IlluSion

Молчание — худшая из фигур. Оно никогда не делает ход, но всегда решает партию.

Родительский дом встретил теплом, будто ожидал их появления. И мягкой тишиной, что словно плед — ложится на плечи и просачивается в промежутки между рёбрами, оставаясь там. Стены, видевшие слишком многое — кровь, крики, предательство и боль отчаяния — сейчас встречали доверием и безопасностью, будто за те сутки, пока их не было, успели всё стереть. Чонгук закрыл дверь ногой, не включая свет. Луна своим эфемерным светом делала комнату серо-синей, приглушённой, похожей на что-то старое и бережно сохранённое. Он осторожно уложил Юнги на матрас, который был их тихой гаванью, укромным уголком, где, пускай и ненадолго, но исчезали все тревоги и войны. Омега уже выглядел лишь чуть бледнее обычного. Не критично, но усталость и потеря крови легли на него тонким слоем чего-то полупрозрачного. Чонгук опустился рядом и сразу притянул Юнги к себе, будто боялся, что тот может исчезнуть, если оставить расстояние хотя бы в несколько сантиметров. Пальцы дрожали едва заметно, и он злился на это, тихо сжимая губы. — Я здесь, — прошептал он в висок, касаясь поцелуями тёплой кожи, которая пахла усталостью и чем-то, что давно уже стало частью самого Чонгука. — Всё. Всё уже. Юнги не отвечал, но дышал ровно и спокойно. Чонгук держался за это, как за свет маяка в морской тьме. Целовал его медленно — в виски, где под кожей чуть пульсировало, в закрытые веки с их синеватыми тенями, в уголок губ, туда, где иногда прятались улыбки. Мягко. Почти молитвенно. Как будто этими прикосновениями можно было переписать сегодняшний вечер на складе — или хотя бы заставить его весить меньше. Невысказанный страх все ещё вился внутри скользким змеем. Чонгук уже чувствовал однажды, как жизнь уходит, — он помнил, как это выглядит, как пахнет, какой звук издаёт тишина после. И сейчас он глушил это воспоминание поцелуями, вдавливая его глубже с каждым касанием губ. Через несколько минут ресницы Юнги дрогнули. — Ты слишком громко думаешь, — хрипло сказал он, едва открыв глаза, а улыбка застенчиво пряталась в его голосе — живая, настоящая, любимая. Чонгук выдохнул так резко, будто только что всплыл из-под воды, и усталое облегчение развернулось в груди настолько широко, что стало почти больно. — Проснулся, — произнёс он тихо, касаясь его щеки и задерживая пальцы дольше, чем нужно. — Как рана? Сильно болит? — Нога при мне, значит, терпимо. Голос всё ещё сонный, но сфокусированный взгляд говорил, что обезболивающие своё дело сделали. Юнги провёл пальцами по воротнику его футболки медленно, будто проверяя — настоящий ли, никуда не делся. — Ты весь напряжён. — Нет, — Чонгук слегка осёкся. Вышло резче, чем было нужно. — Лжёшь, — со смешком фыркнул Юнги без капли осуждения. Попытка Гука спрятать собственную нервозность не засчитана. Альфа усмехнулся краем губ и наклонился, целуя его уже иначе, глубже, медленнее, с той тяжёлой нежностью, которая накапливается часами страха и выходит именно так. Юнги ответил без колебаний, потянувшись навстречу едва заметно, и в этом движении — в том, как он сам сократил последние сантиметры — было что-то, от чего у Чонгука перехватило дыхание. В поцелуе не было страха. Было узнавание, тепло, дом, который они построили друг в друге — не из стен и крыши, а из таких вот моментов, из темноты, ровного дыхания и рук, которые помнят. Когда они отстранились, Юнги тихо попросил: — Дай телефон. Чонгук без лишних вопросов протянул его. Юнги набрал номер Чимина быстро. А вот гудки, казалось, тянулись слишком долго — каждый чуть длиннее предыдущего. — Да? — голос друга был тихим, но собранным. — Чимин-а, ты сделал то, о чём я просил? — голос Юнги звучал обеспокоенно и почти шёпотом. — Да. Спрятал в надёжном месте. Послезавтра днём Амин их заберёт. — Чимин-а, — Юнги прикрыл глаза, голос стал ещё тише, — забери ещё Сату… Пожалуйста… В трубке послышалось согласное и чуть насмешливое «а без тебя бы я не додумался». Юнги накрыло даже не облегчение. Это было освобождение от напряжения, что билось в висках неделями и которое он уже почти перестал замечать, приняв за норму. — Спасибо, — сказал он мягко. Короткая пауза повисла в воздухе. — Береги себя, — тихо ответил Чимин. — И его тоже. Юнги взглянул на Чонгука и улыбнулся — не широко, а едва-едва, и коротко выдохнул, словно хотел что-то добавить, но решил, что не стоит. Просто закончил звонок и положил телефон на грудь. — Теперь всё будет хорошо, — произнёс он. Чонгук прижался лбом к его лбу и