Позволь мне снять твои печати

      — Камешек…       — Вижу.       — Левый мочеточник, верхнее устье. Примерно два миллиметра. Грани острые.       — Рекомендуем литотрипсию?       — Это лечащий пусть решает. Пиши заключение и отправляй. В чат отпишись только, чтобы увидели. Боли явно сильные, пусть поменяют обезбол.       — Следующий снимок давай.       — Тут без контраста, видно плоховато. Но камней не вижу. Песок?       — Пусть УЗИ продублируют, напишу в отделение.       — А что у нас сегодня вечер урологии?       — Травму я уже сам всю отсмотрел, там ничего интересного. Пульмонологи еще парочку заявок скинули, но на сегодня мест не хватило.       Ушиджима Вакатоши медленно подходит к своему столу и устало падает на стул. День сегодня какой-то бесконечный. Смена давно закончилась, а они все еще здесь — в белых и давящих больничных стенах. На столе россыпь карточек. Зачем они нужны, если давно уже наступила компьютерная эра. Все там, в адской гудящей машине. Все явки и пароли каждого пациента, малейшие изменения состояния, врачебная перекличка. Но все равно — необходимо сесть и внести руками все данные в обходной лист, заполнить таблицы, сделать выписку. Монотонные, выверенные годами движения, заставляющие мозг то ли сильнее работать, то ли отключиться.       Иваизуми Хаджиме лениво перебирает заполненные карточки, складывает их в ячейки на специальной тележке. Он знает, что скоро придет Ячи Хитока, их молодой интерн, чтобы эту самую тележку забрать и развести карточки по отделениям. Возможно, принесет им кофе. Возможно — даже пару булочек. Тогда станет немного веселее что ли. Но все же очень хочется домой.       — Закругляйся, я сам закончу здесь.       — Вакатоши-кун, а домой тебе совсем не хочется?       — Дома… дома ничего нет, Иваизуми.       Они перебрасываются незначительными взглядами. Дотошно выполняют рабочие ритуалы. Кажется, что это место притягивает к себе сильнее, чем возможность провести спокойный вечер дома. У врачей всегда так. Наверно, никто из них по-настоящему и не живет ради себя, только ради пациентов.       — Доброго вечерочка, сенсеи!       — Привет, Ячи-сан. Как всегда на позитиве?       — По-другому не умеем, Иваизуми-сенсей. Я принесла вам кофе. А еще хорошие новости — вас обоих нет в графике дежурств на выходные! Кенма-сан берет оба дня на себя.       — С чего такая щедрость?       — Шутит, что игры на телефоне все пройдены. Но на самом деле его Бокуто-сама заставил. Кричал так, что стены дрожали. Я так испугалась…       — Давай, развози скорее карточки и топай домой. Уже поздно. Нечего таким красоткам в ночи одной домой добираться. Скоро уже и автобусы ходить перестанут.       — Спасибо за заботу, Ушиджима-сенсей. Уже бегу!       С неизменно радостной улыбкой девушка покидает скромную врачебную обитель, вооружившись тележкой. Вакатоши думает о том, что в этом году с интернами им очень повезло.       — Как думаешь, Вака-чан, почему даже такие молодые, озорные и счастливые люди так не спешат покинуть больничные стены? Явно ведь замучена… а всегда с улыбкой.       — Не знаю, Хаджиме. Я не умею это понимать.       — Ладно, я пошел. Киеко мне голову скоро скрутит, что я бесконечно на работе задерживаюсь. Я даже телефон боюсь включать.       — Удачи, Иваизуми.       Ушиджима остается один. Если так подумать — он всегда один. Даже в стенах этой лечебницы, огромной, самой крупной в префектуре. Среди толп врачей, пациентов и их родственников. Он наедине с собой. В бесконечном потоке самокопания, рефлексии, мыслей, которые ни к чему не приводят.       Стук в дверь кажется каким-то искусственным. Молодой врач не понимает причины и следствия этого стука. Как будто он со стороны смотрит на развивающиеся события, а сам в них не участвует. Смена давно отсчитала свой срок. Хорошо, что у Вакатоши собственный транспорт, а то на последний автобус он уже точно опоздал. Не в силах выдать ответ, он просто наблюдает за тем, что будет дальше.       — Можно?       — Куроо-сан?       — Привет! Я тебе принес кофе. Оу... у тебя уже.       — Спасибо.       — Как дела? Ты снова так поздно здесь…       — А ты сам-то что тут делаешь?       — У меня дежурство.       — И бросил отделение?       — Все спят уже, Вакатоши-кун. Не буду же я пороги палат оббивать.       — Понятно.       — Слушай, давай сходим куда-нибудь? Не сегодня. В любой другой день.       — Зачем?       — Зачем? Ну… я хочу. Пригласить тебя. Сходить с тобой. Неважно куда, выбирай, что тебе больше нравится.       — Мне ничего не нравится.       — Да, ладно тебе. Давай! Может, на каток?       Уголок рта Ушиджимы медленно ползет вверх. Так его учили. Его учили улыбаться, когда шутят. В арсенале Ушиджимы несколько десятков разных улыбок. Если собеседник улыбается ему — широкая, растягивающая весь рот. Если человек напротив делает вид, что не шутит вовсе — сдержанная, одним уголком рта. Если Вакатоши не понимает, шутит человек или нет — рассеянная, чуть трогающая губы. Сам Ушиджима шутить не умеет. Его этому не обучали.       — Я не умею кататься, Тецуро.       — Я могу тебя научить. Представь только — ты, я и бесконечное ледяное поле! На самом деле, я неплохо катаюсь. И всегда могу подставить тебе свое плечо.       Куроо Тецуро ведет бровями. Кошачья наглая улыбка пересекает лицо, делая его похожим на ёкая. Поза расслабленная, ладонь на столе лежит спокойно, значит, собеседник не нервничает. Ушиджима позволяет себе широко улыбнуться в ответ.       — Не думаю, что это хорошая идея…       — Ну, ладно.       Обида. Непонимание. Сведенные брови и закусанная губа. Ушиджима научился читать сотни выражений лиц, но не всегда знает, что собеседник имеет в виду. Почему Куроо расстроился? Что стоит за его предложением?       — Мы можем сходить в кино.       — Правда?!       Расширенные зрачки, корпус, направленный вперед, пальцы, сжимающие колени. Нервничает. Теперь его собеседник нервничает, и Вакатоши должен отзеркалить его позу, чтобы показать заинтересованность. «Это будет выглядеть так, как будто тебе не все равно»: так говорили ему врачи. Бесконечная череда психиатров, к которым его таскали с самого детства. Дотошные истязатели душ, которые сверлили его черепную коробку, пытаясь отыскать там хотя бы намек на эмоции. Те самые мозгоправы, которые в итоге поставили ему алекситимию. Под вопросом.       Ушиджима не имеет эмпатии. Не испытывает никаких чувств, которые свойственны нормальному человеку. Его тело — оболочка для души, которая никогда не узнает, что такое гнев, радость, сожаления, боль. Он — куколка, которая никогда не сможет стать бабочкой. Он заперт в собственном сознании, не способном понять и принять состояние другого человека.       Он хмурится, когда видит напряжение в окружающих его лицах. Поднимает брови, когда нужно изобразить удивление. Улыбается, закатывает глаза, трет переносицу, когда считает, что того требует ситуация. Но за этим никогда и ничего не стоит. Внутри Вакатоши — белый шум, холодная пустыня и полный штиль.       — Правда. Мы можем сходить. Но я не самый лучший собеседник, Куроо-сан. Ты это знаешь.       — Меня не пугает! Я могу говорить за двоих. Даже за семерых, если понадобится. Тогда, в выходные? Я видел, что тебя нет в графике дежурств. Я тоже свободен.       — Я заеду за тобой в субботу.       — О! Мы поедем на твоем пафосном мотоцикле? Блин, ты не представляешь, как я об этом мечтал.       — Ты об этом мечтал?       Нужно изобразить удивление. Приподнять брови, слегка приоткрыть рот. Потом улыбнуться. Набор простых движений лицевых мышц, о котором нормальный человек даже не задумывается.       — Да… я пойду, Ушиджима. Буду ждать встречи в выходные!       — Всего доброго, Тецуро.       Расслабить лицо. Улыбнуться на прощание. Слегка наклонить голову. Заметить смущение на чужом лице и отвести глаза в сторону. Он много тренировался, он справится.       За хирургом медленно закрывается дверь и Ушиджиму отпускает. Его лицо снова не выражает ничего. Оно как будто высечено из камня. Рубленная линия челюсти, сжатые в нитку губы. Два неживых зеленых турмалина вместо глаз.       Он не всегда притворяется. Ему не нужно выдавать реакцию, когда рядом Хаджиме. Иваизуми друг, самый близкий, знающий все от начала и до конца и не требующий ничего. Когда рядом Бокуто Котаро, его начальник, заведующий отделением рентгенологии. Когда вокруг только неизвестные лица, скользящие по нему взглядами, или вовсе не видящие. Вакатоши не знает, что такое спокойствие. Но спокойствие его мира — когда не надо притворяться.       С Куроо Тецуро притворяться надо. Хоть тот тоже все про Ушиджиму знает. Знает, и почему-то не боится. Исправно ходит к нему в кабинет, приносит кофе, щебечет о разных глупостях. Смотрит заинтересованно, изучает, следит. Вакатоши сам ничего бы не понял, если бы Хаджиме не объяснил. Простыми словами, все как есть.       Ушиджима не понимает, почему Тецуро не боится. Не боится острых как бритва граней. Ведь Ушиджима весь состоит из шипов, углов, препятствий. Его застывшее лицо, деревянная походка, цепкий испытывающий взгляд. Он как фотография — статичное мгновение, которое ни при каких обстоятельствах уже не двинется, не сможет передать чувств и не почувствует. Если бы Вакатоши знал, что такое страх, он бы боялся себя.       Его пронизывает холод наступившей ночи. Одна из реальностей Ушиджимы — обостренные органы чувств. Парадокс, но не умеющий испытывать эмоции Вакатоши сильнее, чем обычные люди, чувствует холод, голод. Видит ярче, лучше слышит. Обонянию молодого врача позавидует любой парфюмер. Ушиджима видит в этом личное проклятье, кару, расплату за все грехи всех прошлых жизней, дарованные ему небесами. Или богами, в которых он никогда не верил.       Сжавшись под натиском природы в своей кожаной куртке, закрыв мертвые глаза забралом шлема, Ушиджима седлает мотоцикл, чтобы поскорее добраться в тепло собственной квартиры, кажущейся ему единственным достойным пристанищем. Дома, в котором ничего нет.       Хирургическая чистота жилища, выровненные холодные стены, минимализм в вещах — очередная острая грань Ушиджимы. В этом месте не бывает гостей, нет жизни. Жизнь высосана из бетонной коробки так же, как из самого Вакатоши. В вещах, которые его окружают, в простых и понятных глянцевых предметах интерьера, нет индивидуальности, шарма и лоска. Это всего лишь набор банальностей, необходимых для размеренного существования, которое доктор сам для себя именует комфортом.       Ушиджима не умеет мечтать. Его этому не учили. Но если бы вдруг, случайно, все его острые грани исчезли, рассыпались под натиском промелькнувшего в сознании чувства неважно чего, то мечтал бы Вакатоши о жизни. О том, чтобы просто понять, каково это.