Ещё тысячу жизней

ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤСклонив голову и встав на колени, ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤя буду молить: "Пожалуйста, ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤспаси меня!" ㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤㅤTyler Joseph - Save *** (1) — Юнь-Юнь, нормально же все было, куда ты меня завел? И правда, казалось, сырые ледяные туннели здесь не кончаются никогда. Они складывались в волнистые коридоры гладкими стенами-зеркалами и отражали одинокие, все еще держащиеся за руки фигуры, искривляя их черты совершенно неприветливо. Но Син Цю не звучал разочарованно, эта пещера становилась все интереснее и интереснее. Что там еще впереди? — Это была твоя инициатива, не жалуйся, — Чун Юнь напряженно сжал их ладони. Почему он один тут думает? — Давай поспорим, что нас с тобой не убьют, — да, он точно один тут думает. — Мой любимый отец больше не выдаст мне карманных, так что ты обязан мне помочь, — Син Цю с надеждой уставился на друга. — Ты забыл, что у меня денег еще меньше, чем у тебя теперь? — Чун Юнь покачал головой. Понятное дело, как за это требовать больше? Зато он хотя бы сам что-то получает, в отличие от некоторых. — Да, меньше, чем ничего, это потому, что ты не берешь достаточно за свою работу, альтруист. И еще из-за этого живешь непонятно где. Почему ты не хочешь жить со мной? Ты такой вариант рассматривал? У меня хотя бы есть кровать! — Син Цю передергивало каждый раз, как он вспоминал, где его бедному Чун Юню приходится спать. Как тоскливо, ух… — Син Цю, даже если бы ты мне зачем-то сдался, не думаешь, что люди про тебя не то подумают? — Чун Юнь легко ухмыльнулся, хотя, впрочем, он только и жил, что у Син Цю. — Ты прав, очисти для начала свою репутацию бездомного, — Чун Юнь с задетой гордостью на это только осуждающе покосился. Ему надо очистить репутацию лучшего друга вот этого вот. — Ладно, ладно, извини. Впрочем, я все равно считаю, что мы выберемся живыми. Потому что я сегодня, — Син Цю чуть откинул челку назад, — отлично выгляжу. И демону жалко будет лишать тебя такого. — Надеюсь, он пощадит тебя. Ты не так плох, когда не разговариваешь, — Чун Юнь довольно усмехнулся. Сделаем вид, что это правда. — Эх, дорогой, почему нас всегда что-то прерывает? — Син Цю странно указывал на что-то взглядом и еле заметными кивками, смутно намекая за ними проследить, и Чун Юнь, заметив это, прищурился, всматриваясь в дорогу впереди. В конце пути в камне были неаккуратно пробиты два отверстия, похожие на двери, продолжающие этот туннель двумя поуже. Очевидно было, что призрак наметился разделить их, и не предскажешь, что может ожидать каждого на своей развилке. Чун Юнь нервно и все же со смирением выдохнул. Он предполагал такой вариант, и рано или поздно все равно нужно было бы придумать что-нибудь, а то Син Цю не выиграет свой дурацкий спор. Они понимающе переглянулись. — Покажи мне свою рану, — Чун Юнь развернул Син Цю к себе, как только они прошли еще немного, напоминая о порезе, на который тот уже вообще не отвлекался. Син Цю послушно откинул голову, открывая шею, спокойно доверившись другу. И Чун Юнь, дотрагиваясь до еще не затянувшейся красной полосы, расстроенно цокнул. Он положил ладонь на царапину, и Син Цю сразу же почувствовал какой-то незнакомо невозможный жар, недоуменно и чуть нахмурившись поднимая взгляд. Было похоже на то, как будто он выпил стакан раскаленной жидкой лавы, медовой и сладкой, словно обжигающая микстура. И она заструилась огнем, густо обвивая каждую косточку, въедаясь крошкой из искр и расплавленных очагов костров, как самое первородное, без консервантов и добавок, концентрированное тепло. И оно не стремилось превратить беззащитную плоть в пепел, а только лишь учтиво закутать в дымчатое полотно из спокойных нежных лучей и сиропа вместо цветков льна. Чун Юнь, одну руку все еще оставляя на шее, другой взял смутившегося Син Цю за подбородок, внимательно рассматривая и слегка поворачивая. — Ты ужасно бледный, как будто никогда не видел солнца. Это все аристократы такие? — Чун Юнь сделал акцент на слове "солнце", и Син Цю мысленно ударил себя по лбу. Им конечно приходилось шифроваться под наблюдением духа, но это уж слишком простая загадка. Конечно, все эти незнакомые ощущения — всего лишь солнечная энергия Ян, которой было так много, что Чун Юнь мог бы продавать ее по бутылкам (может хоть бы заработал). Нельзя было объясняться конкретно, но Син Цю предполагал, что таким образом Чун Юнь защищал его своей аурой, страшно сильной и полностью противоположной той, из которой сплетен был этот несчастный демон, путем введения ее именно так, чтобы она не была заметна внешне, но работала как щит изнутри. Разумеется, это не отгонит такое стойкое чудище насовсем, но Чун Юнь сделал это с целью уберечь Син Цю от повреждений, ведь эта аура бы отталкивала любое воздействие другой: темной и негативной. На ауре завязано слишком многое, как и Чун Юнь слишком много про нее знает, пользуясь званием экзорциста. Но, думаю, он расскажет нам об этом чуть позже, а пока он уже осознавал надвигающийся упадок и усталость, потому что отдал почти все, что у него было, совершенно не беря во внимание собственную безопасность. Как-нибудь точно разберется, по его мнению. Чун Юнь не спешил отпускать Син Цю даже после передачи до капли, расслабленно любуясь им, таким ясно понимающим все без слов. Син Цю не очень соответствовала эта энергия, сам он хранил недостижимую прохладную грусть луны и звездную изморось, совершенный и грациозный. Син Цю заметил, как Чун Юнь утомленно приопустил белые ресницы, и вид его изменился, потускнел, как будто Син Цю выжал его своими руками, но от этого печальная красота никуда не ушла. Ему хотелось сразу задушить друга из-за такой недальновидности, но еще больше из-за трогательной благодарности, ведь Син Цю слишком явно осознавал свою беспеременную защищенность, верную и непоколебимую. О нем беспокоились и его оберегали, как единственное и бесценное сокровище. И от этого сложно было сдерживать слезы. Сокровище? Да, Чун Юнь бы так и выразился. Глаза Син Цю, позолоченные роскошным глянцем, неизменно подходили под это описание. Чун Юнь пытался отыскать в них сейчас хоть толику страха, но видел лишь беспокойный и хитрый интерес, скоро пробегающий вокруг зрачков. Да уж, он совсем не боится, что за беспечность? — Научи меня какому-нибудь заклинанию, чтобы хотя бы его обличить, — Син Цю знал, что их слышат. Не звучало никакой серьезности. — Можешь сказать "exponere", но с ним не сработает, ты же понимаешь? — Чун Юнь приподнял одну бровь. Очевидно было, что обычные заклинания не подействуют на такого демона, правда? — Посмотрим еще, кто кого, — Син Цю снова прытко взял Чун Юня за руку. — Ну что, пойдем? Чун Юнь молчаливо согласился, и они оказались уже прямо у развилки в ожидании голоса. "Кажется, вы уже догадываетесь, чего я от вас хочу", — в радостном тоне как щелочью растеклось предвкушение и самодовольство. "Я попрошу вас разойтись по двум сторонам, прямо как вы и стоите. У меня для вас разные планы, ребята", — Чун Юнь и Син Цю нехотя расцепили ладони, наскоро оглядев друг друга. Почему-то даже в такой ситуации их не выдавала боязнь, разве что привычное им любопытство. Ну и, разумеется, никто не хотел расставаться. "Хорошо справляетесь, молодцы, но, напоминаю, если я встречу сопротивление, вы не отделаетесь порезами. Я же злодей, вообще-то". — Какое клише, какие интриги, — Син Цю первым подошел к правому пути, напоследок находя волнующиеся глаза Чун Юня. "Береги себя, глупый ребенок". "Я знаю, что выиграю спор, готовь свои копеечки!" *** В конце концов дороги завели Чун Юня в какое-то серое тесное помещение, напоминающее тюремную камеру, пустое и еле освещаемое лишь мерцанием огненной феей в углу, заточенной в своей статуе. Туннель проходил через непримечательную комнату и шел дальше, так что эта каморка представляла собой некий перевалочный пункт, правда, совсем без ничего. Чун Юнь не собирался останавливаться и хотел было свернуть, покидая неуютный закуток, когда услышал здесь глухие непонятные звуки. Он решил зайти поглубже в центр, пока не заметил неожиданную фигуру возле феи, резко остановившись. Конечно, это была всего лишь очередная иллюзия, но Син Цю, такой, каким Чун Юнь его помнит примерно в лет семь, в своем длинном и забавном плаще под цвет волос, что, конечно, не лучше, чем сейчас, а даже еще асимметричнее и небрежнее, увлеченно рассматривал мурлыкающий оранжевый клубок света, похлопывая широко раскрытыми глазками. Как необычно встретить его совсем маленького, еще не такого зануду, как в настоящем, зато такого же храброго и любопытного, всегда без спроса вписывающего Чун Юня во все свои приключенческие планы, чересчур пытливого и очаровательного мальчика, что навсегда раскрасил в ослепительную радость тусклое, увядшее детство другого. Почему время так быстро уходит, как пропущенный между пальцев песок… Когда Чун Юнь сделал еще пару шагов, Син Цю быстро отвлекся, испуганно оглядываясь по сторонам. Наконец, в полумраке узнав Чун Юня, он восторженно вдохнул и счастливо улыбнулся. — Юнь-Юнь, это что — ты? — Син Цю подбежал к Чун Юню, подозрительно его рассматривая, важно и нахмурившись ходя вокруг. — Почему ты такой высокий? — сейчас бы Син Цю не сказал это с таким восхищением, оскорбленный природой, генами и удачей. Ну, это его слова. — И почему такой грустный? — Чун Юнь поджал губы, даже не находясь, что ответить. Какой ужас, ему семь, а уже все знает. Син Цю подошел впритык, беря Чун Юня за руки и несильно опуская вниз, заставляя встать на колени на один уровень с мальчиком. — Юнь-Юнь, мы