остался так — дыша одним воздухом, не двигаясь, не торопясь никуда. Вопросы просились наружу, но альфа решил оставить их при себе, не желая ломать момент. Юнги потянулся к нему сам, и в этом не было ничего порывистого — только медленное, почти сонное движение: поцелуй в подбородок, в скулу, потом в губы, задержавшись там чуть дольше, как будто проверял, что всё на месте, что ничего не изменилось, что это всё ещё они. — Ты дрожишь, — тихо сказал омега. — От тебя ничего не скроешь, да? — Чонгук улыбнулся в поцелуй. — Можно подумать, ты пытаешься, — без упрёка улыбнулся Юнги, давая понять, что заметил. Чонгук провёл ладонью по его бедру, осторожно обходя рану, касаясь так, будто держал что-то хрупкое и бесконечно ценное одновременно. — Я больше не хочу тебя терять, Горгона. Пообещай больше так не рисковать собой. — Не буду, — на губах всё ещё играла улыбка, но в словах чувствовалось, что омега серьёзен. Веки тяжело опускались, накрывая Юнги умиротворением и снова накатившей сонливостью. Он уткнулся носом в шею Чонгука, коротко целуя её и вдыхая запах петрикора — медленно и глубоко. — Останешься днём со мной? — Я больше никуда от тебя не уйду, — произнёс Чонгук тихо, почти про себя. И пусть хоть весь мир сгорит дотла. Ему он больше не важен. Только омега в его руках имеет значение. Он продолжал невесомо целовать Юнги в виски, щёки, волосы, убаюкивая в своих объятьях. Медленно и ритмично, пока дыхание Юнги не стало глубже, ровнее, пока не растворилось в тишине комнаты. Безумно хотелось спрятать его под рёбра. — Ты вся моя жизнь, змеёныш… Всегда ею был. Чонгук ещё долго не закрывал глаза, кончиками пальцев касаясь трепещущих ресниц — убеждал себя снова и снова, что омега в его руках никуда больше не денется, и боялся обратного больше смерти.

***

Рассвет пришёл тонкой полосой света через окно. Телефон завибрировал резко и коротко, и Чонгук поднялся мгновенно — одним движением, беззвучно, чтобы не разбудить Юнги. Посмотрел на экран. Хосок. — Да, — он принял вызов. Пауза, повисшая в трубке, не предвещала ничего хорошего — капитан не умел молчать от слова «совсем», мог заполнить тишину чем угодно, лишь бы она не стояла плотной стеной, а сейчас молчал, и это само по себе было ответом. — Тебе нужно приехать, — голос Хосока был ровным. Слишком ровным. Таким, каким бывает только когда человек очень старается. — Вам двоим. — Что случилось? — Приезжай. Адрес скинул. Связь оборвалась, и Чонгук ещё секунду смотрел на погасший экран, прежде чем убрать телефон. Юнги открыл глаза сам, будто почувствовал перемену воздуха — или что-то изменилось в том, как Чонгук дышал. — Кто? — Хосок. Он не спросил дальше, просто кивнул — коротко, понимающе. Чонгук помог ему сесть, аккуратно снял повязку и проверил швы. Кровь не просачивалась, и он позволил себе выдохнуть чуть ровнее. — Потерпишь? — Потерплю. Зафиксировал бинт плотнее, но не слишком туго, и ввёл обезболивающее. Юнги лишь слегка поморщился — терпеливо, привычно. — Я сам дойду, — пробормотал он, когда Чонгук поднялся. — Нет, — сказал тот просто, без объяснений, и подхватил его на руки так естественно, будто иначе и быть не могло. Юнги обнял его за шею, не став спорить. Дом провожал их тишиной, словно знал, что покой закончился. В машине разливался свет утреннего солнца, воздух пах холодом и чем-то свежим, почти острым. Чонгук завёл двигатель, но не тронулся сразу, просто сидел, глядя в лобовое стекло. Юнги смотрел в окно, наблюдая за первыми лучами солнца, которые медленно ползли по капоту. — Красиво, — тихо сказал он. Рассветное небо на востоке светилось кроваво-алым, разбрызгивая краски над всем Зионом — щедро, почти вызывающе. Чонгук сжал его руку и держал, не торопясь отпускать. — Мы вернёмся сюда, — произнёс он. — Я знаю, — ответил Юнги и повернулся к нему — затянул в лёгкий, неспешный поцелуй, в котором не было тревоги, только тихая уверенность. Чонгук едва ощутимо ласкал кончиками пальцев любимое лицо — скулу, висок. Его всегда пленял такой Юнги, который укутывал нежностью голубики, что поселилась в сердце и больше не собиралась уходить. Мир за стеклом казался таким спокойным. Юнги положил голову ему на плечо, когда машина наконец тронулась. — Поехали? — прошептал он несмело, как будто спрашивал не про дорогу. Чонгук улыбнулся, задержав взгляд на любимых, ещё немного сонных глазах чуть дольше, чем позволяло движение, и позволил себе несколько мгновений этого блаженного покоя рядом со своим сердцем, прежде чем посмотреть вперёд. Кроваво-красное небо сулило бурю.

