Ещё тысячу жизней

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤЭто удивительно, непостижимо, ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤкак может опустеть большой ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤгород с отъездом одного маленького человека. ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤНатиг Расул-Заде ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ*** (1) Звезды меланхолии в забвении окружили небесную залу, через сотни световых лет танцуя под грустные-грустные баллады. Казалось, многие из них невозможно устали, устали плакать и дрожать в холодных печалях, заснули, иссякнув и посыпавшись на землю блестящими снежинками беспощадного мороза, утратив свои парадные платья, свернув наконец бесконечный балет горечи. Но никто из них не жалел: больше не будет муки безответности, водящей их неуемный вальс минора, ноющего зимой никогда не затихающего стенания. Чун Юнь думал, а можно ли так же отпустить руки партнера-тоски, забыть каждодневные движения композиции и всю ее томную лирику, можно ли заснуть вместе с утомленными созвездиями, разлиться водой и оттаять теплой весной, можно ли притвориться ночью или обратиться пустотой, только бы эта сумасшедшая музыка, что слышна даже в краях далеких планет, навек утихла, милосердно отпустила из унылой пляски его истертые в рабской пытке ступни? Вокруг ранящие острые скалы Драконьего Хребта манят пройтись по горлу шершавой стенкой или нанизывать вершиной по ребру. А его мертвенно ледяные озера смело распускаются дном вверх, дразня затеряться волной в корке вечной мерзлоты и заснуть, заснуть, заснуть. В этот час так клонит в дрему, только в дрему, которой пахнут лишь старые кладбища. Чун Юнь пришел сюда за расследованием, обнаружив в фамильной книге экзорцистов наброски странных печатей. Тяжко бродить по горным лабиринтам, одна дорога в эту глушь заняла уйму времени. А попытки разгадать таинственный бред предков еще больше, правда безуспешно. Это помог бы расшифровать разве что законченный зануда с коллекцией старинных фолиантов. Что ж, есть один на примете, придется привести сюда и его. Но даже с интересной целью такое путешествие все равно одиночеством ядовито воспаляло мозг, перекручивая под черепом одно и то же осточертевшее горе разума, которое все-таки надо вам раскрыть. Чун Юнь уже не знал, куда деться, иногда с ужасом представляя: что, если даже после желанной смерти это чувство не оставит его, пускай и в бессознательном обличии космической пыли обрекая его судьбу на заевший повтор неизбежного имени. Нет никакого выхода. Нет выхода из этого… "Я не могу спрятаться. Нет, я совсем не могу. Мне никогда не освободиться от тебя. Все мои попытки держаться подальше… Тебя бы от них точно тошнило, я омерзительно жалок. С каждым днем только невыносимее обвивать твою талию в ответ, с каждым днем твое грациозное изящное тело рассекает мне грудь все слаще и яростнее. Я не помню, когда это началось. Сдается мне, это чувство зародилось еще вместе с самой сингулярностью, в колыбели совсем юной вселенной. А я перерождаюсь из раза в раз, лишь чтобы мучительно нести его через новые времена. Это больше, чем я могу выдержать. Может, где-то за облаками, где нет меня и тебя, мы сможем найти наш вольный простор? Но, наверное, не в этот раз. Твои возвышенные рыцарские мечты, твой чистейший идеализм и золотой глубины разум… Ты воплощение красоты. Ох, я бы сделал все, только бы ты увидел мир из своих книг наяву. И я бы забрал всю твою боль несбыточного настоящего, хотя мое, честно говоря, ничем не лучше. Я не знаю себя без тебя, я не знаю, зачем я здесь, если не для твоей хрупкой радости. Ты моя кровь и мои самые едкие слезы. В твоих руках оружие моей смерти, и ты единственная причина, почему я еще не взял это на себя. Меня ломает напополам, но я никогда тебе не расскажу. Ты ничего мне не должен, и наша дружба не испачкается моей грязной неисповедимой надеждой, я обещаю, как бы сложно ни было это утаивать, я обещаю, если мне хватит сил вернуться и не покончить со всем, все будет как прежде. Но здесь, вдали от нашей веселой молодости, где я совсем один напротив соблазнительно бездыханных пейзажей, эти честные мысли никак не дают мне покоя. Я повторяю это перед каждым вызубренным движением своего танца. Я повторяю, я повторяю. Я люблю тебя невозможно, я люблю тебя бесконечно, я люблю тебя преданной жертвой и безграничной платой за свое спасение, я люблю тебя своим маленьким секретом и невообразимым масштабом, я люблю тебя без ответа. Я люблю тебя, драгоценный. Я люблю тебя, Син Цю". Чун Юнь резко сгибается, прикрывая лицо дрожащими руками. Ну вот, теперь вы знаете. Разумеется, Син Цю не единственная боль его пути, чтобы испытывать такое, еще многое стоит поведать. Но опять, опять то же самое. Каждый раз он уходит один, планируя оборвать это терзание на корню, задушить его окончательно, мечтая заснуть. А возвращается с перевязанной на глотке щипящей нос ломкой, будто заведенная по таймеру зависимость наконец тянется обратно. Это была лишь одна из многочисленных попыток, он не продержался больше недели. Самые печальные из высоких звезд не укладываются мягким снегопадом, они летят крохотными льдинками вместо слез, царапая бледную кожу Чун Юня вместе с тонкой слизистой. Он плачет вместе с ними. Их униженно сушат быстрые пальцы, их смахивают веки прозрачных ресниц, их хороводы настолько нестерпимы, что зрители уже не собираются. Разве что один, несущий в себе первородное отчаяние, привыкший к этим нотам и без антрактов, без минуты передышки, только стыдливо от них отмахивается. — Ничтожество... ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ*** (2) Деревянный потолок какой-то непонятно одинаковый… И вчера, и сегодня, и неделю назад. Он, разумеется, оформлен дорого, из всяких лучших материалов, не придраться. Но Син Цю эти пусть даже высшего качества тёмно-коричневые доски уже откровенно достали. Единственное ненаглядное отвлечение, что ему за эту удачную неделю не надоело, закрепилось у Син Цю на кровати. Он возвращался к голубой птичке, когда даже простенькие сюжеты из дурацкой головы не складывались, трогательно поглаживая ее слабые крылышки, и становилось чуть легче отсчитывать часы, отмечать дни, как какая-то предающаяся хандре девчонка, будто бы с помощью этого змея он смог бы почувствовать его присутствие. Син Цю честно старался выходить в люди, вести заумные и не очень беседы, проскальзывая отрешенным призраком у вечеринок портов и ресторанов. Но какие бы они ни были разодетые и статные, эти люди, даже с серьёзными философскими размышлениями, получалось совсем не то. Он обыденно играл в героя на полставки вблизи гавани, закрывая лицо вычурной маской, бегая от изнывающей скуки. Син Цю не оставлял надежд и на привычные прятки от реальности, гуляя тропами придуманных им самим вселенных, как он обычно и делал, щедро даря своим героям-романтикам элегантный лёгкий меч, а жестоким злодеям пару резаных ран, однако обнаруживалось одно, все то же огромное, знаете, опущение. Син Цю никогда не страдал недостатком смелых идей или творческой мотивации. Воображение — чуть ли не основное, чем можно было похвастаться. Он сам себе удивился, когда, обернувшись на стол, кругом закинутый беспорядочными рукописями, стало банально тошно. Он садился за него насильно, хотя рутинные порывы этого внезапного вдохновенного прозрения далеко не были ему чужды. Нехорошо, нехорошо. "Сегодня я его увижу", — эта и только эта залитая сахарным предвкушением мысль спасала Син Цю от страшно тугого застоя и раздражительно тянущейся тоски. Все однообразные дни ползли отвратительно медленно, сводя его с ума. Пожалуй, пора смириться. Чун Юнь просто незаменим. Ничего и никого такого и близко чудесного не встретишь во всем свете, даже если ты его выдумал сам. Пусть в раскованной фантастике идеальных рассказов, но Син Цю бросил попытки представить хоть кого-то, похожего на него. А про мир действительный я вообще промолчу, он оказался без шансов очевидно бессмысленным и очевидно нудным. Только вряд ли Син Цю произнесет такие чересчур драматичные слова вслух. Все человечество, что по идее должно быть таким увлекательным и живым, тут же перестало иметь значение в миг, когда одна маленькая его фигура исчезла. Их связь была несокрушимой, длящейся