же еще дружим? — Чун Юнь только кивнул, пытаясь себя не выдать. Он еле сдерживал эмоции, разговаривая с таким Син Цю, невинно чистым и трогательным. Когда он успел вырасти? — И нам с тобой было весело? — Син Цю вдруг аккуратно сел на колени Чун Юня, и тот бережно придержал его ладонью. — Я очень старался, чтобы тебе было весело, Юнь-Юнь, я очень старался. Когда мы встретились первый раз… Ты же помнишь? — Син Цю отрешенно перебирал пушистые волосы Чун Юня, он снова только кивал. — Ты был таким грустным, мне очень хотелось, чтобы ты ни о чем не думал. Но сейчас… сейчас ты еще печальнее, и я не понимаю, почему. Син Цю взял лицо Чун Юня в ладони, трепетно изучая давно изменившиеся, будто выцветшие, безутешные черты, но все еще такие меланхолично прекрасные. — Почему? Это я, это я сделал что-то не так? — Син Цю чуть не плакал, видя знакомого, но уже по-другому безотрадного, выросшего из юной легкости Чун Юня. — Нет-нет, что ты, ты самый лучший в мире друг, — Чун Юнь знал, что отвечает иллюзии, но ему необходимо было убедить даже призрака маленького Син Цю. Син Цю обвил руками талию Чун Юня, кладя ему голову на грудь. Тот лишь прижал его ближе к себе, зажмуриваясь, так ужасно щемило в груди. "Какой крохотный, замечательный мальчик…" Ну да, не то, что сейчас. — Тогда, я думаю, твое сердце все еще обливается сожалением? — Чун Юнь только изумленно открыл глаза, как уже почувствовал вместо хрупких рук неприятно давящее натяжение. Он опустил взгляд вниз и заметил фантомную цепь из ауры, окутывающие живот и тянущиеся до стены позади, словно его теперь посадили на поводок. Он не боялся, это было предсказуемо. Хотелось правда побыть еще немного с не таким надоедливым Син Цю, но, что поделать. Так он понял, что его испытание началось. Только цепь закрутилась еще больше, выбивая воздух, у Чун Юня потемнело в глазах, беспорядочно рассредоточив сознание. — Позволь тебе напомнить? *** Давайте я разложу вам все по полочкам, как вот по книжке. Мы же помним, что Чун Юнь родился с очень высокой концентрацией солнечной энергии Ян. Помимо того, что это дает хорошие физические преимущества, есть возможность потери контроля над разумом при перегреве, прямой стимуляции этой энергии. И соотвественно, в перспективе, если расширить возможности тела и полностью урезать работу психики, мы получим очень удобного бойца, этакого робота, которого можно "включить" по желанию и отдать приказ. Нет никакой романтизации, это скорее коммерчески выгодно для определенных, знаете, криминальных применений. Конечно, изначальная работа по изгнанию демонов не игнорировалась, но если никаких усилий, как вы заметили, для развития этого не требовалось, значит можно было найти еще одно применение столь удачному дару. И такие случаи чаще всего становятся характерными для семей экзорцистов, ведь в них эта энергия развивается и тренируется в целом, составляя какую-то часть ауры представителей, увеличивается шанс на случайное приобретение такого проклятья в масштабах, выкрученных на максимум. Поэтому определенная организация "заказала" тренировку носителя проклятья. Какая, пусть пока остается тайной, но работа, конечно, за вознаграждение, была проведена. И Чун Юнь стал, к нашему сожалению, всего лишь экспериментальным объектом одной интересной операции "Перелом". Какое устрашающее название, правда? Не хочу нагнетать, но, думаю, не более устрашающее, чем то, что он из всего этого запомнил. Если мы говорим о воздействии физическом, то опробованы были разные его виды. И первым эпизодом, сейчас всплывающим в голове Чун Юня, было формирование устойчивости к холоду. Впрочем, по книжке поговорили, поговорим о чувствах. *** (2) Обжигающе мертвый, тонко прорезающий петляющими сверху вниз струями холод отдавался болью в каждой капле леденящей воды, что уже должна была впитаться в тысячи клеток кожи и заменить горячую живую кровь вместе с воздухом, еле удерживающимся остатками разума внутри лёгких. Хотя, она была близка, ведь Чун Юнь уже начинал терять сознание, захлебываясь под давлением жестокой нещадящей ладони. Моракс его знает, где он вообще находился, ведь давящие повязки туго связывали его конечности и глаза, погружая в полную неизвестного страха, пустую и всемогущую тьму. Мальчик мог слышать лишь отголоски своих криков, отлетающие от пузырьков и сбивчивых всплесков. Слепота и неминуемое окоченение сопровождали его все испытание, позволительно было вдохнуть лишь когда отдаленные тени смерти таинственно возникали во мгле вместе с бликами. Конечно, умирать было нельзя. Поэтому все же наконец грубая рука схватилась за мокрые волосы и рывком потянула свою жертву наверх, даруя такое своеобразное помилование. — Что ты чувствуешь? — безжизненный вопрос еле доходит до понимания, но этот строгий тон Чун Юнь услышит, видимо, даже на том свете. — Мне холодно, холодно! — детский тонкий голос, разряженный ужасом и беспомощностью, уже успел охрипнуть. Глупая идея, кричать под водой. Чун Юнь остается без ответа и за свою оплошность вновь оказывается под тяжестью пронизывающей иголками мороза воды. Он не может видеть, но точно знает, что находится под властью Куклы. Кукла — его проводник, скажем, куратор операции. Так себе имечко, но прозвище он гордо заработал за свою пугающую, доведенную до автоматизма механичную роботизированность в каждом искусственном и лишенном эмоций движении. Есть предположения, что он сам и есть неудачный образец, не прошедший эту же замечательную операцию, хотя Чун Юнь ещё не удостоился чести выслушать историю этой модели. Единственное, чем его Кукла одаривал в полной мере, это блеклый, сухой и отвратительно бесчувственный взгляд светло-серых, почти прозрачных глаз. И сейчас Чун Юнь ощущал его, вездесущего и беспощадного, даже внутри своих органов, внутри каждой, пусть самой старательно запрятанной и незаметной мысли. Кукла без остановки изводил его, запуская этот сумасшедший круг снова и снова, разыгрывая фантазию своим загадочным молчанием. Хотя Кукла, если говорить откровенно, все равно был страшно и до безумия красив. Его длинные, вьющиеся кудрями, будто вышитыми вручную атласными нитями, волосы лежали дивным, изумительным серебром самой высокой пробы на величественных плечах. И все изгибы его, все линии и черты будто кропотливо собранные подснежники, что можно увидеть только однажды во сне как безукоризненный образ так поэтично недосягаемого встречного, сохранившего в себе самый первый мраморный снег. Правда тайну Куклы и пребывание вне тех самых снов выдавали его совсем необразцовые ожоги, старые и обугленные рубцы, то и дело проскакивающие перед глазами при его неосторожном движении. Это и позволяло предполагать, что все свои чудные и ненатуральные манеры он приобрел не за просто так. Чун Юнь невыносимо его боялся. Вся его сущность сжималась и обливалась кровью уже от образа Куклы, возникающего в голове в любой момент. А когда он только прикасался к нему, Чун Юня неизбежно бросало в дрожь, в зыбкий кошмар, он становился истерически метавшимся жалким насекомым, не способным даже осознать силу, противостоявшую ему. Проще было задохнуться в этой воде, лишь бы хотя бы не слышать вновь его голос. И больше всего Чун Юня пугала эта опасная непредсказуемость. Невозможно определить мотивы живой игрушки, которая не выдаст себя ни мимикой, ни языком тела. Поэтому ожидал он чего угодно, абсолютно не учитывая рамки морали и нравственности. Правда, как было упомянуто, ничего против смерти он не имел. Все равно эта обработка длилась бы невесть сколько день изо дня. Кажется, Чун Юнь уже начал привыкать к своему положению, не предпринимая больше попыток рассказать что-то холодной глади наряду с обломками льда о своих эмоциях. Но его всё ещё вдоль и поперек окутывали мурашки, хотя и они вскоре бы успокоились под обезоруживающим гнетом потери какой-либо реакции организма. Рано или поздно. — Что ты чувствуешь? — ого, Чун Юнь даже не заметил, как ему вновь вернули возможность дышать. — Холодно... — никакой прежней возмущённости, только приближающееся смирение, но пока что сковывающая скелет температура ещё давала о себе знать обхватывающей артерии остротой. Неверно. У вас осталась ещё попытка. В миг Чун Юнь снова утягивает густая, противно обволакивающая вода вместе с последним вздохом. Но теперь он ничего не чувствует. Совсем ничего. Остаётся лишь тет-а-тет со знакомой темнотой и знакомыми помутненными расфокусировками, однако его физическое "я" не выдержало и перестало реагировать. Начиная с пальцев ног медленно поднимается бесцветное, долгожданное и цепкое онемение. И через пару мгновений оно отнимает у Чун Юня всю нижнюю часть, двигаясь к торсу. Зачем тебе руки, если ты связанный пленник? Ледяная жидкость заберёт и их, оставляя, так уж и быть, лишь тонущую и хватающуюся за жизнь глотку, больше не исполосанную ранящими воплями. Если так продолжится дальше, Чун Юнь останется и без драгоценной головы, ведь уже даже сказочные выдуманные фигуры мозга перед глазами, похожие на галлюцинации, даже они стали расплываться, сливаясь с перетекающими туда-сюда совершенно невесело игривыми волнами. Пусть его сейчас просто утопят, как котенка, будет лучше, чем возвращаться наружу к этому глупому вопросу. — Что ты чувствуешь? — видимо, его мнения на этот счет никто не спрашивал. На этот раз Чун Юнь молчит, и это является правильным вариантом. Рука небрежно достает его из воды полностью, швыряя на землю. Он все ещё не видит и проблеска света из-под ткани и не старается найти в себе хотя бы призрака сил. Ничего. Пустота. Пустота и является целью операции на каждом из этапов, а именно выработка невосприимчивости к раздражителям. Кукла решает убедиться в завершенности своей