***

Рассвет подбирался к дому осторожно. Лес стоял плотной, мокрой от ночной сырости стеной, отдавая запахом смолы и хвои. Дом прятался среди старых деревьев и невысоких кустов. Чимин строил его как тихое пристанище, убежище, которое никто не увидит. На террасе скрипнуло кресло. Он покачивал ЧонМин медленно. Девочка сопела, крошечной ладонью цеплялась за ворот рубашки. Тёплое дыхание — живое, настоящее — отдавало сладостью детской безмятежности. Чимин поймал себя на том, что почти не дышит, лишь бы не потревожить её сон. Слишком тихая, слишком доверчивая — как будто мир никогда не был жестоким. Омега осторожно коснулся губами её виска и улыбнулся, втянув едва ощутимый аромат мяты. Если бы можно было, он бы оставил её в этом мгновении навсегда — без страха, без боли, без всего того, что неизбежно ждёт за пределами его рук. Рассвет ещё не прорезал горизонт, но небо уже посерело, и мир казался таким беззащитным, словно человек между сном и пробуждением. Но в один миг тишина изменилась. Не звук. Не шорох. Воздух стал тяжелее, словно в него впрыснули тревогу. Он не изменился сразу — сперва едва уловимо, как будто кто-то незримо провёл лезвием по самой ткани пространства. Запах хвои притупился, став глухим и каким-то чужим. Тишина не просто легла — её прижало, придавило, и лес смолк слишком резко, слишком неестественно. Чимин замер. Пальцы на секунду сильнее сжали ткань детского костюмчика, а дыхание сбилось, став поверхностным. Кожа на затылке стянулась, и по спине медленно пополз холод — не резкий, а вязкий, липкий, как воспоминание, которое тело узнаёт раньше, чем позволяет себе осознать. Это ощущение он знал слишком хорошо. Тело, прошедшее через ад, научилось распознавать угрозу раньше разума. Он аккуратно прижал девочку сильнее, уткнулся лицом в её волосы, втягивая её мятный, тёплый запах, и встал. В доме было темно. Сату задремал на диване, не выпуская Тео из рук. Мальчик сопел, доверчиво прижавшись к нему, тёплой щекой уткнувшись в грудь. Его дыхание было ровным, спокойным — той самой чистой детской безмятежностью, которой так легко верить. Чимин тронул парня за плечо. — Сату, — тот вскинулся мгновенно, смотря испуганным, чуть сонным взглядом. — Слушай внимательно, — Чимин осторожно переложил ЧонМин ему на руки. — В подвал. Бегом. Закрываешься изнутри, и чтоб ни звука, понял? Сонный парнишка поднимался осторожно, чтобы не беспокоить спящих малышей. — Сидишь тихо и не выходишь, пока я сам не позову, — Чимин замолчал на мгновенье и посмотрел серьезным, слегка напуганным взглядом на подростка, — даже если будет казаться, что это я. — Это они? — Сату побледнел. — Люди Дэсока? — Да. — Хён… — Иди. И чтобы ты ни услышал — не выходи, — Чимин замешкался на секунду. А потом быстрым, но очень осторожным движением снял с ЧонМин маленький кулончик, запрятав его в карман. Сату прижал к себе обоих малышей и осторожно спустился вниз, стараясь их не разбудить. Ступени тихо поскрипывали под его шагами, почти не разрушая резко воцарившуюся тревожную тишину. Чимин посмотрел на дверь спальни, надеясь, что папа, услышав шум, инстинктивно спрячется. Времени увести его к детям уже не было. Омега подошёл к шкафу не сразу — сначала на секунду остановился, вслушиваясь в дом, в тишину, которая уже разрушалась под шагами непрошеных гостей. Потом открыл створку шкафа. Дерево тихо скрипнуло. Пистолет лежал там, где он его оставил, словно ждал именно этого момента. Омега взял его без лишней суеты, почти привычным движением. Вес лёг в ладонь правильно, знакомо. Большим пальцем проверил обойму — щелчок. Полная. Патрон в патроннике, предохранитель снят. Судорожное дыхание выровнялось. Стук. Один. Спокойный. Почти вежливый. Не как у тех, кто сомневается, а как у тех, кто уже ощущал вкус лёгкой победы на губах. Чимин усмехнулся едва заметно. Как же. Он не позволит им одержать её