не одно их призвание, ярче, чем самые наполненные приторные строчки. Не могу пока сказать, что Син Цю осознает ее в полной мере. Он, такой проницательный, в этой ситуации, кажется, потерял и зрение, и мозги. Но отрицать то, насколько он соскучился, было бы совсем уже слепо и глупо. Син Цю уже довольно представлял, как поломает Чун Юню разом все кости. Ах, любовь. Иногда даже чудилось, что где-то среди улиц мелькал волшебный звон бело-голубой кисточки, что Син Цю когда-то подарил другу сам. От этой ещё больше огорчающей утраты Син Цю, прижимая колени к груди, двигая птичку поближе, только обиженно рассматривал ее глазки-бусинки, к сожалению, никак не сравнимые с неповторимым оригиналом. Почему без какого-то одного человека он бы сейчас скорее назвал себя мертвецом, ступающим бессознательными отрывистыми шагами даже по аллеям его самых пестрых увлечений и мечтаний без всякого утешения? Син Цю подумал, что это даже как-то жалко. Он и неделю без лучшего друга еле доживает, а если ему нужно будет уйти на куда больший срок? Что ему останется делать? Ладно, он просто будет надеяться, что в следующий раз, и во все остальные, Чун Юнь возьмёт его с собой. Ну, или он не будет никого спрашивать. Син Цю все так же бездумно и неподвижно лежал, утешая себя сценами предстоящей встречи. На кровати помимо змея разбросалась пара работ о военном мастерстве. Балаган дневного города за окном его мало интересовал, как обычно. Неосознанно оглядывая комнату в тёмно-синий тонах, горы листов с кривоватыми набросками и ох каким безобразным почерком, полки с миллионом уже наоборот аккуратно сложенных томов и совсем неаккуратное рабочее место, глаза его ухватились за потрепанную книжку, что почему-то оказалась в углу под столом. Он резко поднялся, садясь на постели, пытаясь отыскать в памяти объяснение такому наблюдению, однако оставалось только просто взять уже эту загадочную вещицу и не поступать с ней так открыто некрасиво. Увлекшись, он даже забыл спрятать свой секрет подальше под покрывало. Син Цю наконец встал, и, охнув, ему пришлось подержаться за резной бортик, чтобы не свалиться от неожиданной тьмы, окутавшей помещение. Да уж, и сколько времени утекло в таком положении... Он усмехнулся, и пообещал предъявить Чун Юню за то, что без него он, видимо, превращается в немощного грустного старикашку. Еле ковыляя до другого угла комнаты, Син Цю опустился на корточки, рукой пытаясь дотянуться до любопытной книжки, заставившей его в конце концов подняться. Он подумал, что если там окажется какая-нибудь ерунда про торговлю с вырезанными как всегда страницами (да, Син Цю боевые искусства завлекают побольше, поэтому и приходится издеваться над бумагой), то он просто останется на полу. Ведь в планы его входило только гордо дожидаться своего дражайшего спасителя, а не лазать под мебелью. Однако, в итоге от удивления упав на блистающий лаком стул, Син Цю не пожалел, что немного напряг неготовые к коротким походам ноги, и с нежностью огладил уже ветхую, с отпечатком долгих лет голубую обложку без рисунка. За эту неделю ничего еще не могло вернуть ему столько радости. Только откроешь первую страницу, как самый сокровенный детский праздник распадается фейерверками памяти. Напомните, о чем была эта история? ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ*** (3) Сказка о Рыцаре и Волшебнике "Однажды на землях далёкого Королевства, где никогда не видали зимы и всегда восхваляли чай, появился легендарный Рыцарь. Владел он своим элегантным мечом на уровне мастера, рассекая и людские доспехи, и броню чудовищ. Он никогда не просил денег за свою работу, действуя лишь из чистейшего благородства. Разум, руки и ноги его были движимы мечтой о справедливости и правде. В свободное от жестоких боев время он записывал истории своих приключений, которые дошли в итоге и до нас. Насыщенный путь его был дорогой достойного человека, однако повстречал он на нем одну проблему. Рыцарь был наслышан о том, что все свои подвиги великие совершали ради кого-то. Но во всех путешествиях его сопровождало лишь печальное одиночество. Да, драться от этого он хуже не стал, и идеи его остались прежними, но никто не перевязывал ему раны и не с кем ему было встать спиной к спине. Поэтому для полноты своей истории он решил найти спутника или, может, принцессу, что стала бы причиной его грандиозных свершений. Бродя по окраинам королевства по лесам и болотам, озёрам и полям, он спрашивал простой народ, не живёт ли поблизости некий волшебник, ясновидящий, учёный, что мог бы направить его в правильное русло и открыть тайну, гласящую, где же ему найти того, кто придаст смысл всем его подвигам. Все как один упоминали таинственного ледяного чародея, живущего на вершине горы, в стране скал и холода. Но предупреждали, что нрав его жесток и непокорен, что лучше к нему не приближаться, что он был давно оставлен людьми. Но Рыцарю все невзгоды и предостережения были нипочём, его цель стоила любых усилий. И, спрося направление, он устремился к логову загадочного волшебника. Дорога была тяжёлой и изматывающей, лежала она через снежные ущелья и обрывы, но спустя семь ночей добрался-таки Рыцарь до убежища чародея. Он думал, что будет укрыто оно ледяными заборами и шипами, однако увидел перед собой лишь маленький светлый домик. Рыцарь воспринял это скорее как ловушку, но все равно уверенно шагал к деревянному входу, держа на готове серебряный меч. Резко отворяя дверь и поднимая оружие, Рыцарь вновь удивился открывшейся картине. Никаких лезвий и ям, никаких мертвых тел и монстров. Перед собой он увидел лишь фигуру в белом, что спокойно медитировала в конце комнаты. Рыцарь поморгал и рассмотрел волшебника внимательнее. Одежды его были свободны и широки, голубые длинные волосы украшали плечи, веки прикрыты. — Чего же ты пришел, смелый путник? — Волшебник произнес, не поднимая очей. — Я добирался семь дней и семь ночей, чтобы попросить тебя указать мне путь. Но я готов и вступить в бой! — Рыцарь отличался самоуверенностью. — В этом нет необходимости. Подойди, присядь, — Волшебник указал ладонью на место перед собой. Рыцарь в недоумении спрятал меч в ножны и сделал, как ему велели, опустившись на колени перед Волшебником. — Ну, можем начинать? — Волшебник наконец поднял веки, устремляя взгляд к Рыцарю. И тот в миг пораженно охнул, раскрывая рот. Таких теплых и добрых глаз, ослепляющих своим ангельским светом, Рыцарь ещё никогда не встречал. Голубое сияние обволакивало его уставшую душу, и он начал сомневаться во всех слухах, что успели дойти до ушей его. Либо это самая искусная уловка, либо человек перед ним вовсе не злодей. — Ты... — Что? Про меня уже много наговорили? — Волшебник грустно улыбнулся, уже зная молву народа наизусть. — Да, но... Почему? Что ты им сделал? — Как сказать... Возможно, моя сила напугала их. Я отличался, и, так получилось, что был изгнан. Я не виню их, лишь надеюсь: когда-нибудь мне выпадет шанс доказать свои намерения... Хотя я не могу назвать себя чистым, есть одна вещь, от которой мне не отмыться…Так насчёт твоей просьбы? Рыцарь был крайне разочарован такой судьбой Волшебника, но все же вспомнил о своей цели. — Прошу, укажи мне путь, направь к человеку, который мог бы стать причиной для моих подвигов, — Рыцарь посмотрел умоляюще, а Волшебник призадумался. — Будь по твоему, только сними свой доспех, — Рыцарь быстро отбросил кольчугу, а Волшебник вновь закрыл глаза и протянул руку, ладонью находя сердце Рыцаря. И тот почувствовал невозможно умиротворяющее тепло, что растеклось по его груди и подарило такое спокойствие и счастье, какого Рыцарь никогда не знал. Это было странно прекрасно, мягко, так хорошо, что хотелось плакать. Одно прикосновение такого великодушного существа — и Рыцарь готов был умолять его не останавливаться, не оставлять его в привычном одиночестве. Волшебник держал руку ещё пару секунд, а Рыцарь в эту пару секунд не мог даже дышать. — В общем, я нашел для тебя пару людей, — произнес Волшебник, убирая руку, проанализировав видения. И сразу же Рыцарю стало ужасно холодно и больно, как всегда, — но в соседнем Королевстве живёт милая принцесса, любящая почитать рыцарские романы. Думаю, она идеально подойдёт, — Волшебник поднялся, давая понять, что сеанс окончен. Рыцарь, ещё оставаясь на коленях, будто кое-что