работы и, поднимая ногу, надавливает носком на скрюченные пальцы до хруста детских слабых костей. Но Чун Юнь прошел проверку, и поэтому, благодаря той милосердной пустоте, действующей как обезболивающее, не дёргается и не кричит, лишь устало прикрывая веки. Он не знает, что бы выбрал, полноценный спектр страданий или это ложное ничего. Он чувствует себя беспомощным. Ему никто не даёт этот выбор. Выбор — фактор, наделяющий существо человечностью. Но поглядеть на него даже жалко, день изо дня, мальчик обрастает искусственно пришитой коркой, покрывается металлом или воском на усмотрение создателя, а лески жестокости проходят прямо через плоть с каждым стежком, вытягивая само основание личности, пряча любую идентичность и банальное право на эмоции в грубых, рваных контурах нового, безвольного обличия, словно внутри механизмов заводной игрушки. Да, такой Чун Юнь. Хотя, какая разница, если это просто конвейер по искоренению душ. Мастерская по модификации сознания. Ой-ой, это слишком возвышенные названия, мы же помним зачем это все затевалось, все намного проще, это только мы рассматриваем тут философию. Впрочем, Чун Юнь, как самая послушная единица, слепая и слегка переломанная, на что и способен, так это лишь ловить в муке вдохи, жалко хрипеть и еле дёргаться, прижимаясь к земле. И Куклу это устраивает. Он лишь выжидает, пока это безысходное "подобие человека" наконец утонет во мраке и просто провалится в обморок. Наблюдает за противными красными отметинами от веревок, что так чудесно украшают крохотные ручки и ножки. Жаль, сейчас не увидишь этой уникальной искренней мимики горечи, только такие же интересные следы на шее, заканчивающиеся обычным неинтересным мешком. Кукла внимателен и обязательно отметит, когда Чун Юнь прекратит брыкаться. *** (3) И мы двигаемся с вами дальше. Нет, уже даже не смешно. Почему эта затея обязательно всегда включает какой-то драматичный грустный образ узника со скованными конечностями? Чун Юнь даже не удивляется, разве что веревки сменились на железные застёжки. Как они здесь вообще умудрились такое соорудить, на забытой брошенной горе в разваливающейся-то пещере. Хотя, если чуть повернуть голову, можно заметить ещё и страшно чернеющую громоздкую печку, которую затапливают в их общине в самые суровые холода. Она располагалась в углу и пробивала каменный вверх, с некой властностью наблюдая за истощенным мальчиком, который пришел сюда, очевидно, не просто погреться. Но, бессмысленно спорить, она достойно вписывалась в обстановку именно этой, так называемой, комнаты. Стены искривляли со скрежетом и заметным усилием нацарапанные невесть чем абстрактные рисунки, но это не могло отвлечь взгляд или убавить мурашек от этой сырой и тягостной унылости, что покрывала вместе с голыми, режущими стопы поверхностями даже затхлый воздух, словно липкая паутина, которой тут, кстати, тоже нашлось место. И посередине сей красоты гордо расположился импровизированный стол, представляющий собой обычную неаккуратную каменную глыбу. У него были, разумеется, иные функции, но сейчас он понадобился для тела Чун Юня, которое с каждым днём угасало и угасало, и казалось, что он вскоре просто убого расколется на черепки, пригодившись только в качестве топлива. Но пока, ещё немного живой, лишенный одежды и снова под властью эксперимента, чувствуя, как шершавый булыжник хватко проходится по позвонкам, как по клавишам, Чун Юнь пытался отделить сознание от этого угрюмо удушающего ожидания, ничего хорошего не предвещающего, находясь в некой дрёме, далеко-далеко от этой маленькой тюрьмы, будто бы свободный, летний танцующий бриз, что так давно затерялся в искаженных матрицах настоящего, запертый в кандалы, прямо как и он сейчас, ненадолго вернулся к нему и развеял его печали легкостью цветочной палитры. В одиночестве прятать свой разум от сдавливающих как под прессом серых граней намного проще, чем когда он решает вмешаться. Чун Юнь слишком четко ощущает его присутствие, его неповоротливо тяжёлую, изуродованную бледную тушу. Мальчик боится открыть глаза, но он ясно знает, что Кукла рассматривает его, как необычную вещицу, этакую диковинку, которую стоит ещё проверить на прочность, необратимо обесчеловечивает его с каждой секундой, вожделея наконец обезличить, окончательно завести этот животный механизм. И Чун Юнь, зажмурившись, только в бегающих мыслях самоотверженно молится, шепча о конце побыстрее. Но с вуалью секрета над пещерой нельзя поспорить, ровно как и с тем, что никто никогда не придет ему на помощь, что для всех он давно лишь проклятье, ресурс и бесхребетное рабское средство. Это же очевидно. — Почему ты не смотришь на меня? — от этого голоса Чун Юня сразу обдает льдом, но он всё ещё надеется, что ему это все чудится, не поднимая век. — Неужели я и правда такое чучело? Кукла шагает по пещере, разжигая печь и звеня какими-то пока неизвестными инструментами. Даже в его ритме звучит точная походка робота, но сейчас будто бы чем-то взволнованная. И Чун Юнь пока не может разгадать, что же так будоражит его бесчувственного знакомого. — Не могу понять, это ты меня так боишься? — в его голосе как всегда не проследишь не единой эмоции, но как-то он сегодня особенно разговорчив. — Да, я не слишком позитивно себя зарекомендовал, но мне не кажется, что мы такие уж разные. У Чун Юня в голове все путается. Он и Кукла... похожи? Он и этот монстр? — Мы отличаемся лишь тем, что я — провал. Ну, знаешь, как романтично сказать, сломанная кукла, — произносил он, по правде, без всякой романтичности, всё ещё разбираясь с печкой, что уже начинала потрескивать, пряча в себе негромкий голос. — На тебя возлагают заоблачные надежды, как и на меня когда-то. Но ты с рождения более подходящий экземпляр, тут ничего не поделаешь. Возможно, тебя ждут великие миссии, — он замолк на секунду, и с тишиной, перебиваемой шумом пламени, его тон будто впитал ещё больше резкости и завывающей зимней пурги. — Мне, неудачному образцу, остаётся лишь раскрывать твой потенциал, так унизительно, а ты даже не смотришь на меня. Так унизительно… Чун Юнь ясно ощущал нарастающее, стальное и непробиваемое, что-то похожее на отвращение. Он не был уверен, что конкретно может испытывать Кукла, может ли испытывать вовсе, но с каждым словом комната обрастала цепляющимся за шершавые стены ожиданием в своем очевидном подавлении. Стоило Кукле заговорить — и Чун Юня придавливало к земле это осознание собственной ничтожности и бесправности. Отлично читалось, что какая-то скрытая обида настигала его неминуемо, предвещая увязнуть в себе, как в клейкой тине. Так же отлично, как и то, что дальше будет только хуже, что приговор жертвы лишь плавно оттягивается. Глаза открывать Чун Юнь все ещё не собирался. (4) В последний раз что-то загрохотало около печки, и Кукла начал приближаться вместе с аурой подступившего мандража. — Я тебя прекрасно понимаю, — Кукла начал тихо, постепенно повышая голос. — Не вру, мои ожоги тебе это прекрасно доказывают. В свое время и я испытал эту печь на себе. Только мой, скажем, надзиратель, немного перестарался, — Кукла засмеялся, но все так же глухо наигранно, и эти псевдотона заиграли намного более чудовищно и неестественно, чем его рутинная сдержанность. Чун Юню хотелось срочно приложиться головой, только чтобы никогда больше не слышать такую зверскую паническую мелодию. — Перестарался, и я просто... начал гореть. И в этот момент, размеренные, притворно ровно произнесенные, но неописуемо безобразные и безумные слова одной мимолётной секундой обожгли Чун Юня вместе с невыносимой, адской болью в районе живота, болью такой, что казалось, кто-то решил расплавить до основания его тонкую кожу вместе с плотью и изучить редкий запах горелой человечины. От шока и такого удара, продолжавшего томительно, медленно-медленно прожигать дыру до костей, веки сами инстинктивно распахнулись, и Чун Юнь оказался прав в своих догадках. Кукла, нагнувшись, властно возвышался над ним с видом наверняка законченного сумасшедшего, ненормальный блеск ярости и наслаждения вспышками рыскал в суетливых глазах, пока скверно отталкивающая искромсаная огнем рука вдавливала что-то похожее на раскалённую кочергу прямо в нежное детское тело Чун Юня. Мальчик даже не мог закричать, просто задыхаясь в жуткой тряске этих буйных демонических искр, тлеющих и уже где-то ближе к кишечнику, и во взгляде Куклы, что на очертаниях теней силуэта пещеры заходились в пляске еще охотнее. И это не был мимолётный скачок боли, секундно пронзающий и быстрый, это будто нескончаемая ноющая пытка на истощение, выжимающая весь рассудок по крупице и высушивающая по капле крови, как можно дольше водя тропинками терзаний. — Теперь ты понимаешь меня, да? Теперь ты смотришь на меня? — Кукла дергано-механически наклонялся к Чун Юню все ближе, параллельно высматривая новые участки кожи и позже отходя обратно к печи. У того же от боли все конечности извивались, словно разливающаяся в топке сталь. — Извини, забыл спросить: что же ты чувствуешь? — Ж-жарко... — Чун Юнь произносил это в иступленном бреду, юрко попадаясь на эту старую ловушку. — Ну что такое, всему тебя надо учить! — и снова с чёткого размаха это беспощадное оружие в руках своего чёрствого палача впивается уже в правое бедро Чун Юня, ошпаривающей пеленой зноя накаленного костра, расходясь от него жгучими пульсациями. Жертва выгибается в очередном шальном приступе, пытаясь не растерять остатки трезвых мыслей, в агонии блуждавших и спутанных среди ласк блекло-алого плавящегося металла. Чун Юнь все ещё не кричит, только сжимает в скрежете челюсть, дышит сбивчиво и хаотично, неистово бросаясь из стороны в сторону. — Что ты чувствуешь? — Кукла убирает