так просто. Омега даже не посмотрел на дверь. Второй удар — уже сильнее, ногой. Дерево под его напором вздрогнуло, петли натужно заскрипели. Пыль едва заметно осыпалась с косяка. Третий удар — и дверь распахнулась с глухим треском так, что щепки посыпались, а потом сложилась, как сломанный карточный домик. Холодный утренний воздух ворвался в дом. Они не вломились. Просто вошли. Не спеша, без крика и лишних движений. Чимин быстро пересчитал их, бросив один короткий взгляд. Тёмная одежда подчеркивала их уверенные силуэты, а оружие в руках недвусмысленно намекало, что они тут явно не ради светской беседы. Выверенные движения, отработанные до уровня рефлекса, явно выдавали в них профессионалов. Чимину это даже немного польстило — за ним прислали не кучку непонятных головорезов, а тех, кто хорошо знал своё дело. Они занимали пространство быстро и грамотно, почти технично — перекрывали проходы, углы, линии обзора. Дом перестал быть домом. Он медленно превращался в поле битвы. Последним появился Хан. Зашёл чуть медленнее остальных и намного расслабленнее, всем своим видом давая понять, что это он сейчас контролирует ситуацию. Седина на висках стала гуще, но вот лицо осталось тем же — аккуратным, почти интеллигентным. Его легко представить за столом с фарфоровой чашкой, среди тихой музыки и разговоров о пустяках. Только глаза не вписывались. С виду пустые. Не злые или холодные. Именно пустые — как у человека, который давно перестал различать лица, оставив только цели. И только Чимин понимал, что за этой напускной пустотой кроется холодная, расчётливая жестокость. Узнал это на собственной шкуре. Хан остановился, и их взгляды встретились. Ни удивления. Ни сомнения. Только узнавание и едва заметная ухмылка на лице альфы, скрытая за напускным спокойствием. В этот момент для Чимина время не просто замедлилось — оно откатилось назад, с хрустом и болью, с которой вывихнутый сустав силой вставляют на место. Притон, запах гнили и пота. Руки, которые держали Чимина, пока он кричал и не мог вырваться. И нечеловечески страшные мольбы папы, которые с каждой минутой становились все тише и слабее, пока совсем не затихли. Семнадцать лет. Семнадцать лет, из которых он выбрался по кускам, по шрамам, по осколкам собственной боли. Хан слегка наклонил голову. — Чимин, — его имя он произнёс мягко, издевательски заботливо. — Ты постарел, — ответил Чимин и сделал первый, слишком неожиданный выстрел. Без предупреждения. Не ожидая объявления войны. Она уже началась. Пуля вошла одному из людей Хана точно между глаз. Тот рухнул без звука. И всё взорвалось. Очереди прошили стены. Стекло разлетелось, словно сверкающие капли дождя. Чимин перекатился за стол, потом за угол, в темноту, которую он знал лучше, чем собственное сердце. Он строил этот дом и знал тут каждую тень, каждый угол, где можно исчезнуть на секунду и снова выйти с другой стороны. Выстрел — в горло. Второй — в грудь. Пуля прошла вскользь по боку. Жгучая боль вспорола кожу под рёбрами, но омега не остановился. Юнги доверил ему детей. ЧонМин, Тео, Сату и папа — единственное, что сейчас было важно. Они не должны попасть в руки мясника ДэСока. Пока Чимин дышит, они будут дышать тоже. Омега двигался быстро, почти ожесточённо, без лишних движений. Каждый выстрел — цель. Четвёртый зашёл с кухни — Чимин почувствовал его раньше, чем увидел, ударил ножом в пах, потом в шею. Упал пятый. Шестой. Хан не утруждал себя выстрелами. Просто стоял и смотрел. «Ты всегда так делал. Стоял и смотрел, пока другие делали грязную работу за тебя». Трус. —Мой урок пошёл тебе на пользу. Ты стал лучше, — произнёс Хан, когда между ними осталось несколько метров и три тела. — А ты так и остался трусом, — выдохнул Чимин. Он поднял пистолет прямо на Хана. И в этот момент что-то ударило его в плечо. Пуля вошла глубоко. Рука онемела мгновенно, и пистолет