обдумывал, и через пару мгновений резко встал, хватая пальцы Волшебника. — Нет, я хочу пройти свой путь с тобой! Волшебник опешил, недоумевающие сводя брови. — С чего бы это? — Благодаря тебе я почувствовал такое тепло, которое даже представить себе не мог. Ты — удивительный свет, я хочу доказать это целому миру. Неважно, что люди думают про тебя. Молю, отправляйся со мной! Мне не нужны никакие принцессы, я подарю все свои приключения тебе! Я не знаю, что ты сотворил, но я приму тебя! Волшебник смотрел неотрывно и нечитаемо, и вскоре его бледное лицо украсила самая чудесная улыбка, которую только видел Рыцарь. — Если ты так пошутил, то разобьёшь мне сердце. — Нет! Я серьёзен как никогда! И... конечно, это твое решение. Но уйдя без тебя, я потеряю смысл всех возможных геройств. Ты заслуживаешь увидеть целую вселенную! Люди обошлись с тобой страшно несправедливо! Я не брошу тебя в этой ледяной тюрьме! Волшебник засмеялся, пряча смущение. Какой-то незнакомец, даже пускай рыцарь благородных кровей, собирался так просто превратить его в мечту в явь, вырвать его из этого ужаса и круга ненависти. Ему было как минимум интересно. — Что ж... хорошо. Но свиделись мы впервые, так что если меня не устроят твои подвиги — я просто исчезну. — А замораживать меня не собираешься? — Это мы уже посмотрим. Волшебник отправился за походным мешком, а Рыцарь стоял недвижимый, не веря своей удаче. Впоследствии он ни разу не пожалел о своем решении. Так началась история Волшебника и Рыцаря, объединившая две одинокие души, придавшая смысл каждому их совместному дню, полному приключений и неиссякаемого счастья. Им достаточно было лишь держать друг друга за руку, и все злодеи, каких только могла придумать планета, обращались в прах, не устояв перед чудесной силой их непобедимой связи". ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤСин Цю, неизбежно тронутый уже в сотый раз, только пытался сморгнуть теплые слезинки. Ну почему это должно было попасться именно сейчас? Почему именно сейчас он куда болезненнее погружается в затуманенную сказку детства, прямо как дальше 10 лет назад? ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ*** (4) От жары того года некуда было прятаться, и Син Цю был вынужден хоть немного без охоты показаться миру, забравшись на подоконник (короткие ножки легко туда помещались), с которого рисовался уютный вид на древнюю, чуть опустившую ветки к свежей земле иву, что самоотверженно спасала его от бьющего в глаза и без разрешения лазающего по строчкам света, а ещё служила опорой для верёвочных качелей. Взгляд Син Цю привычно был завоеван абзацами и буквами, на этот раз остановился он на незамудреной детской сказке, блуждая по средневековым замкам, но никак не в центре Ли Юэ. Мальчик крайне сосредоточенно вглядывался в текст, иногда вздыхая и поправляя пышные рукава белой тонкой рубашки. Семья уже на неприятном опыте успела выучить, что в таком состоянии его лучше не трогать: либо их просто проигнорируют, либо скинут с этого самого подоконника, поэтому он был предоставлен сам себе, строя королевства и прогуливаясь с мистичными эльфами, воображая себя взрослого, подчинившего стальное лезвие и спасающего простой народ. Но именно о рыцарях и волшебниках историй он не успел ещё повстречать, хотя ожиданий немного, обложка была даже без картинок, скучновата. Син Цю с лежащей на коленках книгой внимательно заканчивал сказку, уже непредсказуемо задетый. Сказка ударила куда-то в самую глубь, будто бы была про него, захотелось аж написать уже свою историю, шире всех старинных легенд и длиннее ста томов. Но вместе с вдохновением его вместе с рыцарем кольнула досада, ведь, по сути, он был так же... один? Некому было покачать его на качелях и некому выслушать, некому поиграться со шпагами и некому отправиться искать самых жутких монстров. Но только... рыцари ведь заслуживают счастливые концы. А Син Цю этого достоин? Мальчик поджал губы и засмотрелся на цветные букеты ветвей, загадочно продолжая раздумывать, как вдруг где-то снизу послышался тихий детский голос. — Извините, здесь кто-нибудь есть? Син Цю отложил книгу и наклонился вниз, немного высовываясь: — Ты кт... — он, к счастью, вспомнил правила вежливости, будучи как никак сыном знатной семьи, и запнулся на полуслове. — Здравствуйте, меня зовут Син Цю. Он говорил это блеклым тоном, не вглядываясь в своего собеседника, однако когда прищурился, опустив голову пониже, чтобы узнать, с кем имеет дело, понял, что обращение на "Вы" здесь не к месту. Мальчик со светло-голубыми непослушными волосами и такого же оттенка невинными глазами стесненно перебирал пояс широких штанов синего цвета. Они так позабавили Син Цю, что он в итоге прикрыл рот рукой, скоро прячась. Незнакомец запереживал и проверил свою одежду, позже недоумевающе вернувшись к Син Цю. Если бы его сейчас, сдерживающего смех, увидела семья, он бы не дожил до завтра: это просто верх грубости. Он выдохнул и снова обратился к мальчику, уже полностью показываясь: — Тебе что-то нужно? — Син Цю звучал недоверчиво, безучастно, вообще-то, его отвлекли от важнейших размышлений. Но, кажется, незнакомец был так взволнован видом Син Цю, что просто стал на месте с подскочившими бровями, заморгав белыми ресницами. Скажу вам по секрету, он просто никогда не видел таких красивых, по его мнению, людей. Да и сам Син Цю, наконец вдумчиво оценив мальчика, не ожидал таких чудес этого ледяного цвета, что морем плескался под его веками. Он почувствовал себя Рыцарем из сказки, пообещав быть чуточку терпимее. Но только его смущало то, насколько броско какое-то глубочайшее горе еле держалось за границами вынужденно искусственной пленки глаз, будто эта элегия сразу польется наружу литрами траура от одной упавшей белой реснички. — Не бойся. Как тебя зовут? — Син Цю еле заметно улыбнулся. — Чун Юнь... — мальчик чуть успокоился, но все его тельце не переставало едва подрагивать. — Надо же! Как облако! Тебе подходит, — сказал Син Цю, немного подумав. Этот Чун Юнь правда напоминал ему воздушную перистую вату, пушистую и мягкую. — Ну, может я могу тебе как-то помочь? — Дело в том... Ты не мог бы мне рассказать про это дерево? — Чун Юнь указал на величественную иву пальцем. — Да дерево как дерево, — Син Цю нахмурился, рукой взявшись за подбородок. — Ему уже лет сто наверное, мне кажется, раньше города тут появилось. Зачем оно тебе? — На горе меня попросили проверить, нет ли в нем убежища для духов. Они обычно любят такие древние места, которые уже накопили ауру, но не сильно выделяются, — Чун Юнь объяснил все с достоинством, как настоящий знаток. — Ого! А ты про духов много знаешь? — у Син Цю, к его собственному удивлению, аж загорелись глаза. — Да! Я из семьи экзорцистов! — Чун Юнь страшно обрадовался, что кто-то таким заинтересовался. — Ну ничего себе! — Син Цю резко с увлечением подполз к краю подоконника. — И какие они, эти духи? Чун Юнь вдруг замялся, в сторону отводя погасший взгляд. Син Цю не совсем понимал такую реакцию. — Я не знаю... Из-за проклятья во мне слишком много энергии Ян, которая отпугивает духов, вот они все и бегут от меня. Я так и не успел хоть разок их увидеть, — Чун Юнь явно расстраивался, упоминая свою особенность, ведь сам считал себя даже ненастоящим экзорцистом. Что это за экзорцист, если даже в лицо своего врага не встречал? И он ожидал такого же ответа от его нового знакомого, но у того вдохновлённое выражение никуда не делось. — Так ты, получается, самый сильный! Но, наверное, все равно хотел бы из увидеть, да? — Чун Юнь кивнул, и Син Цю продолжил, предложив идею. — Может, есть в этом мире дух, который не боится этой твоей энергии? Чун Юнь изумлённо замер. Ему такая возможность даже в голову не приходила. Он уже хотел подумать, что должен во что бы то ни стало когда-нибудь отыскать такого монстра, против которого будет действенна лишь сила его духа и тела. Однако этот план казался таким очевидным, что Чун Юнь почувствовал себя одураченным, а Син Цю вдруг стал для него неповторимым гением. — Ха-ха, это так просто? Я не уверен, конечно, но мне бы очень хотелось встретить такого, — проговаривая эти слова, казалось, с каждым новым внутри Чун Юня зарождалась новая цель. — Я знаю, он точно найдется! — откуда в нем такая убежденность? Син Цю опрокидывает такие фразы без