кочергу в ожидании ответа, а то есть долгожданного молчания. — Отлично. Тогда мы с тобой не будем задерживаться, — Что? Чун Юнь не может поверить, что Кукла с ним так быстро закончит. Тот как раз отошёл к печи снова, и мальчика отделяющиеся шаги окунали в новую густую топь тревожного ожидания. — Извини за мои нудные монологи, я не злодей, который только и ищет повода поболтать, они же все так делают, а ты заметил, я нечасто тебя достаю. Но обстановка располагающая, чтобы с тобой поговорить, да и я уже доверил тебе свою тайну, — Да, обстановка просто "огонь". Кукла так объяснял свою странную открытость, правда не изменяя привычке отрицать любые человеческие интонации. — Просто замечаю в тебе интересные детали, — Кукла с все той же безучастностью приблизился вновь, оценивающе пробегаясь по Чун Юню, встречаясь с его затравленным и уставшим, но все равно таким проницательным и ярким взглядом, который теперь наконец смело обращался прямо к мучителю. Кукла хмыкнул и решил присесть рядом с Чун Юнем, немного его двигая и задумчиво покручивая в руке свое дражайшее орудие. — Да уж, с тобой крайне тяжело работать. Моя задача — лишить тебя всяких эмоций и чувств, но я не могу ничего сделать с тем, что ты... Прости, как бы это не так сентиментально сказать, будто светишься изнутри. Чун Юнь нахмурился и отстраненно выдохнул, у него не оставалось сил слушать гениальные рассуждения с дырами в теле, но Кукла был увлечен своими психологическими выводами. — Глаза у нас с тобой с виду одинаковые, но твои... — Кукла резко взял Чун Юня за подбородок, прищурившись рассмотрел непонимающее лицо и сам себе кивнул, продолжая: — Я вижу в них только солнце. Смотри, как поэтично, ты заставляешь меня искать метафоры. Но мне это не нравится, это серьезное препятствие. Кукла встал и снова опустил кочергу в пекло, возвратившись нависая над Чун Юнем, который, откровенно утомившись, только отрешенно наблюдал. — Сердце — место концентрации твой энергии Ян, поэтому эта область сильнее всего восприимчива к внешнему воздействию, так что давай-ка, держи себя в руках, это необходимо для полной твоей неуязвимости. Помнишь же, зачем мы здесь, — Кукла это объяснял так непримечательно и обыденно, будто бы лекарь успокаивал пациента. — Меня искренне смущает этот твой, как говорят, внутренний свет, но я постараюсь оставить тебе рисунок на память, раз мы разделяем судьбу. Кукла последний раз мельком глянул на кочергу и, прикинув место и эскиз, начал неспешно вдавливать железо прямо возле сердца, образуя тем самым прямую линию в виде угловато рваного ожога. Чун Юнь уже не метался, не удивляясь вновь пришедшей огненной ломоте, опять закрывая глаза в близком беспамятстве и, кажется, предобморочном состоянии. — Раз лучик, — Кукла-художник, кажется, был горд, но работа ещё не окончена. — Так вот, это просто все крайне нечестно, и тебе может пока показаться, что ты не заслуживаешь столь, — Кукла театрально приложил руку ко лбу, — невыносимых мучений. Но, поверь, дальше виднее, заслуживаешь, — он принялся за второй штрих, отмечая, как вздрогнул Чун Юнь именно от этих загадочных слов. Что значит, он это заслужил? Чун Юню стало вдруг так ужасно обидно и тоскливо, лучи на коже и в зрачках заныли ещё сильнее. Ведь оказывается, он это заслужил? Чем? Мальчик почувствовал, как защипали глаза, как изнеможденная надежда раскололась в несправедливости и бессилии. И третий, четвертый, пятый лучи только вытягивали из него остатки света, о котором и говорил Кукла, искривляя их в тошнотворные рубцы. Он бы выдержал сотни таких пыток вместе с солнцем и внутри себя, и теперь даже снаружи, но именно мысль о том, что он терпит это обоснованно и по заслугам, запросто растоптала его хрупкую силу в ничто, окончательно убедив в абсолютной, непроглядной безысходности. Он отрезан, он заперт и растерзан внутри своей судьбы, судьбы законной и, оказывается, достойной существования. Правда, он еще не понял, как так получилось. Сердце ребенка упивалось болью не физической, оно плакало от собственной потерянной обречённости, не замечая новых деталей рисунка. Чун Юнь жмурился, качал головой и не верил, что даже крохотный проблеск покоя и тепла не приласкает его, изувеченного до самого основания своей ещё не успевшей расцвести сущности. И самое страшное, что, оказывается, это достанется ему не просто так, поэтому он не имеет права жаловаться. Он обязан извести себя до смерти, только пока ещё даже не знает, за что. "Лучик за лучиком, лучик за лучиком. Ты заслужил это, Чун Юнь, так что прикрой рот и терпи. Терпи, пока жар вскрывает тебе нутро, поддевая и насаживая на огненный крюк, собираясь в один замечательный рисунок. Терпи, нет никакого спасения и не будет никогда. Ведь даже если свобода однажды отыщет тебя, ты сам сгниешь до конца под раненой кожей, от самого себя ещё никому не удавалось сбежать, это ещё куда?" Так что терпи, тебе же сказали, ты это заслужил. Лучик за лучиком. — И-и-и... Готово! — Кукла выглядел вполне довольным яркой реакцией Чун Юня и своей картиной, осматривая небольшое солнце из ровных стежков ближе к середине груди. Под тяжестью эмоций мальчик даже не потерял контроля, что завершало испытание. Это выглядело омерзительно иронично, просто нескрываемое насмешливое издевательство над чистотой ангельской детской натуры Чун Юня, который ничего с этим светом сделать не мог. Но теперь, когда мальчик отчужденно приподнялся, чтобы посмотреть на свой искусный шрам, он понял, что даже из него, искренне яркого и сияющего, можно легко сотворить обычную шутку, превращая само его незапятнанное основание в безобразную солнечную рану. С ним можно безнаказанно делать, что только захочется, как с, мы уже поняли, игрушкой. У него нет ни души, ни тела, только чудовищная вечная метка. У него нет себя. Чун Юнь последний раз бросил на Куклу потухший мертвый взгляд, чем вызвал его одобрение, и откинулся назад, теряя сознание. Кукла поднес свою изуродованную руку к груди Чун Юня, сравнивая их ожоги. И, убедившись в схожести, понимающе вздохнул. Такое вот испытание огнем. *** (5) Я думаю, все проходит и затягивается, если ты знаешь, что раны будут кем-то кротко зацелованы, что слезы будут обязательно словлены, а голова наконец ляжет на груди. Если тебя есть, кому закутать в объятия и согреть в руках, кому ждать и терпеливо залечивать, кому тебя любить. Это же просто, это так просто. Мы все хотим быть принятыми, особенными и выбранными, обласканными милым состраданием чужого сердца, быть единственными и быть починенными. Хотим, чтобы наши мысли и наши печали нашли своего слушателя, своего вдохновителя и обладателя. Чун Юнь размышлял, каково это может быть, позволить кому-то спасти, исцелить его изувеченное существо, обнажить все несчастья и доверить всю радость. Как это бывает? За такое он бы и сам начертил себе хоть сто солнц по всему телу. Эти раздумья не уходили далеко за фантазии, разве что иногда, находясь именно в этой каменной комнате, мирной и пустующей, с довольно жалким окошком, когда его отправляли сюда с целью, если научно описать, формирования конструкта одиночества в его психике (мы же помним что с ней планировалось сделать), эти мысли дергано выскребывались камешком по стенам в виде писем. Чун Юнь только представлял, что когда-нибудь у них появится адресат, старательно царапая буковки. Поэтому они расписывали интерьер со всех сторон, как отличное решение для разнообразия абсолютно и наискучнейше голых поверхностей, из каких и состояла целиком и полностью оставленная Богами пещера. Прошу прощения за уровень написания, но вообще-то, это было даже не для вас. "Привет мой друк! Извени я не хател тебя отвлекать мне здесь немнога одиноко паэтому я хачу расказать тебе што делаю. Я пока незнаю тебя но я уверин ты самый лутший друк на свете самый добрый и хароший! Ты канешна мне не ответишь но я надеюсь ты щаслив даже без миня". — Юнь-Юнь, я ведь не могу даже вспомнить, что было до тебя… А нет, кажется, помню, спокойствие! "Как дела друк! Извени я можит неправильна пишу это патаму што я не очень умею даже читать. Проста другие дети са мной всегда учатся и харашо читают а я не могу многа патаму што должин ходить на испытания. И мне немнога грусно они читают такие интересные книшки про рыцарей и призракав может знаеш? Вот и я бы тоже хател побольше а Кукла сказал эта занятие для нормальных дитей но я буду старатся чтобы расказать тебе про призракав. Но у тебя точна точна много книг и ты точна точна самый умный и харашо читаешь! Прасти что я не такой". — Ненавижу слушать, как другие читают мои книги, будто коверкают каждое слово. Они просто все идиоты. Только твой голос подходит под самые лучшие истории. Это намек, если что. "Друк я что то такое узнал я тебе раскажу! Я сидел на гаре и смотрел на неба долга долга я многа думал и про тебя тоже я думал какой ты можеш быть. Вот и я смотрел и патом увидел многа птичек они летели куда то далеко и они были харошие и летали где хатят было так красива! А потом ззади подошел Кукла и сказал что люди тоже могут летать патаму што уже давно предумали пла-не-ры! Скажи это точна правда? Я не очень верю Кукле но если правда то мы с тобой точна будем летать где хатим скажи пажалуста ты согласен?" — Ты серьезно никогда не летал на планере, Юнь-Юнь? Знаю, как это наивно звучит, но я всё-таки писатель: я прослежу, чтобы мы не упустили ни одного облака этих бескрайних просторов, свободные, словно птицы. С тобой я чувствую себя именно так. Только птицы что-то вроде умеют, а насчёт твоей сохранности я беспокоюсь. "Друк я часта смотрю на город с высаты там видно все все! Я вижу столька людей на караблях на площадях они маленькие и смешные. Я знаю что не магу