выскользнул. Чимин не успел подхватить его. Кто-то из шавок Хана повалил омегу на пол. Приклад врезался в затылок, ослепляя вспышкой белого перед глазами. Удар в живот принес привкус металла на языке. Чимин отчётливо услышал, как рёбра треснули с тупым, страшным звуком, и дыхание просто исчезло. Он пытался вдохнуть и не мог, только хрипел и царапал пальцами пол. Хан подошёл. Опустился рядом на корточки. — Семнадцать лет назад, — тихо, почти шепотом, — я думал, ты сдохнешь в том вонючем притоне. Чимин едва мог сделать хоть один глоток воздуха. Стиснув зубы, он сплюнул кровь прямо Хану на ботинок. — Не повезло тебе, — насмешливо выдал омега, демонстрируя широкую окровавленную ухмылку. Из глубины дома донёсся детский плач. Сердце Чимина испуганно замерло. В глазах вспыхнул ничем не прикрытый ужас. — Нет, — выдохнул он. — Нет. Чимин рванул с пола — сломанные рёбра резанули по лёгким, перед глазами поплыло, но омега поднялся, сделав шаг. Он не имел права сдаваться, потому что там малыши. Там Сату, который ещё совсем мальчишка. Там папа. Пуля вошла в живот. Мир залило белым. Чимин упал на колени. Попытался встать — не смог. Он полз, скрёб пальцами по полу, тащил себя вперёд сантиметр за сантиметром, потому что лечь и умереть — это не то, что он может себе позволить. Потому что Чимин был их единственным шансом сейчас. Люди Хана уже тащили Сату в дверь. Парень бился, орал, вцепился зубами в чью-то руку. Его ударили, но парнишка не замолчал, продолжая кричать и сопротивляться. Двое других уносили малышей. — Не трогай их, — прохрипел Чимин. — Слышишь меня? Не трогай. Это дети. Это просто дети, ты… Кто-то вытащил перепуганного, ничего не понимающего Сонуна из спальни и отбросил, как тряпичную куклу. Хан медленно подошёл к нему. Папа пятился, не понимая куда. Годы сломали его изнутри, оставили только тело. Но когда Хан поднял его за волосы и заглянул в лицо — что-то щёлкнуло. Глаза Сонуна на секунду стали ясными. Живыми. Он увидел. Узнал. Ужас исказил его лицо. — Ты… — прошептал он. — Надо было убить тебя тогда, — спокойно сказал Хан. Выстрел окрасил стены в алый. Чимин закричал. Не от боли. От того, что оборвалось что-то, чему не было имени — последняя нитка, последняя надежда, что папа когда-нибудь вернётся, что всё это можно будет починить. Его удерживали двое, но Чимин брыкался, не соображая уже ничего, просто рвался — сломанные рёбра резали лёгкие при каждом движении, кровь заливала горло, но он всё равно пытался, потому что это Сонун, это папа, это… Хан вернулся к нему. Посмотрел сверху вниз. — Я не буду тебя добивать, — он наклонился ближе, осматривая Чимина. — Очень скоро ты умрёшь. Медленно. В одиночестве. С мыслью, что твоя ошибка стоила четырёх жизней. Хан поднялся, отбросив обессиленного омегу на пол. — Увезите детей к ДэСоку. Дверь захлопнулась с противным, жалобным скрипом. В доме снова стало тихо. Удушающе тихо. Чимин лежал посреди гостиной. Кровь медленно заполняла рот — тёплая, металлическая. Каждый вдох давался со страшным хрипом. Он сквозь разрывающую нутро боль попытался подняться. Рука подогнулась. Попробовал снова, но не смог. Лежал и смотрел в потолок. Едва смог нащупать телефон. Нужно было нажать всего лишь одну цифру. Намджун. Гудок. Второй. Третий. — Чимин? —сонный голос Джуна заставил Чимина улыбнуться сквозь раздирающую боль и вытереть кровь, стекающую по подбородку. — Я проебался, Джуна… — тишина с той стороны накрыла слишком тяжёлой пеленой. Дыхание в трубке стало рваным. — Где ты? — Не надо… — он кашлянул, кровь заполнила горло. — Я хотел услышать тебя. — Я… — пытался сказать Намджун. Но Чимин оборвал его. — Знаю, любимый. Он закрыл глаза, из последних сил достав маленький кулончик лиса и зажав его в ладони. Телефон выпал из руки. Чимин уже не слышал отчаянные мольбы Намджуна. Рассвет наконец поднялся и запылал алым на горизонте.