доли сомнения, совсем наивно, а Чун Юню только и оставалось, что довериться им. — Раз ты так говоришь! — Чун Юнь довольно зажмурился, очаровательно улыбнувшись. У Син Цю ёкнуло сердце. Он ведь не произнес ничего особенного? — Зачем мне тебе врать? — Син Цю осмотрелся и вдруг спросил. — Почему тебя одного на такую миссию отправили? А если бы тут демоны эти оказались? Где твои родители? Син Цю — молодец, за сегодня мастерски задел аж две больные темы, и Чун Юню показалось, что всю его подноготную просто решили вытянуть наружу, он чуть скривился и смиренно выдохнул. Ну, что ж, придется отвечать. — Я их никогда не знал. У меня никого нет. — А друзья? — Син Цю спросил так, будто сам знает, что это такое. Чун Юнь уставше направил взгляд к небу. Ладно, тема номер три. — Син Цю, я не знаю, что тебе отвечать, — Чун Юнь задрожал пуще прежнего, и Син Цю испугался, что совсем скоро неизвестная сдержанная печаль посыпется на них столбом ливня. Надо было отвлекать. (5) — Ладно, ладно, забудь, — Син Цю неловко отмахнулся. — Дерево, говоришь? Хочешь, я тебе помогу? — Правда?! — Чун Юнь искренне и благодарно воскликнул, однако тут же одергивая себя. Он от счастья сейчас мог невесть что натворить. — Ну конечно! Только... я не знаю, как слезть, — эх, Син Цю, ты ещё не знаешь, что такие фокусы будешь проворачивать в будущем каждый, каждый день. — Ну... можешь прыгнуть, а я тебя словлю, давай? Син Цю должен был обсудить это сам с собой пару секунд, ведь никому раньше он не мог доверить даже прикосновение, а тут странный мальчик, которого он первый раз так-то ну... лицезреет. Однако Чун Юнь напоминал ему грустного ангелочка, как коллекционная фигурка, беззащитного и холодного. Так хотелось дотронуться, усмирить неизведанный сплин его крыльев. Невозможно устоять. Син Цю решительно взял книжку в охапку и свесил ноги, готовясь полететь вниз. — Только ты обязательно поймай, хорошо? — Обещаю! — Чун Юнь ответственно раскрыл объятия. Син Цю прикрыл веки и, оттолкнувшись, соскочил с подоконника. "Меня ждали поединки отважных турниров на мощеных улицах, закрученных тавернами и длинными ярмарками с заморскими птицами тропиков. Я обошел все горные долины и разогнал суднами ледяные моря. Мои плащи усыпали талисманы фантастических существ, их медные кинжалы хватко цеплялись за черствый лен ткани, словно колючий репейник, но каждый был мне другом. Я видел забытый далекий край, который нам никогда не узнать. И я не хотел покидать его, я правда не хотел. Сейчас, спустя годы, я наверняка знаю, как уродлива реальность, сколько в ней желчи и яда, сколько мерзкой несправедливости и бесчисленных бед. И мне чудовищно претит здесь находиться, но тогда… Впервые оказавшись в твоих руках, впервые растаяв на твоих плечах, я понял, что их ласковый покой не сравнится и с самыми занебесными мечтами, что я искал на других землях. Я понял: есть лишь одна причина для меня попытаться сделать этот мир чище: чтобы он мог хоть немного соответствовать тебе. Я чувствовал, что все правильно. Это иронично, почему получилось так, что я заставляю тебя уходить, а ты меня — возвращаться?" — Видишь, все сработало! — Чун Юнь отошёл, отпуская Син Цю, и засмеялся. — Спасибо... — Он и так пребывал в непонятных эмоциях, так ещё и этот обаятельный смех добил. Надо было переводить тему. — Так как нам проверить иву на духов? — Ой, наверное, они уже все из-за меня разбежались, но я могу использовать пару заклинаний, — Чун Юнь подвёл Син Цю к дереву и, произнеся что-то шепотом, в руках его появились бледные призрачные обереги. Он направил ладонь к старой коре, и чары расползлись эфемерным светом по каждой веточке и листику. Син Цю восхищённо наблюдал за кружениями магии, расходящимися полосами на крепком стволе. Он назвал бы Чун Юня самым настоящим волшебником, но личико того скоро все равно потускнело, не дождавшись результата. — Ну вот... Я же говорил, все попрятались, — Чун Юнь снова в себе разочаровался и расстроенно опустил плечи. Син Цю решил, что так дело не пойдет. Ему неслыханно повезло познакомится с волшебником, а он даже не понимает, насколько удивителен! — Я их сейчас сам найду, вот увидишь! Они просто тебя испугались, ты слишком сильный! — Син Цю вдруг начал залезать на дерево, неумело цепляясь за сучья. — Син Цю, подожди! Ты же упадешь! Стой! — Чун Юнь сначала принял взволнованный вид, но потом, наблюдая за отчаянными попытками Син Цю строить из себя скалолаза, рассмеялся, опускаясь на колени и держась за живот. — Ты почему надо мной издеваешься? Я тут уже целое стадо духов заметил! — Чун Юнь резко сосредоточенно замолчал, серьезно подняв на готове пальцы в форме для заклинания, и теперь смеяться пришла очередь Син Цю. — Дурак! Какие тут дух... Ой! — Син Цю, небезопасно отвлекаясь, соскочил с ветки и покатился с дерева. Чун Юнь подбежал и попытался снова, как уже пробовал, споймать мальчика, но что-то не рассчитал, и они оба отлично повалялись на земле, заодно подпортив Син Цю такую роскошную рубашку. "Это мой первый урок. Я учу свой единственный номер. Я притворяюсь следами молодой травы, что забирают твой невинный скорый бег. Я повторяю за лимонницами, держу тебя, будто бы их смелые крылья ненадолго заменили мне негодные руки, я стараюсь. Я наблюдаю за хлипкими качелями, что не поспевают к высокому солнцу. Я смотрю на тебя, почти как улыбаются зною хлопковые облака. Я смеюсь, почти как шепчет баллады ива позади. Я стараюсь. Скажи, тебе весело? Это мой первый танец. Я учусь любить тебя, как любило нас первое лето". — Чун-Чун? Юнь-Чун? Ха-ха, забавно, — Син Цю целый день только болтал и дурачился, как будто первый раз на улицу вывели. Сейчас он не мог даже сидеть смирно, когда они устали после сотни игр, совсем не следя за собой и постоянно то ли дело дотрагиваясь до несчастного Чун Юня. — Ты же придешь ко мне завтра, Чун Юнь? — Я не знаю, Син Цю. Я не знаю, могу ли, — Син Цю с подозрением развернулся, кивая, чтобы смущенный Чун Юнь продолжал. — Я сделал кое-что плохое. Я не знаю, заслуживаю ли я играть с тобой. Вообще, Син Цю никому не разрешал их трогать. Мало ли, порвут, испачкают. И вообще это было важнейшей частью его самого, он никому не мог позволить раскрыть себя вместе с обложкой. Однако, неуверенно бросив взгляд на Чун Юня, что только тихо ждал ответа, он в который раз за день действовал совершенно рискованно. — Ты можешь мне почитать? — Син Цю нерешительно протянул томик, в голове передумав еще сто раз. — Если хочешь… А что это? — Чун Юнь очень бережно и несмело забрал книгу. — Теперь это моя любимая история, Юнь-Юнь. "Однажды на землях далёкого Королевства, где никогда не видали зимы и всегда восхваляли чай..." ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ*** (6) Син Цю только умилительно хихикал, однако память его уплывала куда-то не туда, и он, не во благо себе, начинал думать о замечательного стыда ситуациях, что еще охотнее призывали сдаться и не возвращаться к прошлому больше уже никогда. Син Цю уверенно протягивал серебряное кольцо, на котором висела голубая птичка без одного крыла и с единственным глазом. Млечный путь отражался в сером блеске, в темноте пробиваясь через защиту все того же могущественного дерева. — Это что...