быть с ними патаму шта не заслужил и патаму шта эта тоже для нормальных дитей. Но у тебя точна многа друзей ты гуляешь каждый день и каждую ночь веселишся правда? Ну а если ты вдруг захочешь обязательна прихади ко мне мы можем играть в снежки патаму шта у миня есть снег а у тебя нет! Если пока не захочешь ничево я всегда буду тебя ждать". — Люди — волшебные существа, Юнь-Юнь, ты прав. Их мечты и страхи сплетают нашу вселенную в один особенный смысл. Нас ведь волнуют одни и те же вещи, мы — отражение одних и тех же звёзд, что блестят смущённо в наших искренних слезах, которые мы доверяем друг другу, в обнаженных душах, вечно блуждающих в поисках далёкого покоя и счастья. Мы все связаны одним мгновением жизни, спешащие и гордые, но только вместе обретающие любовь. Но, честно говоря, ни один из нас никогда не сравнится с такой драгоценностью, как ты. Только не сгори от таких речей, я вообще-то серьезно! "Привет! Паслушай друк я встречаю многа детей когда мы учимся и я так радуюсь кагда они смеются если обращают внимание смотрят на миня наверно эта хорошо? Я незнаю почему они смеются но я бы хател с ними толька они никогда не расказывают мне? Если бы ты был рядом мы бы с табой точна смеялись вместе да? Не нада мной?" — Прости всех нас и этот мир за то, что ты не узнал ничего, кроме жестокости, что мы встретили тебя лишь прощанием. Мы никогда не заслужим твоей любви, даже если уже её получили. "Друк ты не повериш! Я незнаю как описать што я видел! Я как всегда сидел на гаре и смотрел на горад ночью как вдруг в небо взлетели многа многа жёлтых валшебных фонарей! Я никогда не видел ничево красивее это мне не приснилась? Я бы хател вместе с тобой пасматреть на фонарики а то некто меня даже не слушал а это было так красива чесно я не вру! Но даже фонарики с высаты не такие желтые и харошие если все равно сматреть одному. Но я обязательна буду ждать!" — Праздник морских фонарей делят с самым дорогим человеком. Так что давай, смотри за нашим, он всех моих карманных стоит, не заставляй меня передумать! Ты не обиделся? Юнь-Юнь, да я душу за тебя продам, успокойся! "Я незнаю где маи мама и папа. Кукла сказал что знал их но когда их здесь нет больше некаму миня любить. Я не понял пачему мне все так заболело и стала плохо пачему мне так? Я думаю што наверна мама и папа правильна зделали патаму што это можно другим детям а не мне. Я надеюсь у тебя есть мама и папа потому што ты самый лутший. У меня нет и я не магу их любить но даже так я точна буду любить тебя мой друк!" — Я обещаю, мой милый Юнь-Юнь, что ты никогда больше не останешься один. За нашу долгую жизнь я тебя ещё изрядно достам, так что решишь, нужен ли я тебе. Но я сам навсегда, знаешь ли, твой. "Извени миня я не смогу многа писать патаму што очень балят руки. Почему то у миня плохое претчуствие и я не знаю что будет дальше мой друк. Я незнаю праснусь ли завтра и незнаю смагу ли ещё писать. Даже если нет я всегда буду ждать тебя мой друк. Можит в следущей жизни." (6) — Вставай, ребенок, там, кажется, за тобой пришли, — Кукла, вечно грациозно надменный, подергал Чун Юня, забито лежащего на полу. Последнее письмо он написал то ли час назад, то ли сутки. В этом месте все как назло перемешивается. Мальчик непонимающе поморгал, привыкая к свету. — За мной? — Чун Юнь подумал, что это какая-то шутка. Кому это он вдруг сдался? — Да, представляешь, какая-то семья пожалела бедного сироту. Иди покажись им, вдруг еще передумают, — Кукла недовольно рассмотрел потрепанный вид Чун Юня и брезгливо его отряхнул. — Я не верю. Какая выгода от этого? — на разумный вопрос Чун Юня Кукла только одобрительно хмыкнул. — Ты довольно необычное существо, считай, стоишь дорого, а нам всем без тебя еще нужно чем-то питаться. И за тебя такого заплатят больше, чем нам обещали раньше. Когда ты вырастешь, точнее, если ты вырастешь, к тебе обязательно придет осознание ценности денег. Дорого? Чун Юнь задумался, подешевеет ли он при взгляде на порубленую на шрамы плоть. Наверное, это незнакомые аспекты ведения бизнеса, которые еще предстоит разузнать, когда… Ах да, "если". — Иди за мной, — Кукла кивнул на дверь. Чун Юнь задумался, почему Кукла вообще не заботится о сохранности своих секретов, почему никто не предупредил его держать рот за замком и не носить открытую одежду, почему это так подозрительно перестало быть важным? Даже послание на стене вышло само собой из-за необъяснимого предчувствия, что больше он писать не сможет. Длинные пещерные закоулки привычно разветвлялись в паутину, но Чун Юнь и не оглядывался, бредя словно во сне. Мысль о том, что кому-то он внезапно понадобился, никак не укладывалась в испорченном сознании, это просто невозможно. Если его прямо сейчас выведут куда-то подальше и убьют, он совершенно не удивится. Поражающим как раз была вероятность оказаться кому-то нужным. Да, шутка, это точно шутка. Но, не имея воли и возражений, Чун Юнь позволял вести себя все дальше и дальше. — Эх, ребенок, этот день наверняка изменит всю твою жизнь, — отстраненно рассуждал Кукла, размашисто двигаясь вперед. — Ты хоть будешь по мне скучать? А то я не вижу особо эмоций, скоро и тебе за это придумают прозвище. Чун Юнь только пожал плечами. Никакой радости, никакого превдкушения, только он не мог избавиться от засевшей щекотливой тревоги в животе, а зачахшие стены иллюзорно сужались и оборачивались вокруг шеи непонятным давящим жгутом, так туго, что даже вдохи терялись где-то в подло наблюдающем страхе. Наверное, это не совсем то, что он должен был ощущать. Зловещее молчание только подкреплялось излишне расслабленным ритмом Куклы, что с каждым шагом в тьме разбросанных по километрам путей все больше и больше напоминал сломанную игрушку, и Чун Юнь уже думал, когда к этим звукам прибавится еще и жуткое железное дребезжание. Ожидать Чун Юню было нечего, он предпочитал до конца считать, что это просто розыгрыш, и вместо новой семьи его будет ждать какой-нибудь новый клинок под кожей. Мальчик уже успел потеряться во времени, пока Кукла наконец довел его до странно вписанной в природно грубую каменную пещеру тяжелой двери. И после эха скрипа среди холодного молчания яркий свет ударил Чун Юня по глазам. Он, жмурясь, убрал рукав от лица, с интересом оглядывая незнакомую обстановку. Эта комната, можно сказать, явно выглядела попривычнее чем все, что ему довелось посетить в узких границах сырой черноты в виде беспорядочных вечных развилок и полного отсутствия солнца. Здесь расслабленно горели ряды свечей, помимо выглядывающих с выхода на улицу лучей, в гармонии создавая ощутимый контраст на пороге, отбрасывая всякий мрак. Все как-то вылизанно и театрально, все совершенно не так. И даже мебель, столы и стулья, поблескивали лаком по дереву вместо привычного матового булыжника. Чун Юнь усмехнулся: "Ага, место для гостей". Но даже шарики и фейерверки выделялись бы меньше, чем четверка слишком светлых и броских для этого гиблого места людей, что во все глаза уставились на Чун Юня. Он покосился на Куклу, что поиграл бровями, беря его за локоть и выводя с сопротивлениями ближе к центру, заставляя Чун Юня поежится от цепких взглядов. (7) Но когда он наконец неуверенно поднял веки, дыхание тот час смутилось в беззвучном изумлении, и Чун Юнь в обезоруживающей беспомощности, сдаваясь, обмяк. Вдоль изгибов всего немощного тела вдруг рассыпались по звездам нежно-электрические заряды тепла, которого Чун Юнь никогда не знал. Так необычно и мягко, что подкашивались коленки. Мальчик быстро осмотрел себя, не понимая такой реакции, но потом вновь бессознательно поднял голову, не сдерживаясь от очередного горячего всплеска по вине светло-карих, напоминающих осенние тоскливые колосья, глаз, которые такой лаской сражали наповал. Нетипично вьющимися для Ли Юэ волосами обладал и Кукла, но если его кудри походили на металлическую стружку, то темные волосы этой женщины радостно скакали из стороны в сторону на фоне синего платья, с каждым крохотным прыжком на секунду ослепляя золотистыми оттенками. И она смотрела на него с улыбчивым прищуром, непривычным и слишком широким, чтобы поместиться в сжатом болью осознании Чун Юня. — Привет, Чун Юнь, — ее негромкий сказочный голос окутал мальчика уже парой слов, и он трогательно поджал губы. — Меня зовут Сон, но я думаю, мы договоримся о другом обозначении, — о чем это она? Сон опустилась на корточки на один уровень с Чун Юнем, и бережно взяла его сдертую суховатую ладонь, медленно поглаживая ее пальцем. — Ты такой красивый, такой красивый грустный мальчик, — сколько понимания Чун Юнь замечал в каждом из волнений ее незнакомой ауры, обволакивающей и спокойно чарующей. — Как думаешь, мне бы пошли волосы, как у тебя? Ну слишком уж необычные! — она задумалась о чем-то, наверное, представляя себя с прической, выжженной в неформальный голубой, тихо посмеивалась, а Чун Юнь не мог сконцентрироваться от странных метаний из-за все еще невесомо рисующей восьмерки руки. Только пару минут назад он еще рассуждал об одиночестве, а сейчас оно ясно и скоро трескалось. — Признайся, ты просто завидуешь, — низкий ответ послышался справа, и Чун Юнь испуганно дернулся, поворачивая голову. Высокий мужчина в очках с уже привычным для этих мест видом и такого же цвета традиционным костюмом только внимательно откликнулся на такую реакцию подозрительным кивком. Какой-то серьезный. "Что с ним тут делали, раз он так пугается?" — Ой, я про тебя забыла, — Сон отмахнулась. — Чун Юнь, смотри, это Кай. Но можешь тоже, в принципе, не запоминать. Но по другой причине, этот просто дурак. — Кай указал на жену и показательно закатил глаза, на что Чун Юнь наконец слабо-слабо улыбнулся, отчего сразу у двоих гостей защемило