***

Тело Сонуна застыло у стены, словно в попытке спрятаться. Намджун сидел на коленях. Он прижимал Чимина к груди так плотно, что, наверное, если бы не рёбра, Намджун вдавил бы его в себя целиком. Спрятал под сердце. Туда, где тепло. Туда, где безопасно. Туда, где смерть не имеет доступа. Он зажимал раны ладонями, хотя знал, что это бесполезно. Пальцы всё равно давили, до белизны в костяшках, будто упрямство могло воскресить. Кровь подсыхала на его руках. Въедалась в линии судьбы. Становилась его частью. Навсегда. Альфа покачивался. Вперёд. Назад. Вперёд. Назад. Ритм, которым убаюкивают. Которым успокаивают. Намджун укачивал смерть в своих руках. Укачивал того, кто остывал с каждой минутой, кто больше никогда не проснётся. Каждое движение отдавалось в грудной клетке тупой, ноющей болью. Сердце билось о рёбра, как птица об острые терновые шипы. Оно требовало крика. Но челюсти свело судорогой. Зубы сжало так, что, кажется, эмаль расходилась по швам. Слёзы текли бесконечно. Беззвучно. Они не смывали кровь — они размазывали её. Вкус соли и железа на губах отдавал пеплом. Одной рукой Намджун держал голову Чимина, пальцами перебирая волосы на затылке — те самые, мягкие. Другой прижимал к себе, вдавливая в грудь. Он не заметил, как начал гладить. Большим пальцем по скуле, тыльной стороной ладони по щеке. Привычка. Рефлекс. Любовь, которая не понимает, что уже поздно. — Чимин-а, — выдохнул Намджун. Голос сел в попытке докричаться, но раздавался лишь сиплый шёпот, который выходил из лёгких вместе с душой. Шаги. И тихий приглушённый вскрик. Намджун уловил их краем сознания. Чонгук застыл на пороге, прижав лицо Юнги к груди так, что, казалось, омега сейчас раскрошится. Чтобы он не смотрел, чтобы так сильно не дрожал, пропитывая рубашку слезами. Чонгук видел папу. Видел Чимина. Видел Намджуна. И, одновременно, не видел ничего. Взгляд метался от тела Сонуна к Намджуну и Чимину в его руках. Глаза Чонгука сухие, но боль в них бурлила десятибалльным штормом. Только скулы ходили ходуном, и пальцы, сжимающие голову омеги, побелели. Папа. Брат. Две души. Один удар. Чонгук отпустил притихшего Юнги, который тут же осел возле Чимина, и шагнул вперёд. Ноги не слушались, но он подошёл к Намджуну. К Чимину. Опустился на колени рядом. Медленно. Тяжело. Намджун не чувствовал его присутствия, только тепло чужого тела рядом. Он не поднял головы, не мог оторваться от лица Чимина. Если он поднимет глаза — увидит Чонгука и ту же боль в его глазах. Это сломает его окончательно. Чонгук поднял руку и положил на спину Намджуна. Там, между лопаток, где горит огнём. Ладонь дрожала. Намджун дёрнулся от прикосновения. Качнулся вперёд, сильнее прижимая Чимина к груди, закрывая его собой. Дёрнулся от Чонгука, который пытался удержать его на поверхности. Чонгук не убрал руку. Оставил. Ладонь гладила спину Намджуна сквозь ткань. Медленно, так как успокаивают, как просят дышать. Это тепло прожигало спину Намджуна. Врывалось в ледяную пустоту. Оно было невыносимым. Оно требовало ответа, требовало жизни. А её не было. Она лежала у него на руках мёртвым грузом. Чонгук гладил спину друга и смотрел на Чимина. На то, как Намджун перебирает его волосы, вытирает слёзы с его лица — уже мёртвого, но такого родного. В груди Чонгука разрывалось всё. Там, у стены, лежал его папа, а он сидел здесь. Потому что здесь было нужнее. Потому что Намджун рассыпался пеплом. Потому что Чонгук уже знал, что значит сидеть на полу с пустотой внутри. Он уже хоронил. Он уже смотрел в никуда и не видел смысла дышать. Тогда, с Юнги. И сейчас он чувствовал, как Намджун уходит. Прямо под его ладонью. Уходит туда, откуда не возвращаются. — Чонгук, — выдохнул Намджун. Голос сел. Превратился в хрип. — Отпусти меня. Чонгук замер. Ладонь застыла на спине. Он ждал этого. Знал, что так будет Четыре слова. Тихих. Спокойных. — Я больше не могу. Внутри Гука что-то оборвалось. Эти слова он уже слышал. От себя самого. Больше года назад. В другой жизни. В другой реальности. Тогда ему некому было сказать «отпусти». Тогда он просто сидел и ждал, пока перестанет болеть. А оно не переставало. Он посмотрел на тело Сонуна. На Чимина. Потом на Намджуна. На человека, который был его опорой, его правой рукой, его