Сливовый пирог

«И когда тебя утром никто не будит, и вечером никто не ждёт, и делать можно всё, что хочется. И как же это называется, свобода или одиночество?» © Чарльз Буковски Субботним вечером Джеймс был выходной. Его работа не подразумевала привычной пятидневной рабочей недели, но сегодня он дома. Заваривал кофе. Он стоял в неясном свете небольшой подвесной лампы. Липкий, желтоватый свет высекал широкоплечую фигуру как мастер скульптурные формы из мрамора. Дверь, ведущая на балкон была приоткрыта и иногда до его обоняния доносились запахи вечерней улицы. Летние вечера полнились ними. Синий, разбавленный молоком цвет заката крался, заполняя небольшую комнату. Кофе тягучей, ленивой струйкой полилось в маленькую кофейную чашку. Обычная, молочного цвета керамика. Он считал, что такой и полагается быть посуде для кофе. Чтобы не отвлекать от вкуса, запаха. Весёлый смех вдалеке рассек пространство, и эхом раскатился по стенам запечённых за день домов. Бетонных, кирпичных, безликих и неспособных на то, чтобы вызвать хоть какие-то эмоции. Пожалуй, это была ещё одна из причин по которой подобные кварталы не вызывали теплых чувств. Джеймс сделал маленький глоток и опёрся руками о видавшую лучшие времена столешницу. Пластиковое покрытие, под светлую древесину, испещренное порезами и царапинами разной ширины и грубины. Мебель осталась от предыдущих жильцов. Его левая рука, под подобие человеческой, в ожогах и порезах от плеча и до самых пальцев досталась ему в нормальном виде, но уже давно трансформировалась в нечто иное. Рубцы, хаотично пересеченные, зажившие порезы, словно от когтей крупного зверя. Они соединялись между собой, искажая татуировки и превращая левую руку в чужеродный механизм. Издалека казалось, что это не живая плоть. Ему и самому иногда казалось, что большая часть его, того, который был когда-то, давно отмерла и теперь остатки электричества в мозге посылают синапсы по клеткам, тело двигается, лёгкие дышат, а сердце бьётся. На этом всё. Он прикрыл глаза. А кофе неплохое. Из-за стены зазвучала музыка. Вкрадчиво, обволакивающе сопровождая нежный женский вокал. Он надеялся, что сегодня услышит ее. Он очень хотел, потому что в такие моменты, пока она играет, Джеймс забывал, что он совершенно один в этой квартире. Приглушённый женский голос отгораживал от хаотичных ударов мыслей и он погружался в плавное течение спокойствия. Чувство ностальгии по тому, чего никогда не переживал и не проживал. Его губы изломились в вымученной улыбке и он повернул голову. Стена, за которой раскачиваясь на летнем воздухе, витала музыка 40-х. Пару раз за неделю она включала ее. Девушка с печальными глазами. Ненадолго и не слишком громко, но достаточно, чтобы он успевал почувствовать себя и хорошо, и плохо одновременно. Музыка из-за стены меняла все в один момент. Он переставал думать, что вокруг пустота, становилось теплее на пару градусов в груди и он почти мог видеть перед глазами как она танцует в такт, мечтательно прикрывая глаза и с ее лица слетает усталость. Девушка без имени. Он просто не знал его. Не спрашивал, она не напрашивалась на знакомство. Да и зачем ей? Он тяжело опустился на пол, усаживаясь на пороге, разделявшем комнату и балкон. Возникла пауза, чтобы вновь медленно раствориться в следующей композиции. Джеймс сидел на пороге, рядом белела чашка кофе. Он выбрал это место специально. Так можно насладиться вечером и слышать музыку. Она совершенно негромкая и, если отвлечься, можно подумать, что кто-то рядом и слушает вместе с ним. У неё должна быть семья. Тот, кто заботится о ней, а она заботится о нём. Должен быть тот, кто оберегает. Тот, кому полностью достается печальный взгляд, шелест платьев, медленные танцы под музыку 40-х. Разговоры по утрам, вечерам и даже ночам. В мире просто обязан существовать человек, который делает ее глаза счастливыми. Она не может быть одна. Ей не к лицу быть не любимой. На этаже из двух квартир они — два полюса. *** — Рассказывай, Барнс, как дела. Уилсон, всё же, молодец, наловчился выдерживать его долгие игры в гляделки. — Идут. — На целое слово больше, чем я рассчитывал. Ну да, а он