Не по природе

Телефонные звонки разрывают линию. Они и так всегда на беззвучном, но, каждый раз, видя знакомые номера, живот скручивает от стыда и жалости к себе. Хочется лезть на стену и плакать плакать плакать. В тот же день, как только переступила порог квартиры, она решила. На работу она не пойдет. Лиза перепробовала все свои подростковые способы, чтобы заболеть до следующего утра. Как сопливая малолетка. Подрать горло в течении дня всегда работало безотказно. И врачи в поликлинике особо не заморачиваются — сразу сажают на больничный. Она жалкая. В очередной раз закрылась на сотню замков. В очередной раз клетку величает своим убежищем. Уведомила на работе, что серьезно приболела. Второй день проходит в бесконечном тумане чувств, мыслей и эмоций. Каждая клеточка организма наполнена раскаленной, тянущейся, как горячее стекло, болью. Она не заходит в сети, она не отвечает на звонки; и вовсе ставит в режим полета. Она висит на волоске. Открывает нараспашку окно, воздух холодный, морозный. Скоро зима. Лиза даже не ежится; ей холодно, но стоит упрямо и твердо. Хочет, чтобы ледяной поток объял каждый участок кожи, до посинения. Она прикрывает глаза и делает глубокий вдох. Выдох. Отмирает и замерзшими руками тянется к ручке окна. Брови вытягиваются в прямую линию, уголки губ опущены. Слабые дрожащие руки доливают остатки пива. Смотрит на облезлую с налетом от чая кружку. Подарок классу за окончание школы. Во что она превратила свою жизнь? На столе стоит пепельница, недавно початая пачка сигарет и пенал. Год и семнадцать дней без порезов. Переминает в руках тонкое лезвие из одноразовой бритвы, взгляд потухший. Год и семнадцать дней канули в лету с глухим звуком надреза.

***

Какого хрена она творит? Под нос срываются злостные проклятия, но ноги идут в ускоренном темпе. Так торопится, что на углу дома чуть не летит навзничь, прямо на мерзлую землю. Руки взлетают по бокам для равновесия, сигарета в зубах прикусывается и почти достает подожженной частью до лица. Блять. Сдалась ей эта Андрющенко. Она напортачила, да, скрепя сердце признается. И теперь, то и дело, покусывает губы. Нервная, раздраженная, злая. Кто, блять, тянул ее за язык? Тогда, в магазине, она поступила как последняя дура. «Не по природе»? Пиздец. Натворила? Ну, теперь расхлебывай, Захарова. Эта буря непонятных копошащихся ульем эмоций не сходила с самого первого «Привет, я Лиза, мне сказали присесть за твой стол». И с каждым, с каждым ебаным днем, волочившегося существования, она чувствовала то, что не могла распознать; то что отрицала, не хотела; она этого боялась. Она добавила в ее жизнь столько эмоций, что стало невыносимо их тянуть за собой, как чемодан с камнями. Ее вел азарт, упоение чужой реакцией было таким сладким. То, как она морщила нос, хмурила брови в раздражении. Это приносило злорадное удовлетворение. Но вторая сторона медали ей не нравилась. Ей не нравилось переживать, когда в групповом чате она поясняла за отсутствие «сломала палец на ноге, еду в травмпункт». Ей не нравилось радоваться, когда та выходила с больничного, и занимала наконец пустующее место. Ей не нравилось испытывать нежность, когда та в ее отсутствие, кидала записку на стол «мы на совещании, поторопись». Ей уж точно не нравилось смущаться, когда та приходила вначале лета, в свободной майке без рукавов, и сидя за столом контролировать свой плутовской взгляд, то и дело норовящий скользнуть по очертанию груди. Бюстгальтер та не носила. Спасибо соски не выглядывали. Захарову пришлось бы откачивать. Она собиралась с силами очень долго; переступала через себя. Ломала каждый день, топя свои порочные чувства в реках водки и желчных мыслях. Горькие слезы скатывались на Вилкину кофту и мгновенно впитывались «я не могу Вилка, я не такая». А мягкие добрые руки перебирали пшеничные волосы и вторили грустно «это мир не такой, Кристина». Кристина не хотела говорить эту чушь, она блять не знает, что на нее нашло. Она была такой красивой, с румяными от мороза щеками; закутанная в капюшон и в перчатках без пальцев. Она всегда была красивой. Поганый рот открылся и сделал то, что умел всегда — сказал гадость. Она просто хотела знать, есть ли у нее шанс. И ничего умнее гомофобной хуйни не придумала. А дальше все пошло в тартарары, как снежный ком, одно на другое. Поэтому после двух дней без ответа, доебала начальство на работе; а затем и Вилку с вопросом «где живет эта ебаная Андрющенко». Курит очередную сигарету, притоптывает на месте от холода; пока какой-то пожилой мужчина не выходит из подъезда. Она отшвыривает недокуренную сигарету в сторону и спешно заходит внутрь.

***

После этого нельзя перестать чувствовать и испытывать эмоции в полной мере. Они есть всегда; где-то внутри, где-то за ребрами; воют на цепи, как дикие волки; бешеные и голодные; их перекрывает плотная кирпичная стена, состоящая из жгучей физической боли; а тебя ненадолго отпускает. Сидит на стуле, взгляд опустошенный. Горбится, конечности ослабли, свисают вдоль туловища, лезвие выпадает из руки. Теперь все правильно. Ее лицо не выражает ничего. Мутными глазами с отсутствием интереса смотрит на то, как множество струек алой крови стекают вниз по бедрам; капают на пол; пачкают стул. Комната наполнена тошнотворным запахом железа. Она приподнимает ноги над полом и сильным толчком опускает. Брызги разлетаются в стороны, пачкая. А ей нравится. Удары в дверь, разносятся по квартире, как гром среди ясного неба. Лиза подпрыгивает в диком испуге и рукой хватается за стол. Знакомый голос окрикивает через дверь «Открывай, индиго!».