сердце, а пальцы, как заметил мальчик, чуть дрогнули. Сон переместилась на плечи Чун Юня и встала: — Маленький, сходи познакомься еще кое с кем. Мы поговорим тут наедине, а потом вернетесь, — она кивнула в угол комнаты, после этого подходя к Кукле. Чун Юнь, встретив очевидный приказ Куклы, стоящего рядом, понял, что от него требуется, и послушно отошел в конец, замечая пару детей, что сидели в странных позах, сжато и закрыто, отвернувшись к стене. — Лей, он что, нас уже нашел? — явно девичий шепот. — Не знаю, Юи… — а это уже было похоже на мальчика. — Так откроем глаза и проверим, чего сидишь? — Ладно-ладно, только не суетись. Когда дети, на вид лет шести и двенадцати наконец себя раскрыли и повернулись к Чун Юню, он отметил у младшей девочки подходящие ей те же кудри, а у мальчика, наоборот, волосы лились четко прямо. Они же озадаченно переглянулись, и разочарованно вздохнули, будучи обнаруженными. — Что вы делаете? — Чун Юнь непонимающе наклонил голову. — Ты что, никогда не слышал про "прятки"? — Лей скептически насторожился, в городе дети даже, наверное, в пеленках прятались по всем переулкам. — Нет, мы в такое никогда не играли, — мальчик безразлично покачал головой. — А во что ты умеешь играть? — Юи бойко пододвинулась, заставляя Чун Юня на мгновенье оторопеть от напора. Она показалось ему слишком активной, будет тяжеловато. Он подумал пару секунд, а потом пришел к выводу: — Ни во что. — Ни во что? — девочка охнула, следом недовольно ставя руки на пояс. — Так просто не пойдет. Как мы будем играть с тобой на улице, если ты ничего не умеешь? — да, Юи за словом в карман не лезла. — Ну-ну, Юи, брось, — Лей отмахнулся, замечая уколотое разочарование Чун Юня, — давай ты сейчас спрячешься, а я объясню, что делать? — Ну давай. Только я не буду поддаваться, даже пускай ты новичок, Чун Юнь! — Юи гордо закинула подбородок и убежала, оставаясь незамеченной из-за ладоней Лея, что закрыли ведущему весь обзор. — У тебя есть тридцать секунд! — прокричал он сестре на весь зал. — Чун Юнь, я знаю, что происходит, — Лей, внезапно посерьезнев, наклонившись близко-близко и хватаясь за плечо, показался Чун Юню таким взрослым, стреляя зоркой глубокой синевой глаз, что он успел напрячься и резко отодвинуться. Пока только Сон удалось дотронуться до него без таких последствий. Какой кошмар, он сдавал позиции. — Что ты сказал? — Я сказал, примерно представляю, как тут с тобой могут обращаться. Мама с папой же — искатели приключений, они сначала на экспедициях заметили что-то странное у этой горы, отчетливо слышали крики. Наблюдали за тобой, и что-то явно их не удовлетворило. А потом предложили вашему старейшине сделку. Спасибо Архонтам, вышло не очень дорого, хотя тебе такое не очень прилично говорить. Знаешь, тебя тут, в такой глуши, нелегко найти, — Лей старался смягчить эту тему, чтобы еще больше вдруг не оттолкнуть от себя Чун Юня, видя, насколько осторожный к нему необходим подход, а то возьмет и убежит. Чун Юнь молча слушал, представляя, неужели его видок настолько удручающий, что бедным добрым людям ничего не оставалось, кроме как его выкупить. Стоп, Лей сказал "не очень дорого"? Это же совершенно не вязалось с тем объяснением, что предложил ему Кукла… Что-то нечисто. — Ну и конечно, нечто я слышал и о твоих способностях. Ты же нам потом расскажешь? — Лей утешающе улыбнулся. — У нас еще есть немного времени, пока эта бандитка нас в ожидании не достанет, — мальчик вдруг опустил глаза в пол, немного грустно хмурясь. — Скажи, у тебя есть кто-то в этом мире, кого бы тебе хотелось защитить? Чун Юнь удивился такому непредсказуемому серьезному вопросу, и столько осознания услышал он в голосе ребенка в два раза старше его, что эта разница умножилась снова. — Нет, у меня никого нет. — Тогда все равно постарайся понять, хорошо? Ей не стоит знать всех подробностей, лучше ей пока спрятаться от правды, как сейчас. — Ты ее защищаешь, — Чун Юнь задумчиво отметил. — Да, да, конечно… И буду до самого конца, — Лей озабоченно заглянул в лицо Чун Юня. — Но тебя теперь это тоже касается. Тебя больше никто не тронет. Клянусь своей правой! — он гордо вскинул ладонь в обещании. — Правой? — Ну разумеется, нет важнее руки для рыцаря! — Ты рыцарь? — Чун Юнь любопытно оглядывал собеседника, открывая его снова и снова. Лей был очарователен, даже в таком возрасте выступая самым сердечным идеалистом. — Скажем, меня привлекают мысли о благородстве. Но вот мою дорогую сестрицу — нет. В прятках она всегда подглядывает. Ты так тоже не делай, — он наигранно строго погрозил пальцем, и Чун Юнь тихо посмеялся, чем хорошенько успокоил Лея. "Ну наконец-то, я не напугал это несчастное создание". — Мне кажется, она про нас забыла. — В тихом омуте черти водятся, Чун Юнь. Ты еще успеешь это понять, — Лей подмигнул мальчику и встал. — Я иду искать! — Нет никакой нужды. Ваша сестричка залезла куда не надо, и, спасибо Архонтам, ее не утащили страшные, страшные призраки, — Кукла появился из-за двери, держа Юи за руку, с пугающей ухмылкой наклонился и скрючил пальцы под когти, на что девочка ответила каким-то безголосым, совершенно не поддерживающим юмор отсветом паники. Чун Юнь не знал, заметил ли Лей, но он так точно был знаком с этим влиянием Куклы. — Я сходил за ней по коридору, когда мы с мамой и папой ее тут не обнаружили. (8) — Я думаю, мы все можем уже присесть и чуть-чуть поиграть, чтобы не было скучно — Сон кивнула на широкий стол, стулья у которого мигом заняли. Юи несвойственно для себя затихла, и Чун Юню оставалось только гадать, что такого мог сделать или сказать Кукла. — Итак, Чун Юнь, ты, может, знаешь игру в ассоциации? Лей хихикнул, вспоминая, что наш герой не знает даже правила пряток, на что Чун Юнь снова виновато покачал головой. — Это такая игра, где человек называет одно слово, а ты сразу говоришь первое, что только приходит на ум, — Кай спокойно пояснил, медленно жестикулируя. — Например, если бы я сказал слово, допустим, "любовь", Сон бы ответила "Кай". — Ты слишком самоуверенный, я бы назвала твое имя на слово, как ты уже понял, Чун Юнь, "Болван". Можешь пользоваться! — Сон насмешливо поцеловала два пальца и приставила к щеке Кая. — Не спорь, я все равно украл твое сердце, — на это Лей только закатил глаза. — Украл? А Сон вы не спросили? Воровать очень плохо… Кай, тогда вы точно дурак! — Чун Юнь со знанием дела гордо отвернулся. Все, кроме Юи и Куклы со звонким смехом разом прильнули к столу, еле сдерживаясь, чтобы вдруг не обидеть мальчика. — Чун Юнь, он хоть и дурак, но ничего на самом деле не крал. Это просто так говорят, знаешь? Вообще-то отец очень умный и важный, даже не зря носит очки, — Лей успокаивающе погладил плечо Чун Юня, прикрывая рот ладонью. — Да, не беспокойся, мы над ним только в шутку издеваемся. Зато с нами весело, — Сон приобняла Кая за плечи, а Чун Юнь никак не мог проследить свою реакцию на это. — Почему мы играем в игру "кто сильнее меня ненавидит"? Может, начнем? — Кай сложил руки на груди. — Начинайте, — Кукла одобряюще постукал пальцами по дереву, пока Юи все так же безучастно сидела, смотря исключительно в пол. Наблюдая за Куклой, Чун Юнь примерно начал понимать, что затеяла эта семейка. Через мгновенные неосознанные ассоциации легче всего проследить направление мыслей и состояние. Ну, конечно, формулировка у него иная, но по правилам думать времени никто не давал. Поэтому и ответы получатся совершенно, к сожалению, честными. Это отличный, просто отличный способ для них убедиться в своих догадках. И мальчик, даже осознавая эту уловку, не будет пытаться из себя что-то строить, это бессмысленно. Только почему Кукла, который официально не в курсе про осведомленность семьи, позволяет всему этому обнажиться? Чун Юня волновало лишь это: он никогда не мог предсказать, что еще выкинет этот сумасшедший. Он определенно понял все это даже быстрее, так почему? И вообще по правилам игры на слова отвечают все, почему его это совсем-совсем не смущает? — Радость? — Фонарики. — Свобода? — Птички. — Мечта? — Друг. — Защита? — Лей. — Красота? — Сон. — Любовь? — Дурак. — Огонь? — Железо. — Вода? — Мешок. Почему он молчит? Почему, почему, почему? Даже не переводит взгляд на Чун Юня, который скоро просто сдаст его с поличным, если Сон так и продолжит. Почему ему наплевать? Чун Юнь хочет заставит его поволноваться, хочет увидеть хотя бы подобие на раскаяние, на вину, на стыд, на чувства, почему он не боится расплаты, осуждения, почему, почему, почему? — Страх? — Кукла. — Боль? — Кукла. — Голод? — Кукла. — Одиночество? — Кукла. Всем вокруг этого стола уже все давно понятно, все очевидно и слаженно. И к центру стекается с разных углов и стульев, обвиваясь вокруг ножек плотными и скользкими щупальцами, презрительное, гадкое осознание, приковывая каждого к своему месту тяжелой грузной ненавистью, нависающей со всех сторон и смешавшейся с хлипкой, дребезжащей писком от тишины в ушах между ответами, жалостью. Но Кукла непреклонен и непоколебим, и это страшно выводит Чун Юня из себя, заставляя раздраженно повышать голос. Да, теперь он хочет быть замеченным. — Отчаяние? — Кукла. — Смерть? — Кукла! Последнее слово Чун Юнь почти прокричал, и Кукла даже наконец соизволил посмотреть на него, только, опять же, Чун Юнь видел лишь эхо уверенной, стойкой пустоты и высокомерный смешок, развлекающийся только для него. "Я не боюсь тебя, ребенок. Что ты пытаешься сделать?" — Кхм, понятно, эта игра у нас выходит неважно, — Сон нахмурилась, перебрасывая взгляд по очереди с одного на другого. Вокруг застоялась ужасная неловкость, учитывая, что Кукла ничего и не опровергал. Разумеется, все ожидали хоть какой-то реакции, а теперь стесненность и откровенный