ещё думал, стоит ли отвечать вообще или, как обычно отмолчаться, сдвинув брови. — С родственниками так и не связывался? Джеймс просто начал рассматривать за спиной Сэма узор на обоях. — Барнс, — напомнил Уилсон, намекая, что его вопрос требует ответа. Пришлось поддерживать беседу, задвинув недовольство подальше. — Зачем? — Затем, что это твоя семья и они наверняка с радостью снова увидели бы тебя за воскресным обедом. — Вот уж не думаю. — Да откуда ты можешь знать?! Джеймс еле слышно выдохнул и ответил: — Потому что я так считаю, Уилсон. — Кроме твоего мнения есть и другие. Ты знаешь об этом? — спокойно поинтересовался Сэм. Они сверлили друг друга глазами, пока Уилсон не сдался с тихим: – А чтоб тебя... *** Спустя минуту он понял, что находится в тишине. С улицы все так же доносились голоса и смех вечера выходного дня, но они не были тем, в чем нуждался Джеймс. Он обернулся на стену, разделявшую его квартиру и соседнюю, понял, что музыки больше нет. Вместо этого голос. Мужской, раздраженный и напористый. Какое-то время он просто слушал, пока не разобрал, что все это происходит на лестничной площадке. Странно. Обычно в этом доме не происходит ровным счётом ничего. Он как болото, как губка. Просто поглощает. – Я приношу извинения... Эти слова отчётливы и ему не понравилось количество раскаяния и вины, которые улавливали уши. Он поднялся, оставив кофе остывать. – ...мешает отдыхать. Даже не слышу вечерние новости. Этот мужчина живёт этажом ниже и, честно говоря, возникали сомнения, способен ли он он вообще услышать хоть что-нибудь, ввиду того, что носил слуховой аппарат. Он торчал посреди этажа, в халате, прихваченном поясом и с блестящими черными волосами, сквозь которые просвечивала кожа, обтягивающая череп. Находясь посреди лестницы, он, вроде бы, собирался уходить, но, в то же время, оставался на месте. А она стояла около двери, поникнув и уже совершенно не сопротивляясь количеству слов и недовольства, которые продолжали не нее литься. Девушка заметила Джеймса и покраснела. И, конечно, не потому что своим присутствием он заставил ее испытать смущение. Просто он стал дополнительно вовлеченным лицом, человеком, чьё спокойствие было прервано. По ее вине. – Вот видишь, что ты наделала?! – он взорвался новым возгласом и его голос визгливо прокатился, отскакивая от мертвенно-бледных стен. – Я нажалуюсь! Нажалуюсь! А вы... И он поднялся на ступеньку выше, обращаясь к Джеймсу. – ...вы подтвердите. Тоже мне! Здесь должна быть тишина! Тишина! Я... – Проваливай. Блестящие от слюны губы захлопнулись. – Что?... Он устал от таких людей. Которые вмешиваются в чужую жизнь, потому что в собственной ничего не происходит. Он не любил тех, кто разводит скандалы. Джеймс ненавидел тех, кто берет и разрушает что-то хорошее, не создавая собственноручно ничего. – Много себе поз... – Катись вон, – уже тише добавил Джеймс и это прозвучало угрожающе. Образовалась тишина и очередные игры в гляделки. Мужчина с нижнего этажа оценивал, насколько имеет смысл пытаться говорить что-то, когда возник третий участник. Уравновешенный с виду, но не внушающий благополучного исхода в случае наступления. И он сдался. Отступил. Напоследок он бросил уничижительный взгляд на девушку и начал спускаться, посматривая на спокойно стоящего Джеймса, предполагая, что нагоняет страху. Джеймс исподлобья ждал, когда этот клоун скроется из виду. Он провел глазами даже тень этого кретина, чтобы удостовериться. Внизу раскатисто хлопнула дверь. – Спасибо... Прости, если я мешала. Слишком громко? Только не это. Он не тот, кого она должна бояться или опасаться. По крайней мере, не девушка с печальными серыми глазами. У неё распущены волосы, пахнет выпечкой и корицей, а он не говорил ни слова. Просто стоял как маньяк и смотрел на неё. И, наверное, пугал этим. – Нет. Совсем нет. Джеймс скрылся за дверью собственной квартиры, чувствуя, что разучился разговаривать нормально. Он вылил кофе. Грязная чашка осталась стоять на столешнице. Принял душ и до середины ночи лежал на неразложенной кровати, укрытой клетчатым покрывалом, размышляя, насколько глубоко ему ещё падать в этой жизни.