мне? — Чун Юнь поднял благодарный взгляд. — Да, тебе! И у меня есть! — Син Цю поднял руку с таким же украшением, но птичка была уже красного цвета. — Мама рассказывала, что по преданию эти птицы не могут летать, если не прижмутся друг к другу крепко-крепко. Они неразлучны! Прямо как мы! — по виду Син Цю можно было легко сказать, что он страшно доволен. Чун Юнь, услышав это, мигом отметил кошмарное смущение вместе с температурой. Син Цю же просто хотел сделать ему подарок, они ведь ровно год назад впервые здесь встретились. Но почему ему никто не сказал, что птица БиИ является символом гармоничного супружества... — Спасибо, Син Цю, — Чун Юнь благодарно принял кольцо одной рукой, пока вторая неловко прикрывала глаза. Точно так же с рукой на лице сейчас сидел Син Цю, откровенно посмеяиваясь. Конечно, потом вся правда дошла и до него. И он был вынужден от греха подальше спрятать такую смелую вещицу куда-нибудь в полку. Интересно, а что Чун Юнь с ней сделал? Син Цю отправился осматривать щелки между книг, пытаясь отыскать улики своего темного прошлого. Он сосредоточенно отодвигал тома, полностью увлеченный, пока на его плечо неожиданно грубо не легла тяжёлая ладонь. Она непредвиденно развернула его к себе, и Син Цю испугался яростного взгляда янтарных глаз, смотрящих из-под таких же синих, но уж явно искуснее коротко подстриженных волос (да-да, Син Цю на парикмахера не учился. Хотя Чун Юнь сказал ему, что такая у него прическа выходит, видимо, под лезвием топора), и спрятал кольцо за спину. Син Шэнли одной рукой сжимал Син Цю так, что у того скривилось лицо, и казалось, отец в шутку решил ему сустав вырвать, а другой поднес к нему книгу, наверняка ту самую, с вырезанными страницами, из которой мигом выпала другая, более интересная владельцу, и приземлилась на пол. Син Шэнли уже понял по строчкам о мечах и стойках, что таила в себе рядовая работа о торговле. Но увидев название "Боевое мастерство сокрыто в сердце" и будто что-то вспомнив, сам себе кивнул и вскинул взгляд на Син Цю. — Как ты мне это объяснишь, наглец?! — Син Цю решил, что вместе с суставом лишится ещё и ушей. Зачем так орать? — Я запретил тебе серьезно заниматься такими искусствами, отдал в самую захолустную школу в Ли Юэ, только бы ты не увлёкся этим мусором. А ты, подумал, я совсем без мозгов? Страницы решил вырезать? Как-то ты неумело спрятал, на кровати штук десять, мне ещё поискать? Син Шэнли прижал сына к полкам с ещё большим давлением, впиваясь в бегающие зрачки с колкой яростью. Син Цю этот крик, это пренебрежение и незнакомая злость вводили в ступор, ужасно задевали и ужасно удивляли, ведь он не помнит, чтобы так хоть раз провинился перед отцом. Но больше всего Син Цю хотелось убить себя разом ударом по лбу, жаль нечем, все было занято, ведь он столько лет так тщательно скрывал свои секреты, что не придерешься, а сегодня из-за собственной невнимательности, сентиментальности, неосторожности и дурацкой тоски все пошло прахом. И вот: его отчитывают, как маленького, со всем поличным. Хотя сквозь путаные мысли Син Цю иногда проснялся разумный вопрос, после которого он все равно назвал бы себя идиотом: — А что я такого сделал? — когда боязнь отступила, Син Цю попытался придать голосу вес подступающей обиды. Но это стало ещё одним опрометчивым поступком под кодовым названием "Выведи папеньку и отправляйся жить на улицу", ведь брови отца поднялись ещё выше вместе с недовольно усмехающимися уголками губ, а огонь на лице, казалось, даже способности Син Цю не потушат. — Что ты сделал? Ты спрашиваешь, что ты сделал? — Син Шэнли резко отпрянул и, с отвращением посмотрев на книгу на полу, с силой наступил на желтоватые страницы и, будто пытаясь втереть их тонкие края в дорогущий паркет, прошёлся ногой, смяв и порвав добрую половину, оставив гнусные следы на книге с таким, казалось бы, щепетильным названием. Но к разочарованию Син Цю, его отец на этом не думал останавливаться. Он, почему-то стараясь не смотреть на реакцию сына, отправился к кровати и задрал серую простынь, раскрывая целые кладези "запретной" литературы. Син Цю поднес глаза к потолку, размышляя, где же он будет теперь жить. На горе у Чун Юня не очень уютно, холодно, но, пожалуй... Син Шэнли даже не удивился, просто коротко усмехнулся, вернув ткань на место, и привстал, видимо, наконец чуть успокоившись. — Я разберусь с этим позже, — Син Цю расценивал это, как если бы отец решил с ним поиграться. Чтобы он посидел и напряжённо подумал, что же он сделает с его сокровищем. Сожжёт, порвет на куски, съест... Интересная загадка, ничего не скажешь. Син Шэнли уже направился к выходу, но напоследок обратил внимание на руку Син Цю, которую тот всё ещё прятал за спиной. А парень уже решил: до горы он не дойдет. Не жди, дорогой Чун Юнь. — Да, я совсем забыл, давно уже заметил. Что это ты там прячешь? Эту вещицу ты так усердно искал, что даже стука моего не услышал, — Син Шэнли учтиво подождал секунду, пока Син Цю признается, но в итоге сам нагло дёрнул ладонь и схватил кольцо с красной птичкой. Отчего-то теперь его гнев сменился на быстро потухшую грусть, что едва ли можно было уловить, вслед которой шло новое осознание. — Птица БиИ, ты хоть знаешь символику? А где же вторая? Нет, нет, не говори, что она у твоего дружка-шарлатана? Ты шутишь! — Если высказывания о себе Син Цю мог вынести, то в случае оскорблений в сторону Чун Юня он даже не пытался себя сдерживать. Все в курсе, что его работа не похожа на привычную рутину экзорциста. Он не использует заклинаний, хотя знает их лучше всех. Ему достаточно сесть на стул и через мгновенье в помещении от призрака не останется ни капли ауры. Конечно, многие не будут верить, что он вообще кого-то изгоняет, да ещё и деньги за это берет, хоть и откровенную мелочь. Мало того, что Чун Юнь сам себя принять не может, так ещё и люди вокруг будут твердить ему, что он ненастоящий, что он гонится за наживой на чужом горе, жалкий обманщик. Отец его был из таких критиков, зная, что сын выбрал в друзья невыгодную кандидатуру. Ну что ж, Син Цю всегда было что сказать по этому поводу. — Не смей о нем так говорить! — Син Цю, нахмурив брови и сомкнув губы, забыв про былое смущение, одним движением отобрал кольцо, будто бы находясь в этой ладони ещё немного, оно бы необратимо исказилось. Даже несмотря на неловкий подтекст, эта вещь была связана с Чун Юнем, а значит, была дороже, чем все книги о боевых искусствах, что только хранит в себе бескрайний Тейват. — Получается, я был прав, — взгляд Син Шэнли был непонятно окутан мрачной пеленой. И Син Цю честно не мог представить, почему вся эта ситуация вызывает в нем столько эмоций. — Я заходил к тебе сказать, что вечером у нас в центральном здании планируется бал. Присмотри себе кого-нибудь нормального. Син Цю хотел уже было запротестовать, но рука отца скоро на него замахнулась, однако, вопреки ожиданиям, не нанесла удар, а лишь дерзко закрыла рот, не давая начать спор. — Послушаю тебя, если выполнишь мою просьбу, — Син Шэнли с грохотом двери удалился. — Вот неуравновешенный, что это было? Ох, если Юнь-Юнь сейчас не объявится, у меня есть шанс не умереть от руки отца. Хотя я мог бы уйти так эффектно, как герой, как рыцарь под руку с… Не-е-т, за такое меня бы и сам Юнь-Юнь убил. К тому же у Син Цю не было ни единого предположения о причине таких отношений его отца с боевыми искусствами. Никто прекращать не собирался, он что, правилам когда-нибудь следовал? Его гордость и принципы не заденут какие-то старики с идиотскими упреками, еще и до сих пор нераскрытыми. Но Син Цю точно пообещал себе докопаться до правды, какой бы устрашающей она ни была. А вы будете к ней готовы? ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ*** (7) Шаги были такими медленными и неуверенными, что даже хруст покрытого ледяной коркой снега терялся в завываниях метели. Голые деревья подыгрывали своими жуткими ветками-костями. В принципе, обычная для этого места мелодия. Шаги Чун Юнь не считал, но уже где-то на границе Драконьего Хребта с Ли Юэ, вдруг в его теле заструилось неизвестное до этого ощущение. Такое непредвиденное и необъятное, что экзорцист зажмурился и рухнул на колени, руками утопая в белой глади. Ему показалось, что он почувствовал духа. Он никогда такого не испытывал, возможно, ему в бреду невзаимной любви просто показалось, но страх, тяжёлый и коварный, взял контроль над его телом, и Чун Юнь уже сражался за каждый морозный вдох. Допустим, это все по-настоящему, каким должно быть существо, если даже такая бешеная энергия Ян позволила ему приблизиться? Было похоже на то, как будто у него в желудке появился еще один дополнительный человек, неприятно. Чун Юнь стал напуганно оглядываться, и бегающие глаза резко остановились, наблюдая чрезвычайные странности: следы, что он ранее оставил и которые уже успело немного замести, обновлялись и углублялись, уже с отличимым звуком приближаясь к нему, будто что-то невидимое нашло его по таким очевидным подсказкам. В мечтах Чун Юнь сотни раз представлял, как наконец наткнется на такого призрака и одолеет его одним махом, но сейчас его застали врасплох, и он, наконец подчинив разуму ноги, ринулся вперёд так, что шум ветра усилился, готовый разорвать череп. Он оборачивался, а его собственные следы бежали за ним все быстрее и быстрее, словно это прятки от самого себя, от ауры, которая в любом случае тебя настигнет. Что ему делать? Радоваться, что он наконец осуществит свою мечту? Только стоя у гавани и избавившись от ощущения присутствия он мог отдышаться, ещё не осознавая ситуацию. Вообще, тут сложно было делать предположения, ведь Чун Юнь не мог даже доказать ясность ума в тот момент. Но сердце его неустанно поднималось и падало, поднималось и падало. Что бы это ни было, оно требовало дополнительной проверки. Не зря все-таки выдалось путешествие, это был шанс для Чун Юня либо разочароваться, либо наконец встретить настоящего, неосязаемого, но реального противника. Видимо, это было не последнее посещение Драконьего Хребта. Он вообще не за этим отправлялся, это что такое получается? Вопрос лишь в том, пойдет он один или нет? ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ*** (8) Роскошный темный зал с бордовыми шторами принимал сегодня уйму ценнейших и благороднейших гостей, приветствуя их живой музыкой и маскарадом. Эти дорогие длиннющие столы, эти блестящие медные инструменты… Размах стоит самой большой торговой гильдии Ли Юэ. Знаете, все это мероприятие — будто кто-то достал из шкафа самый древний парадный костюм. На празднике было столько старинных свечей для создания уединенной атмосферы, что Син Цю каждую секунду боялся, как бы какая-нибудь дама не спалила свое шикарное платье вместе со всем помещением. Правда, за свой наряд он тоже не мог быть беспечно спокоен. Его излюбленные рубашки с объемными рюшами на шее и рукавах, которые тоже на этом балу могли и в пепел превратиться, сегодня дополнили тёмно-синий корсет и такие же сапоги с каблуком, серые брюки и романтичные сдержанные перчатки. В общем, для такого важного культурного приема надо было принарядиться. Конечно, не могу упустить ещё и расцветающую камнями и узорами маску на пол-лица, которая подходила под цвет волос Син Цю. Такой аксессуар был изюминкой вечера. И рассматривать каждую, вычурную или простенькую, было сплошным наслаждением. Этим Син Цю и занимался прислонившись к стене, угрюмо рассматривая девушек в самых пёстрых нарядах в паре метров от него. "Кто-нибудь нормальный" — это кто? Хорошо, что маска скрывала сейчас его брови, иначе от такого взгляда все они бы мигом разбежались, столько в нем было неприкрытого недовольства. Хотя, не то чтобы Син Цю пользовался особой популярностью. Он все равно таскался за одним лишь Чун Юнем, поэтому никого тут даже не пытался запомнить. Он и перчатки надел, лишь бы не соприкасаться обнаженными ладонями, танцевать ведь придется в любом случае. Но женушку он себе присматривать не будет, пусть отец даже не надеется. Поймав эту мысль, Син Цю даже удивился, ведь ни разу, пускай пролистывая трогательные сюжеты сотни любовных романов, ничего такого не планировал. Да уж, сплошное разочарование. Стоять тут — сплошное разочарование. Вот по лесам бродить и змеев запускать — совсем другое дело. — Дамы и господа, приветствую вас на торжественном приеме торговой гильдии Фэйюнь! — Син Цю вздрогнул от голоса мужчины в черном, что вышел в самый центр зала. — Скоро вы все сможете показать свои танцевальные навыки, пожалуйста, веселитесь и наслаждайтесь вечером! Только не забывайте об условии: в конце бала вы сможете снять только маску человека, который понравился вам больше всего... Ну что ж, желаю вам приятного времяпровождения! Музыку! Первые ноты какой-то возвышенной утонченной мелодии зазвучали в дуэте с ловкими каблуками, цокающими в ожидании партнёра. Син Цю стало дурно. Он начал оглядываться, опасаясь наткнуться на отца и в то же время оценивая, с кем мог бы выдержать эту пытку. Зацепился Син Цю за самую неприметную фигуру в розовой юбочке. Она была самой безобидной и даже не успела ощутить на себе его осуждение из-под маски, везучая. Когда Син Цю уже направился к даме, острый слух ухватился за мимолётный скрип двери, пробивающийся через звенящие струны скрипки. Он тут же развернулся. Силуэт в белом костюме скованно оценивал обстановку. Он поправил пиджак, жилетку и очаровательную голубую бабочку вместе с мерцающей отраженным блеском такого же оттенка недорогой симпатичной маской. Гость принялся выискивать кого-то, приподнимаясь на носочках. И когда он наткнулся на того, кого искал, выходя вперёд, лицо его наконец показалось и преобразилось незаметной ухмылкой. Их взгляды, скрытые масками, все равно соприкоснулись, обняв друг друга прежде рук. Син Цю не помнил, чтобы приходил на бал с мурашками восторга. Он и подумать не мог, что скучал так, что подкосились колени. Вообще, Чун Юнь и не должен был появиться, отец этому не сильно обрадуется. Но его обычно приглашали на все мероприятия для подстраховки те, кто верил в его способности. Похоже, Син Шэнли забыл позаботиться о том, чтобы его сын ни на что не отвлекался. Да уж, роковая ошибка. Чун Юнь — сладкое лекарство и самая счастливая отрада, покой и исцеление. Он пришел — и все стало правильным. — Юнь-Юнь... «Скучал?» «Скучал!» Чун Юнь усмехнулся такому странному выражению Син Цю, потом посмотрел туда-сюда, указал на бесчисленные ряды свечей, нарисовал движением руки у себя воображаемый подол платья и в конце большим пальцем провел поперек по шее. Син Цю это показалось ужасно смешным. Мысли у них на таком нешуточном мероприятии совпали. "Цирк, да, Юнь-Юнь?" Пока Син Цю смеялся, за талию его что-то ухватило. Он уже боялся, что перед ним предстанет та девушка в розовой юбке, о которой он благополучно забыл, но сцеплены обе руки были довольно сильной кистью, к тому же мертвенно холодной. Так Син Цю, повернув голову, близко-близко столкнулся с Чун Юнем, родным и страшно прекрасным, чистым лунным светом. А белый образ прямо-таки выдавал в нем ангела, которым Син Цю сразу его и нарек, как только был благородно вызволен из этой дурацкой танцевальной авантюры. — Юнь-Юнь, ты что тут делаешь? — Син Цю все же решил уточнить этот момент, ведь, как бы это печально ни было, его лучшего друга тут быть не должно. — Мэйли меня позвала, как всегда, для безопасности, — А, и правда. Служанку Мэйли, единственного адекватного человека, которого Син Цю принял из всей команды его отца, отчего-то никто не посвятил в тонкие аспекты изменившегося его нрава. Хотя она в любом случае верила бы Чун Юню, зная, как с самого детства отразилось его появление на жизни молодого господина. — Потанцуете со мной? — Чун Юнь вежливо поднял их скреплённые пальцы. — Юнь-Юнь, вы когда это танцевать научились? — Син Цю тоже насмешливо перешел на «Вы». — Пойдите с дамами попробуйте, а я посмотрю, вдруг до конца бала не дотяну. — А вдруг я все годы не экзорцизм тренировал, а вальс? Как же наше доверие? — Чун Юнь отметил вопиющую несправедливость. — Эх, так уж и быть. Только боюсь, вы мне все ноги напрочь отдавите, — честно говоря, Син Цю очень сомневался в навыках Чун Юня. Что уж говорить, если тот в принципе учился, стоя под окном и подслушивая чужие частные уроки. Но такие вещи Син Цю практиковал как раз не в своей комнатушке, к сожалению. — Обижаете, обижаете, — честно говоря, Чун Юнь сам очень сомневался в собственных навыках. Да, математику, теории торговли и искусства он успешно и бесплатно усвоил. А вот такие вещи он изучал самостоятельно, мотивируя себя тем, что должен вообще-то соответствовать. Негоже мальчику с горы наступать на лаковые туфли аристократу. — Скажи-ка, где ты достал такой шикарный костюм? — Син Цю отошел и оценивающе оглядел Чун Юня. Вообще, он знал, что такими средствами обладал из них лишь один. В праздники на помощь всегда приходила все та же Мэйли. — Скажи-ка, почему с тобой ни одна девушка танцевать не захотела? — Прошу прощения?! Чун Юнь повел Син Цю к центру, где уже образовывался круг из танцоров. Тот, вспомнив кое о чем, ненадолго отпустил Чун Юня, уверенно снимая перчатки. Раз это он, никакой надобности в них нет. Син Цю вскоре почувствовал лёгкий напор бережно обхватившей пояс ладони, и еле сдерживал себя, чтобы не повиснуть на лучшем друге в объятьях. Много лишних глаз, хватает даже двух отца. Надо было искать другие методы. — Я ужасно рад тебя видеть, Юнь-Юнь… Никогда больше не поступай со мной так легкомысленно. Я без тебя даже написать ничего не могу, ты, видимо, моя муза. "Раз-два-три… Теперь это наш настоящий танец. Я знаю все движения, я знаю тебя вдоль и поперек. Ты прижимаешься неприлично ближе при каждом наклоне, думаешь, кто-нибудь заметит? Эти