неуют ухватились за плечи каждого, нашептывая очертания надвигающейся опасливой смуты. — Но, у меня для вас есть еще одна игра. Только для нее одному из нас нужно выйти. Я предлагаю… — Я пойду, — Кукла вежливо привстал, предлагая свою кандидатуру. Нет, это просто бред, в обычной ситуации он бы ни за что не оставил их наедине, а сейчас только без задней мысли подыгрывает, но, кажется, Сон все устраивало. Правда, наверняка одну ее, Кай с Леем не сводили глаз с Куклы, скорее всего, в фантазиях на пару расправившись с ним уже неоднократно. Понимаем, понимаем. — Отлично, тогда возвращайтесь через три минуты. Мы все загадаем какое-нибудь слово, а вы его угадаете с помощью вопросов, хорошо? Только не подслушивайте! — Нет проблем, — Сон проследила за несопротивляющимся удалившемся Куклой, и как только он закрыл дверь, моментально вернула всю серьезность. — Так, дети, подойдите ко мне. Чун Юнь с Леем переглянулись, но не стали противиться и встали со своих стульев. Только перед этим Лей обошел стол с другой стороны, замечая, как Юи все еще абсолютно безучастно не двигается с места. Чун Юнь все еще не мог понять причину такого поведения, хотя очевидно, тут замешан Кукла. Как только Лей оказался рядом, девочка сразу кинулась к брату, немного подрагивая и обвивая его руками так крепко, как в последний раз, что он незаметно поморщился. — Ну, Юи, что с тобой такое? Пойдем, нам надо успеть хоть немного поговорить, — Лей аккуратно пытался чуть отодвинуть Юи, но она вцепилась просто замертво, на что он только вздохнул и приподнял ее сам, неся к наблюдающей за ними Сон. — Юи, не переживай пожалуйста, мы все скоро отсюда уйдем, потерпи немного. Лей, следи за ней, — Кай говорил строго, но крайне обеспокоенно. Лей понимающе кивнул, не отпуская сестру, только у них совсем не было времени на долгие беседы. (9) — Так, Чун Юнь. Нам все понятно. Он так просто не отделается, будь уверен. Какое счастье, что мы забрели сюда в своих приключениях и нашли тебя. Мне страшно представить, что еще он бы сотворил с тобой, — Сон не могла даже убрать руки с Чун Юня, оставляя его то на щеке, то на плечах, то на кисти. Жалость и сочувствие просто душили ее, она не могла отпустить мальчика даже на секунду, боясь, что его, маленького и беззащитного, у нее отберут и снова все в дребезги расколят все еще зарождающееся доверие, которому они еще не успели дать зацвести, все сочувствие, что еще даже не обрело форму, способную защитить Чун Юня, понятную и безопасную для него, как оковы для его хрупкой-хрупкой, уже надломанной души. Но она постарается, она очень постарается. — Да, мы же постоянно бегаем туда-сюда. Думаю, сама судьба привела нас к тебе. А мы ей точно поверим! — Кая нельзя было назвать эмоциональным, но сейчас он тоже ничего не мог держать в себе, кротко и открыто улыбаясь, широкими движениями поглаживая Чун Юня по спине, пытаясь расслабить его хоть немножечко. Мальчик взглянул на Лея, выглядывающего из-за пушистых кудрей Юи, ища в нем согласие и одобрение, но он только усмехнулся, закатывая глаза в ответ на смешные метафоры Кая. — А ты не смотри на Лея, он у нас звездный мальчик, сам себе. Всегда витает где-то, когда мы занимаемся важными делами, — Сон объясняла все Чун Юню, забавно и несерьезно жалуясь на собственного сына. — Ну как же. Послушай меня, Чун Юнь, недавно мы были в Мондштадте, и эта дурацкая семейка забрела в известную таверну, пристав там к какому-то зеленому барду. Он им так понравился, что умные родители под вином чуть не выдали все наши секреты. Спасибо, хоть не сказали, где деньги лежат, — Лей приподнял одну бровь и осуждающе оглянул хихикающих Сон и Кая. — И конечно, Мондштадт — город свободы и песен, поэтому Юи смело голосила на все улицы, вольная, как твои птички. Она всегда такая, — Юи фыркнула и прижалась к брату еще сильнее, закрывая глаза. — Только вот тот же бард оценил юные таланты, чтоб его. А смотреть за ней пришлось конечно же мне, не этим безалаберным шутникам. Помнишь, с нами не скучно не будет. Вот отец кажется разумным, серьезный человеком. А из-за мамы они оба сразу бешеные. — Да, точно не скучно. Мы с Сон, раньше еще безалабернее, чем сейчас, начали заниматься этим, потому что никак не могли отыскать пристанище в этом мире, хотя и таком богатом, щедром, до краев наполненном жизнью. Но все оказалось проще, чем мы думали, очень логично, — Кай задумчиво поднял глаза вверх. — Да, ты прав. Сколько не путешествуй, мы находим свое место лишь вместе, где угодно, рядом друг с другом. Только семья дала нам тот покой и смысл, что не встретишь, даже исследовав каждый простор вселенной, раскрыв каждый секрет и забрав каждое сокровище, — Сон продолжила, вдохновенно беря Чун Юня за руку. — Прости, что не пришли к тебе раньше, Чун Юнь. Я скажу очевидные вещи, но надеюсь, ты еще дашь нам шанс показать, каково это, после долгих дорог неизменно хотеть возвращаться домой, каково никогда не узнать одиночества, каково быть любимым. Чун Юнь, услышав последние слова Лея, не удержавшись, подался вперед, мягко обнимая и его, и Юи, вскоре почувствовав, как к ним присоединились руки Сон и Кая. Все вместе они сплелись в одно целое, родное и теплое сердцебиение, подстраивающееся под удары их общего на всех уютно размеренного ритма, что пробирал Чун Юня насквозь кремовой сладостью, растапливая все стены, что он только успел построить, оголяя уже его собственное сердце, спешащее наконец вклиниться в чужую песню, только от восторга сбивающееся, трясущееся в неверии, но даже так принятое остальной музыкой, как будто всегда ждавшее этого момента и как будто всегда подходящее этой партии, словно кровное. Дом? "Я боюсь, я так боюсь остаться перед ними совсем без ничего, беззащитным, ничтожным. Но в то же время, даже если и они растопчат меня, я приму это, у меня нет сил сопротивляться, я больше не могу". "Свое место"… Еще днём Чун Юнь не смог бы понять, что же за значение кроется здесь, но сейчас, сейчас оно, осторожно раскрываясь первым нежным цветком, завязалось щекотливой парой бабочек в этом кругу, скрепило его края единой связью внутри по рукам и ногам, согревая и сцепляя всех одним сокровенным словом на языке, и это… — Вы там готовы? — все будто очнулись ото сна, услышав пытливый голос Куклы за дверью, вспоминая, что они вообще тут затеяли. — Да, заходите! — Сон закричала, потом снова возвращаясь в круг и переходя на шепот: — Так, слушайте, нашим словом будет… Конечно, никакое другое больше бы сюда не подошло. — Ну что ты с нами делаешь, Чун Юнь? — Чун Юнь, отмахиваясь от Сон, нехотя опустил руки, отдаляясь. Лей, Сон и Кай тронуто смотрели на него, наверняка думая о своем, на что мальчик только смущенно улыбнулся, повернув голову к Юи, и, к своему удивлению обнаруживая спрятанные в груди Лея крохотные слезинки. С чего это вдруг? — Все будет хорошо, Чун Юнь, можешь ему сейчас не отвечать, как и Юи, а потом мы со всем разберемся, — Кай, хоть сначала и держался прохладой, теперь растаял вместе со всеми под влиянием этого несчастного, прелестного ребенка. Да уж, у Чун Юня было свое беспроигрышное оружие. На слова отца Юи отреагировала крайне остро, явно жадно цепляясь за каждое. Да что это такое? Никто кроме него этого не заметил, и когда остальные поспешили сесть обратно, Юи, наоборот, подошла к Чун Юню, поднимаясь на носочках к его уху и очень неразборчиво, в дрожащем уже на грани хныканье прошептала: — Чун Юнь, если мы с тобой встретимся вновь, я научу тебя играть в волчок. И, может, разрешу тебе выиграть, — Юи держалась из последних сил, чтобы себя не выдать, не заплакать прямо здесь. И когда она подняла глаза, в которых детская легкомысленная шутливость, сладкая, как кубик сахара, растворилась в сокрушительном раскаянии, словно в кипятке, Чун Юнь окончательно перестал все понимать. — Что? Юи, что ты такое говоришь? — Возьми, пожалуйста, возьми эту иголочку. Я всегда с ней играла сама, но тебе так грустно и одиноко, ты должен обязательно меня победить. Чун Юнь, возьми, ты такой хороший! Мы еще поиграем вместе, только возьми! — Юи втиснула в руки Чун Юня вытянутую палочку, рукавом вытирая слезы, ему оставалось только легонько провести по ее волосам и убрать подарок в карман, благодаря за что-то, еще ему неизвестное, но он только хотел, чтобы она перестала так переживать. Нет, все идет совершенно не так. Это совсем не похоже на Юи, с которой он познакомился в начале и какую узнал по рассказам. Будто ее выжали и перекрутили пару раз, заставляя даже неугомонные кудри остуженно упасть, покориться воле какого-то таинственного факта, что Чун Юнь не мог пока никак распутать. Когда Кукла вернулся, занимая свое место, Юи с Чун Юнем последовали его примеру, готовые к игре. Мальчик уже изнывал от зудящего, прилипшего изнутри предчувствия. Что-то точно не так. — Вы можете задавать вопросы, а мы отвечать только "да" либо "нет", — пояснила Сон. Все уже более умело скрывали свое презрение, нужно отдать должное. — Я понял. Итак, это живое? — Кукла проявлял уже больше интереса и предвкушения, чем в первой игре, но теперь пряча руки под столом и не отвлекаясь. — Нет, — каждый, кроме Юи и Чун Юня, отвечал по очереди. — Это предмет? — Нет. — Это можно потрогать? — Нет. — То есть это абстрактное понятие? — Да. — Это чувство? — Да. — Оно позитивное? — Да. — Вы все его сейчас испытываете? — Да. — Хм-м, кажется, я знаю, — Кукла, довольный своей догадкой, поднялся, оказываясь у Чун Юня за спиной. Мальчик напрягся, когда одна рука легла на его плечо, вяло поглаживая большим пальцем. Все вокруг точно так же насторожились, следя за действиями Куклы, уже наслышавшись о его превратной натуре. Разумеется, все испытывают это сейчас. Чун Юнь повернулся к