другом, который сейчас разваливался на куски. Чонгук мог бы сказать: «Держись», «Ты нужен мне». Мог бы сказать: «Не смей». Но знал, что это ничего не значит. Потому что когда у тебя забирают всё — никакие слова не работают. Рука Чонгука дрогнула на спине Намджуна. Пальцы сжались в кулак, комкая ткань. Потом разжались. Медленно. Он убрал руку. Но не ушёл. Остался сидеть рядом. На коленях, в крови, в этом аду. Так, чтобы Намджун чувствовал его присутствие. Но не прикасался, потому что Намджун просил отпустить. Чонгук понимал. Понимал, как никто другой. Когда-то он сам хотел, чтобы его отпустили. Чтобы все ушли и оставили наедине с его болью. Потому что присутствие других требовало ответа. Чонгук сидел рядом и смотрел, как его друг укачивал свою любовь. Смотрел и ничего не мог сделать. Только быть здесь. Молчать. Не мешать Намджуну разбиваться в этой тишине. В горле застрял крик. Крик по папе. По брату. Крик по Намджуну, который уходил от него прямо сейчас, по миллиметру, по вздоху. Но кричать альфа не мог. Только сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. И замер в бессилии. Намджун качался. Вперёд. Назад. Вперёд. Назад. Чимин в его руках словно живой. Кровь подсыхала на пальцах Намджуна. А он всё гладил его по щеке, всё поправлял волосы, шептал что-то в макушку. Бессвязное. Безнадёжное. Чонгук сидел рядом. Молча. Не дыша. Просто был. Двое мужчин на коленях в луже крови. Один держит уничтоженную душу. Второй держит того, кто больше не поднимется. И тишина, едва нарушаемая тихими всхлипами омег. Страшнее любого крика. Юнги взял руку Чимина. Слишком сильно сжатую для мёртвого. Он нахмурился почти незаметно. — Чим… — выдохнул он. Не как зов. Как проверку. Пальцы разжимались трудно. Мышцы ещё держали то, что не успели отпустить. И тогда Юнги увидел. Малюсенький кулон. Лис. Неровный край. След от ножа, который он сам когда-то держал слишком долго, исправляя форму. Он делал его ночью, сидя на кухне, стараясь не шуметь. Для ЧонМин. Юнги оцепенел. Не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Лицо стало странно неподвижным, будто с него стёрли выражение, но забыли вернуть новое. Он медленно взял кулон с пальцев Чимина и сжал в ладони. И в этот момент что-то в нём сместилось. Он попытался встать слишком быстро. Нога подвела, и омега зашипел сквозь зубы, но не остановился. Тело не слушалось, но он ухватился за край стола, выпрямился и пошёл. Почти хромая. Почти падая. Никто сразу не понял куда. — Юнги? — окликнул Хосок. Омега не ответил. Он вышел во двор к машине Чимина. Дёрнул дверь и заглянул внутрь. Два детских кресла. Пустые. Реальность накрыла с головой. Юнги схватился за дверцу. Ладонь соскользнула, и он сполз вниз, садясь прямо на землю. Боль в бедре вспыхнула ярко, почти ослепляюще, но омега её даже не заметил. Его начало трясти. Мелко. Глубоко. С каждой секундой все сильнее. Юнги смотрел на кресла, не моргал и сжимал кулон в ладони. Так сильно, что шнурок впивался в кожу. — Нет… — прошептал он. Очень тихо. — Нет. Чонгук подбежал, мгновенно опустившись рядом. — Юнги, — сказал он немного резко. — Что случилось? Юнги повернул голову. Взгляд расфокусирован. Он попытался говорить, но не смог издать и звука. Только судорожно вдохнул и закашлялся, сгибаясь пополам. Его трясло всё сильнее и сильнее. Омега поднял руку с кулоном, будто хотел показать, объяснить, но пальцы не слушались. — Юнги, — Чонгук схватил его за плечи. — Посмотри на меня. Юнги смотрел, но не видел. И в глазах отражались не горе, не слёзы, и даже не истерика. Там была паника зверя, у которого отобрали детёнышей. Юнги снова попытался сказать хоть что-то. Звук застрял в горле. Дыхание сбилось окончательно. Он прижал кулон к груди, будто это было единственное, что удерживало его от полного распада. Чонгук замер. Он видел Юнги разным — холодным, ядовитым, яростным. Контролирующим всё и всех. Но таким — никогда. И это не просто пугало. Это разрушало его до основания от крошащего внутренности страха. Чонгук не смотрел в машину. Он вообще ничего не видел, кроме Юнги. Тот сидел на земле, прислонившись к его груди, и разваливался на глазах. Не образно, а физически. Омегу трясло так, что Чонгук ощущал это кожей, чувствовал через воздух между