пары, беспечно маневрирующие между нами, думаешь, они знают, что я чувствую? А знаешь ли ты? Твоя спина выгибается под моими пальцами, твои глаза прикрыты, ты невозможно красив. Как изящный фарфор, элегантный душой, этот бал весь лишь для тебя, по крайней мере, я точно беспомощен. Опасно продолжать. Изо дня в день этот танец разъедает мне нутро, и сейчас, я боюсь, ты заметишь под костюмом мое сочащееся кислотой сердце. Ты делаешь мне больно, напоминая о измученно пляшущей судьбе своими пленительными жестами. Я не знаю, когда это закончится. Я не знаю, почему звезды не забрали меня отсюда. Я так слаб пред тобой. Но ты скучал по мне? Скажи, ты скучал по мне?" — Ой-ой, неплохо, а поддержке на твоей горе учат? "Раз-два-три… Только наконец коснувшись тебя, я понимаю, сколько счастья на самом деле зависит лишь от твоего присутствия, я понимаю, как невыносимо я скучаю по тебе даже в один день без твоей ангельской чистоты, без твоей ласковой чуткости и печального льда, без тебя всего. Прости, если я иногда не до конца обозначаю твою уникальнейшую редкость, но даже так, ты все равно позволяешь мне танцевать с тобой, среди всех этих пар делая меня самым удачливым партнером. Твои бледные руки и солнечное сердце ведут меня за собой, мы кружимся, и я не слышу даже музыки, я не вижу ничего и никого, желая только быть к тебе как можно ближе, упиваясь твоей красотой. Нет, все-таки этот костюм меня убьет. Все равно, что там по бальному этикету, я сломаю тебе кости. Ты заставляешь меня растворить все печали в наших возвышенных оборотах. Не знаю, что я говорю, столько дурацких мыслей, даже не знаю, здоров ли я, когда мы вместе, не знаю, как люди это называют, но я назову это просто танец". — Ай-ай, Юнь-Юнь, моя нога! — Прости, хотя бы не поддержка. Син Цю уже потерял бдительность, до этого чахнув от тоски, а теперь воспылав от праздничного восторга. Но через пару кругов вспомнил о главном опасном наблюдателе, что наверняка уже отследил его план маскировки приставаний к бедному Чун Юню за обычными наклонами. Син Цю в это время рыскал по залу в поисках отца. И, конечно, тот уже неизвестно сколько ловил взглядом манипуляции двух друзей. Ну, судя по его грозному виду, который даже светлый милый костюм не сгладит, ему они были не по вкусу. (10) Син Цю еще даже не успел продумать дальнейшие действия, как отец принялся медленными шагами приближаться к кругу. Парень мечтал, чтобы сейчас начала гореть по неосторожности какая-нибудь девушка, и он бы отвлекся. Но случилось кое-что забавно противоположное. Все свечи в один миг неожиданно потухли, музыка продолжала играть, но теперь звучала удивительно жутко, и музыканты вскоре прекратили, в смятении переспрашивая друг друга. У людей была такая же реакция, но, на удивление, никто не паниковал. Возможно, некоторые приняли это даже за одно из подготовленных разветвлений вечера, за интересный ход в добавку к мистичности мероприятия. Только Чун Юня вновь охватил такой цепкий и непобедимый ужас, какой он успел прочувствовать совсем недавно. Снова все его тело интуитивно и неосознанно задрожало, уже больше не походя на иллюзию. Снова он ощущал присутствие неизвестной незримой силы. И следующей мыслью после вновь навестившего его страха был Син Цю. — Син Цю, никуда от меня не отходи, — Чун Юнь отпустил их руки и серьезно взялся за плечи партнера. — Юнь-Юнь, что происходит? — в голосе его помимо озадаченности звучало слабое облегчение, ведь сейчас-то отец к ним точно не пристанет. Но когда он заметил в держащих его ладонях ужасную тряску, Син Цю успокаивающе снова вернул пальцы Чун Юня в свои. — Ты в порядке? Я буду рядом. Как только он произнес эти слова, в зале раздался пронзительный крик, а вслед за ним загорелась погашенная свеча, только теперь свет ее устрашающе пылал ярко-красным. Глаза Чун Юня немного привыкли к темноте, и он исследовал помещение, замечая вместе с Син Цю закономерность. Крик, свеча, крик, свеча. Уже успели загореться около пятидесяти, и каждая из жертв духа при этом хваталась за голову, будто бы перекрывая слух. "Тебе было дано замечательное имя, да, победитель? Только как ты его оправдал? Что бы на это сказала она? Хи-хи-хи..." — Заткнись, заткнись, заткнись! — Син Шэнли согнулся пополам, этот коварный шепот отдавался стыдом в каждой клеточке его тела. Для него речь оказалась поистине невыносимой, хотя эмоциональностью он никогда не отличался. Син Цю, разумеется, удивился такой реакции, но причины и подноготная были ему неизвестны. Пока. Чун Юнь замечал, как люди, попавшие под чары, все приближаются и приближаются к ним. Когда напуганный голос оказался совсем рядом, Чун Юнь обеспокоенно взглянул на Син Цю и резко прижал к себе, обнимая и закрывая уши, пряча от вездесущего демона. Это напомнило ему, как Син Цю всегда спасал его от ранящих слов недоверчивых жителей, просто не давая ему их разпознать, укрывая собой. — Не слушай, не слушай... Син Цю наверняка не до конца разгадал происходящее, но все равно обвил Чун Юня в ответ, совсем обмякнув в его руках, расслабляясь и забывая о алых свечах, утопая в тепле и надёжности. Син Цю бы Чун Юнь не дал тронуть ни за что, даже ценой жизни, но сам был совершенно безоружен перед демоном, и вскоре гнусный насмешливый шепот дошел и до него, будто длинными холодными костями пробираясь сквозь череп. "Твоя любовь... Как досадно, Юнь-Юнь, ты золото среди них, один на миллион, а плетешься собачкой за ним, даже не зная всей правды. Ты же собирался "уходить", или всю жизнь так проведешь, слепым рабом? Хи-хи-хи..." После подлого монолога именно для Чун Юня затихли вопли и зажглись разом все свечи, уже обыкновенным желтым пламенем, словно ознаменование конца представления. Чун Юня передёрнуло от такого обращения к себе, оно не должно было прозвучать из уст гадкой нечисти, которое специально давило на самые болезненные точки, протыкая совесть действительно правдивыми, но самыми потайными и острыми комментариями. Чун Юнь точно потух вместе с кровавыми свечами, эта сила вытянула из него остатки и так не лучшей недели. Да будто бы он сам не знает о своем положении. Ещё и вырвано из него самое глубокое чувство, вырвано и осмеяно, словно он просто жалкий влюбленный актеришка, живущий свою жалкую влюбленную жизнь. Может быть, и так, но неужели даже в потустороннем мире это так всех веселит? Тем временем Син Шэнли уже чуть оправился от возмущений одних и перешёл к возмущением другим, и Син Цю знал, что сейчас пришел его черед. Он схватил Чун Юня за руку, выбираясь из объятий, и крайне спеша двинулся к заднему выходу. — Юнь-Юнь, пойдем, пойдем! — он подумал, что они наконец выбрались, как вдруг его сзади дёрнули подозрительно грубо, подозрительно знакомо. — Можешь забыть про деньги на твои романчики. Не удивляйся, я про них тоже знаю, — Син Шэнли, пожалуй, какой-то супергерой. Уже не молодой, а как за сыном побегать, так сразу спортсмен, ещё и совсем не аристократически растолкал толпу ничего не понимающих после произошедшего людей, лишь бы опять нотации почитать, — И вообще, твое поведение... Син Цю не стал дослушивать и речи придумывать не стал, просто по-детски показал язык и поднял с гордостью сцепленные кисти, после скрываясь за дверью вместе с изумлённым Чун Юнем. Что такое это ваше самосохранение? ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤ*** (11) Хоть по календарю лето сейчас не намечалось, однако ночь не терзала ветрами и не трещала морозом. Не сказать, что время было тихим: снизу слышались припевы и куплеты, топот заходящихся в танце туфелек и звон бокалов. Кажется, странное происшествие не виделось гостям поводом для конца банкета. А вот Син Цю и Чун Юню — ещё как. Правда великолепными пейзажами созвездий эти двое, сидя на краю крыши, ещё не успели насладиться, ведь Син Цю упрямо извинялся за то, что поднимаясь, ещё и заскочив в дом через подоконник за книжкой, из-за него Чун Юнь испачкал свой чистейший белый костюм, уверял, что возьмёт на себя все расходы и ещё сто раз упомянул, какой экзорцист в этом наряде "умереть какой красивый". Чун Юнь же так же упрямо отнекивался, успокаивал друга и ненароком оглядывал себя. Таким рисковым путем по нам знакомому дереву можно ткань и порвать, хотя на это козырек прямо над комнатой Син Цю ребята собирались, как на привычную прогулку. Это было их тайным местом только для двоих, где весь Ли Юэ переулками оставался вдали темной черепицы, и его можно было легко уместить в ручки даже маленьким мальчикам. Когда Чун Юнь отстоял свой несчастный костюм, Син Цю наконец сдался и вдруг осознал, что они все это время спорили в масках. Он цокнул и, хихикая, потянулся к изюминке вечера, аккуратно стягивая ее с нежной белой кожи Чун Юня. Когда же ему открылось очаровательно вопрошающее выражение с теперь открытыми ледяными глазами, Син Цю с умилением восхищённый вздохнул, и, не удержавшись, взял лицо Чун Юня в ладони. — Архонты, мне несказанно повезло, за твоей маской в зале выстроилась бы целая очередь! — Син Цю видя в колебаниях поднятую бровь вспомнил, что Чун Юнь эту часть не застал, и принялся объяснять. — На балу можно было снять маску человеку, который тебе больше всего понравился, — Син Цю подмигнул, а Чун Юня такое всегда задевает, но он все равно молча сделал то же движение, в итоге избавляясь от синего аксессуара, от чего Син Цю счастливо заулыбался. — Ну, мы квиты, — после этой фразы голос Син Цю резко набрал серьезности, прошло время задавать очевидные вопросы. — А что вообще это все было? Свечи, крики... Юнь-Юнь, ты знаешь? Ты ещё так дрожал, я ужасно перепугался! Чун Юнь нахмурился и отвёл взгляд, мысленно возвращаясь к упомянутой ситуации. Конечно, у него было объяснение. — Я даже и не знаю, как об этом сказать, — Чун Юнь снова покрылся мурашками, будто ощущая присутствие этой зловещей ауры даже здесь, пока руки его не оказались в чужих, утешающих и кротких. — Когда я был на Драконьем Хребте... Стой-стой, — Чун Юнь поднял палец, опережая допросы Син Цю, когда тот уже хотел перебить, — я исследовал древний механизм из фамильной книги, но, кажется, без твоих книжек я бессилен. В любом случае, дело не в этом. Когда я уже возвращался домой, я в первый раз... почувствовал духа, — Чун Юнь словил шокированный взгляд и продолжил. — Его аура была крайне враждебной, он преследовал меня до самой гавани, потом ещё появившись на балу. Я уверен, это все один и тот же призрак. Думаю, он шептал каждому из гостей нечто такое, что никто из них не хотел бы услышать, питаясь их страхом. Но все в порядке, тебя он не тронул, правда? Син Цю в оцеплении ещё пару мгновений поморгал, опешив, но все же подал голос: — Юнь-Юнь ты... что? Ты почувствовал? Духа? Это же тот самый, о котором мы всю жизнь мечтали, он тебя не боится! Но ты… Как ты себя чувствуешь? Как он себя чувствует? На бумаге для Чун Юня такая встреча должна была стать долгожданной радостью, возможностью показать свои настоящие способности и таланты. Но сейчас, когда выдался редчайший шанс, Чун Юнь действительно боялся. Только не за себя, а за Син Цю, ведь если эта тварь смогла подобраться к нему так близко, разве можно расслабиться и бросаться в бой? Наверное, и надо, только если в одиночку, далеко уводя монстра от самого дорогого, иначе он себе места не найдет, все заклинания ни к черту. — Я очень долго этого ждал. И я должен наконец встретиться со злом лицом к лицу в моей первой неискуственной схватке, разумеется! Но Син Цю, сдается мне, все окажется куда сложнее, — Чун Юню вспоминал все их детские мечты и планы, пёстро рассказывающие о храбрейшем из экзорцистов, что только и ждет как бы стереть с лица земли своего настоящего противника. Пальцы его сжали. — Юнь-Юнь, конечно, ты боишься. Такое чудище, которое от тебя, самого сильного, не убегает, ещё поискать надо! Но это правда то, что мы никак не можем упустить. Ты столько тренировался, ты так старался, никакой жалкий дух тебе не ровня, я-то знаю. И ещё... Я же всегда буду рядом с тобой, — фразы Син Цю громыхали возвышенно и уверено, но в конце стихли, скорее, как мольба, как убеждение для самого себя. Самые нежеланные предсказания Чун Юня сбылись, и он страдальчески свел брови. — А чего это ты так смотришь? Думал, можно и дальше без меня по горам гулять? — Син Цю обиженно сложил руки на груди, но уже через секунду вид его сковала печаль. — Юнь-Юнь, я знаю, ты мне ничем не обязан и можешь поступать, как тебе угодно. Просто... Без тебя мир совсем теряет смысл, я неделю еле выдерживаю, — Син Цю грустно усмехнулся, прикрывая лоб и смущаясь своих слишком честных слов. — Как глупо, прости меня. "Наоборот, это рядом с тобой мир совсем теряет смысл" — подумал Чун Юнь. Можно было догадаться, что Син Цю одного его не отпустит. Как бы не хотелось, это понятное дело, ведь каждое приключение они обещали делить на двоих. Но это было слишком опасным и вовсе не было описано в легендах или придумано детской наивностью. Поэтому в таких условиях Чун Юнь лишь поклялся себе, что если не смог скрыть Син Цю от этого монстра, то хотя бы будет защищать его, его пока несбывшиеся грёзы, его рыцарский гордый идеализм. — Мне все равно от тебя не отвязаться, только нам опять в этот холод возвращаться, — Чун Юнь устало согласился, а Син Цю вдруг так резко обрадовано подскочил, что экзорцист схватился за сердце. Син Цю встал на край и свободно раскинул руки, кажется, наконец замечая космический небесный океан. Он стоял, будто обнимая весь свет, луну и планеты, забирая все с собой для Чун Юня. — Юнь-Юнь, Юнь-Юнь, смотри! У нас есть весь этот мир! И мы обязательно вместе со всем справимся, веришь? — Син Цю довольно зажмурившись обернулся на Чун Юня, когда тот завороженно заглядывался не на просторы вселенной, а лишь на него, не замечая тихий звон форфора с земли. Сян Лин несла блюда в зал, заметив расхаживающего по краю здания Син Цю, и жутко перепугалась. Но увидев рядом Чун Юня, ей все в миг стало ясно. Как же сильно менялся Син Цю, когда поблизости наблюдался этот милый всем известный юноша. Всю эту неделю он бродил, словно живой мертвец, потухший и подавленный, оставив все попытки найти замену в беседах-пустышках. А стоило только появится Чун Юню, глаза его пылали раскаленным золотом, сам он расцветал и светился, вновь вдохновлялся и творил, вновь находил себя, потерянного среди блеклых дней одиночества. Сян Лин понимающе хмыкнула и побрела дальше, не желая вмешиваться в такую тонкую атмосферу. Чун Юнь хоть и не думал разрушать романтичный настрой Син Цю, чуть не забыл о своей очереди задавать очевидные вопросы: — Син Цю, что это с твоим отцом? — Э-э-э, ха-ха-ха... По сравнению с твоей новостью это сущие пустяки, — Син Цю замялся и почесал голову, думая уйти от разговора, но Чун Юнь схватил его за руку и усадил рядом, призывающе кивая. — Ну, он нашел все мои книги, отругал как ребенка, чтоб его, и... — разумеется, про кольцо Син Цю решил не напоминать, — про романы тоже узнал, ты слышал, никаких мне теперь денег. — Син Цю, как ты умудрился? Столько лет прятал! — Чун Юнь раздосадованно выдохнул. — Ай, Юнь-Юнь, ты меня сейчас добьешь. Ну книги и книги. Вот только он так бурно отреагировал, так унизительно, даже не знаю почему. — Син Цю хотел отшутиться, но напомнила о себе маленькая жалкая обида, и он расстроенно поджал губы, вскоре неожиданно будучи утянутым в теплые, полные заботы объятия. Чун Юнь мягко поглаживал его по голове, позволяя уткнуться в свое плечо. Син Цю захотелось плакать, но вовсе не из-за отца, а от шелковой нежности, что оберегала его сейчас даже от теней ночи. — Ты ни в чем не виноват. Мы с тобой ещё столько этих книжек купим, вот увидишь, обещаю. Знаешь, тебе хоть у меня на горе и не нравится, но все же лучше, чем с таким отцом, — Син Цю засмеялся, и хихиканье его все равно потерялось в роскошном пиджаке, обрамляющем грудь Чун Юня. — Спасибо, но не волнуйся, самую главную я все равно спас, — отвечая на немой вопрос Чун Юня, Син Цю приподнялся, потянувшись к скромно лежащей работе, которую они захватили на пути сюда. — Почитаешь мне? — Тебе не нужно просить. Чун Юнь взял книгу из рук, а Син Цю, уже давно пройдя этап плечей, уютно устроился сразу на коленях, теперь совсем не тонких и слабых, а лишь обещающих окутывающий покой и опору. Сердце его окончательно замедлилось, паря где-то в бесконечном лете детства. Те же звезды этой темноты будут смеяться над Чун Юнем, снова и снова загоняющим себя на одну и ту же сцену. Этот этикет предполагает неизбежное страдание. Ну как, ну как можно избавиться от этого танца? Как, если это он? "Однажды на землях далёкого Королевства, где никогда не видали зимы и всегда восхваляли чай..."