юнги осел рядом, не отпуская. Голубика накрывала мягко и плотно, давая понять, почувствовать — он живой. Здесь. Но дыхание всё ещё не слушалось. — Смотри на меня, — омега обхватил руками лицо альфы и поймал его взгляд. — Слушай мой голос. Дыши. Чонгук сконфуженно кивнул и просто перестал сопротивляться собственному телу. — Медленный вдох, — Юнги неспешно считал. Раз. Два. Три. На счёт «четыре» омега впился в губы жадно, глубоко, будто распахнул ему грудную клетку изнутри. Вкус голубики — тёплый, живой — накрыл Чонгука вместе с этим поцелуем, и альфа почувствовал, как горло понемногу отпускало. — Выдыхай, любимый, давай… — Юнги разорвал поцелуй и снова начал свой счёт. Чонгук держался за омегу словно из последних сил, не давая себе «свалиться». На «четыре» — новый поцелуй — тянущий, требовательный. Он будто вытягивал из него слипшийся страх и заменял ароматом жизни. Дождь в волосах Юнги пах изумительной смесью петрикора и голубики, а жжение в груди становилось слабее с каждой секундой. Новый, уже более мягкий вдох — и липкий страх отступал все дальше с каждым жадным прикосновением губ. На выдохе поцелуй становился глубже, с хриплой, почти болезненной нежностью. Яд выходил — в сердце, впервые за бесконечно долгие месяцы, шевелилась тёплая слабость вместо пустоты. Уткнувшись лбом в лоб Чонгука, Юнги смотрел в самую глубину черных глаз, ласково просил дышать и снова целовал — с нажимом, будто не оставлял выбора. В этой жадности — спасение — воздух шёл сам. Просачивался в каждую клеточку едва живого Чонгука. Снова счёт, снова вдох — и поцелуй раскрывал ему лёгкие. Выдох — и губы омеги удерживали на месте, как рука на краю. С каждым разом на «четыре» боль уходила. Юнги выдавливал её наружу, возвращая опору. Чонгук прижался ближе, держа омегу так, будто тот и есть его кислород. Тело отпускало постепенно: сначала горло, потом плечи, пальцы. Усталость накрывала тяжёлой волной — земной, честной. И альфа услышал наконец собственное дыхание — грубое, глубокое, но уже ровное. Он уткнулся в плечо Юнги. Вдыхал голубику. Впитывал её кожей и впервые за долгие месяцы чувствовал, что не тонет. Они сидели на мокрой земле, облокотившись о машину. Чонгук зарылся носом Юнги в шею, туда, где был его собственный след. Цеплялся за омегу, словно за берег после слишком долгого плавания. Дождь стирал границу между ними, а внутри, наоборот, всё вставало на свои места. — Я слышал твоё «ненавижу» тысячи раз, — хрипло, не обвиняя. Констатируя факт собственной боли. — Я тебя похоронил. Юнги дрожал не от холода. Пальцы впивались в плечи Чонгука, оставляя горячие, живые следы. Ответа не требовалось. Лишь одно на двоих сердцебиение и этот собранный ритм, который не давал сорваться обратно в пустоту. Тёплая ладонь на затылке, другая — под рёбрами, там, где сильнее всего сжимало. Хрупкий миг между безумием и спасением — и Юнги не позволил ему упасть. Чонгук обхватил омегу судорожно, усадил на свои колени и обнял, не позволяя миру снова поехать под откос. Жар в груди отступал медленно, сердце всё ещё горело, но больше не жгло огнём. Чонгук выпрямился на вдохе и впервые посмотрел прямо в любимые глаза, где не было больше лжи. — Скажи, — голос шероховатый, осевший. — Зачем? — Не здесь, — тихо, уверенно. — Я всё расскажу, но не позволю этому месту снова нас сожрать. Чонгук будто учится заново верить собственным глазам. Сотни бесконечных дней пустоты ложились тяжёлыми словами на язык, но вместо вопросов, он смог сказать только: — Столько месяцев… — Я ошибся, Гук. Выбрал ложь, — омега кратко коснулся его груди там, где билось все ещё живое сердце. — И жил в ней, чтобы снова вернуться к тебе. Вернуться живым — в твои руки. Чонгук кивнул и вдохнул без боли. Прижимал Юнги к себе ближе. — Не исчезай. Я живу, пока ты рядом. — Тогда дыши, — едва слышно. — Я с тобой.