ними. Дыхание Юнги сбивалось, ломалось, будто тело не понимало, в каком ритме ещё можно существовать. — Юнги, — Чонгук держал его за плечи, почти вцепившись. — Смотри на меня. Не туда. На меня. Взгляд омеги почти не фокусировался. Он перескакивал, как у человека в сильном шоке. Он что-то шептал, почти беззвучно. Не слова — неразборчивые обрывки фраз. Губы двигались, но смысл никак не собирался. Чонгук чувствовал, как внутри поднимается тяжёлая паника. Та, что давит на грудную клетку и не даёт вдохнуть нормально. — Скажи мне, — его голос был ниже обычного, с надломом, — что случилось? Юнги, пожалуйста. Омега не отреагировал, лишь судорожно сжал ладонь. Кулон впивался в кожу и Юнги снова прижал его к груди, будто там была дыра, которую нужно заткнуть. — Они… — вырвалось наконец. Ничего больше. Его снова повело, тело дёрнулось, и он едва не согнулся пополам от кашля. Чонгук притянул его к себе, чувствуя насколько Юнги холодный. Слишком холодный, слишком лёгкий, будто из него вынули жизнь. — Кто «они»? — Чонгук почти рычал, но не от злости. От бессилия. — Юнги, я ничего не понимаю. Он не видел ничего кроме своего омеги, который рассыпался на глазах. Всё внимание было приковано к одному-единственному факту: Юнги теряет рассудок, а Чонгук не знает, как это остановить. Хосок подошёл тихо, заглянул в машину и замер. Этого было достаточно. Его лицо резко изменилось, перекосилось и померкло на глазах. Таким, оно становилось в моменты, когда реальность переходила в разряд непоправимого. Он медленно подошёл ближе и положил руку на плечо Чонгука. Не сжимая, просто обозначая свое присутствие. Чонгук раздражённо дёрнулся. — Потом, — бросил он, не оборачиваясь. — Чонгук, — Хосок не убрал руку. Гук, наконец, повернул голову, растерянно глядя на посеревшего капитана, и замер. Хосок ничего не говорил, просто поднял телефон и показал экран. На фото Юнги на полу. Уставший и в старой, испачканной футболке. Живой и такой домашний. Настоящий. А в его руках — малышка. Тёмные волосы, до боли знакомые черты, но глаза — серые. Чиминовы. На коленях у него сидел мальчик, темноволосый, с глазами-бусинками, которого придерживал улыбающийся Хосок. Чонгука внутри что-то ударило током. А потом всё оборвалось. Мальчик был его копией. Не «похож». Не «напоминает». Его лицо, его глаза. Просто его. Мир сжался до экрана телефона и фото на нём. Чонгук оглох на мгновение. Осознание не пришло. Оно ударило резко, грубо и без предупреждения. Дети. Его. Юнги. И их забрали. Где-то в глубине, грязным вторым слоем всплыло ещё одно понимание. Мерзкое, липкое. Без формы и формулировки. Просто факт, от которого внутри стало тошно: малыши появились из его проступка. Из того, что нельзя отменить. Взрыв был тихим. Ни крика, ни малейшего движения. Просто внутри Чонгука выжгло всё. Он медленно опустил телефон и посмотрел на Юнги, на его трясущиеся руки и пустой, звериный взгляд. На кулон в ладони омеги. Такой же, как и его собственный. Разницы между ними больше не было. Юнги уже падал. А Чонгук делал последний шаг в пропасть. Он резко встряхнул Юнги. Не грубо, но сильно, так, чтобы омега среагировал. — Зачем ты их сюда притащил?! — слова вырвались хрипло, с надрывом. — Зачем на остров?! Юнги вздрогнул. Взгляд на секунду сфокусировался. — Я… — голос сорвался, — я не… Я думал… Безопасно… — омега захлебнулся всхлипом, заходясь новой волной дрожи. Чонгук выругался сквозь зубы и тут же притянул его обратно к себе, прижимая крепче. — Тихо, — сказал он уже другим голосом. Сдавленным. Жёстким. И обнял, судорожно поглаживая по голове. — Слышишь меня? Тихо. Юнги дрожал у него в руках, как человек, мир которого только что пошел прахом. Дыхание всё ещё было рваным, но омега начал слышать. — Я верну их, — Чонгук говорил медленно, чётко, будто вбивал каждое слово металлическим колом в реальность. — Слышишь? Верну. Любой ценой. — Они… маленькие… — прошептал Юнги, судорожно цепляясь за его куртку. — Они… — Я знаю, — Чонгук прижал его лоб к своему. — Я знаю, Горгона. Радости отцовства не было. Ни тени. Только тяжёлое, острое, почти невыносимое осознание: это их малыши — его и омеги, которого Чонгук любил сильнее собственной жизни. Малыши, которых у них отобрали.

И кое-кто за это дорого заплатит.