Лею, сидящему подле его, и, как всегда, проникновенная лазурь его глаз только задумчиво и мерно волнами безветренных приливов дремала в флегматичной мудрости мальчика, который, казалось, с ее помощью давно осознал все на свете, но это не разогнало терпеливую рябь злобой и тяжестью, а только наполнило его благородством и великодушием. Рядом с Леем вся боль затухала и утешалась, ведь ты знал, что ее природа будет прощена и осознана, что упрямое осуждение, как низшая примесь, никогда не смешивается с его чистым и всевидящим разумом. И ты знал, что этот разум непременно защитит тебя, но только если сам пожелает. Очки Кая выступали для него своеобразной защитой собственной ответственности и деловитости, только мозаика на их линзах в виде шершавых царапинок от рук лесных чащ и походов в самые глубины более чем ясно показывала, что ничем не скроешь его вовсе не строгий, беглый и дурачащийся нрав, распаляющийся приключениями и баловными бродилками по всему свету. И теперь, не выдержав обаяния Чун Юня, Кай больше не создавал чинной фальши грозных инсталляций своей фигуры, уже с нестерпимой улыбкой представляя их совместные оды и авантюры с намного большей искренностью, какой кто либо из нас мог бы похвастаться, что он редко кому, ввиду закрытой сухости, мог вверять. И из-за этого контраста его нынешняя благосклонность не вызывала никаких сомнений, такая броская и чувственная, ведь на свой страх и риск была с усилиями и избирательностью выведена из скромных пут аскетичного характера Кая. Он просто безупречно честен. Юи своим озорством и заводной шалостью, выбивающейся наружу, словно радужным шумным всплеском гейзера, хитро забравшего у солнца все краски, и впитавшего фруктовый вкус лета, представала противоположностью хронической печали Чун Юня, отчего ему было совсем непривычно обжечься о ее беспрерывные проказы и игры, хотя они и были умилительными донельзя. Но даже она, как сгусток истинного воздушного детства, сейчас ловила редкие слезинки, перебивающие ее вечный смех разочарованно сжатыми губами, как обычный, земной ребенок. И от этой эссенции жизни в настолько разных полюсах эмоций Юи Чун Юнь желал обжечься лишь охотнее, сам же почти ничего не ощущая, но как спичка пламенея вместе с ней. И Сон… Ох, она… От одного взгляда на нее Чун Юню хотелось расплакаться, Сон заставляла Чун Юня обращаться теплым молоком, кипящим от ее дурманящей нежности, растерять от стеснения все возможные обличия, становясь лишь податливым спящим пухом в ее руках. Казалось, она украла всю зарю вселенной, собирая ее по свечам и капая бирюзу неба прямо себе в глаза. Чун Юнь не мог никак отразить такой пьянящий жар ее доброты, с самых первых секунд отдавая себя в ее власть, зная, что даже так Сон лишь обласкает его шрамы, как волшебница света, магией стихии приходясь по ним, словно обезболивающим. Каждый из них высек на его груди новое, неизвестное до этого чувство, заставляя забыть о всех испытаниях, что Чун Юнь успел вобрать в себя. Это чувство, как таблетка, растворялось в желудке прогревающим эликсиром, заполняя колкие язвы, доставшиеся от Куклы. И, встречая сейчас их озабоченные взгляды, Чун Юнь ощущал себя "на своем месте", ощущал себя живым, ощущал себя спасенным. Он еще совсем маленький, и его ждет столько путешествий, столько счастья впереди, так много, что только и делить его с ними. С Каем, Сон, Леем и Юи. С семьей. (10) — Ваше слово — "надежда"? Получив кивок от Чун Юня, Кукла внезапно достал из-за спины нагретую железную спицу, быстро вводя ее мальчику сзади, посередине возле сердца. От реакции с энергией Ян у него сразу же потемнело перед глазами, погружая Чун Юня в абсолютный и больной транс. Дальше слышны остались лишь обрывки реплик, еле-еле расшифрованные им в бессознательности, но все равно покинутые без ответа. "Чун Юнь, что с тобой?" — Что со мной? Я не знаю, я не знаю, я ничего не понимаю. Я сплю? "Чун Юнь, не слушай его! Не слушай его!" — Кого? Что происходит? Что происходит? "Что ты делаешь? Архонты, что ты творишь?!" — Я ничего не контролирую, я ничего не вижу, я даже не знаю, что я делаю. "Прекрати, пожалуйста, прекрати!" — Нет, нет, нет, что прекратить? Что? Что я сейчас делаю? "Это не ты, нет, не ты! Не слушай!" — Это не я? Но где тогда я? Темно, ничего не вижу. Я чувствую что-то на руках, но ничего не понимаю. "Останови это, останови, хотя бы сделай это быстро…" — Прошло как будто столетие, мой разум совсем отключился. Все размытое и черное, я даже не знаю, с кем разговариваю, разговариваю ли вообще. "Когда же это кончится?" — Мне это совсем не нравится, кто-то моими руками управляет за меня, я слышу далекие отголоски, я вижу только пустоту, я не могу ответить. "Отпусти нас, отпусти нас уже…" — Я не могу, не могу… Дайте мне проснуться, дайте мне проснуться! "Зачем? Зачем? Зачем?" — Что произошло? Очнись! Очнись! Очнись! "За что, Чун Юнь, за что…" — Нет, что же я натворил? Что я успел сделать? Что случилось? Я хочу проснуться, я хочу проснуться! "Чун… Юнь…" Кукла медленно и противно до зябкого съеживания достает уже остывшую тонкую спицу одним ловким, тянущим мурашками движением, от чего Чун Юнь неестественно скручивается. И туманная дымка, неожиданно окутавшая разум, наконец размытыми волнами постепенно рассеивается, позволяя слепящим вспышкам точно ударить по глазам, пробуждая мальчика от далекого забытья. От резких нападок лучей и их невидимых грубых толчков Чун Юнь покачивается, прикрывая лоб рукой. И тут же незнакомая теплая липкость цепляет кожу пятнами вместе со стойким ядовитым запахом. Он знает его, он встречался с ним день ото дня, но сегодня… Что он забыл здесь сегодня? Необратимая бездна страха начинает разливаться океаном с зыбкими песками дна под ногами Чун Юня, и он, уже приближаясь к разводам в темноте прямо за переплетенными пальцами, неспешно и обреченно спускает их вниз. Пути назад больше нет. Чун Юнь немеет, застывает следом за неизбежным осознанием, постучавшим из разряженного воздуха: он больше никогда не покинет эту комнату. Теперь он знает, знает наверняка, что она, праздничная и нарядная в своей самой жестокой ночи, будет преследовать его до последнего вздоха. — Что… что же это такое? — изнывающий от ужаса шепот рассекает замершие стены. Это похоже на сон, искусственно разыгранную сцену, умытую заоблачно нереальным алым морем, что, словно случайно опрокинутый реквизит, контрастом растекается сквозь недавно восходящие рассветом надежды, теперь потонувшие в мертвом беспамятстве. Чун Юнь теряется в своем потухшем забвении, прячась в закоулках сознания где-то на самых крайних границах разума, лишь бы не сойти с ума здесь и сейчас, ведь… Каждый штрих, впивающийся бессознательным дурманом в тени этих силуэтов, четыре изуродованных тела, вспарывает медленно и протяжно навеки окровавленные мысли, не гладким лезвием, скорее, неповоротливой ложкой, мешая по кругу мертвые фигуры внутри головы, словно фарш. Они запускают бесконечную мясорубку, с напором перекручивающую в кашу пыткой детской невинности сердце, обещая жить в каждой из будущих грёз и печалей, обещая мстить беспроглядным перманентным кошмаром, пока он наконец не отправится вслед за ними. Сначала кости легко дробятся в крошку под давящей тяжестью охотно вгрызающейся челюстью сожаления скорби, вяжуще подкрадывающейся по периметру глотки, царапая и терзая незримыми полосами абсолютной крайности мерзко сочащийся кручиной жалобный стон, натирая его на куски отрывистых всхлипов, словно об разбросанные стружкой железные зубья. Потом фантомная боль нещадно потрошит Чун Юня прямо изнутри, проходясь тупыми резцами с ног до головы, туда-сюда, как совсем неумелый скотобоец, при этом все равно надменно обливаясь своим эфемерным всемогуществом. Мальчик хватается за небесного простора волосы, бездумно оттягивая скальп, лишь умоляя пусть даже в момент расчленить его физическую форму по сантиметру, с наслаждением для судьбы нанизывая органы на штыри высшего распорядителя этого ужаса, только бы заглушить мозг, закупорить бездну осознания и никогда больше не открыть век, соглашаясь вырвать глаза вместе с оголенными нервами. Только бы не смотреть, не смотреть. Он становится на колени в сумасшедшем повторе одного и того мечущегося хоровода из дрожи и удушения от подавленных криков, увязая в своем очевидном конце. Все его наивно счастливые надежды, заключенные в веселом сахаре калейдоскопа мечт, разбиваются четко вовнутрь стеклом-предателем, заставляя глотать до одного рвано рассекающие плоть осколки горького прощания упущенной радости. Не стоило даже заглядываться, эти красочные узоры все равно теперь под копирку потускнеют за скучной коркой крови. Не стоило разбрасываться шансами. В этом воплощении Чун Юню, кажется, не суждено обрести покой, не суждено узнать безусловной любви и нежных прикосновений прячущей где-то в ватных объятиях защиты. Чун Юнь понимает: его путь с этого момента обречен и затерян во тьме, до самой окраины жизни. Он не был достоин даже шанса. Он все испортил. Он убил их. Нет больше никакой надежды. (11) Мальчик ползет, захлебываясь в уже давно струящимся по венам омуте отчаянья, что цепями памяти обязательно скует его по всем четырем углам давящей пустыми гранями комнаты. Он двигается к первому телу, маленькому и стесненному. Это Юи. Она лежит, сгибая ноги в коленях и закрывая глаза ладонями. Прямо как в прятках. От ее былой бойкости осталось лишь кровавое полотно, что укрывало ее свежими разводами, словно легкое одеяло, идя дорожками от сомкнутых пальцев. Чун Юнь, противясь своей догадке, аккуратно взял девочку за руки, убирая их от лица и вдруг слыша странный звук легкого удара о пол. От увиденного мальчик зажмурился и рвано захныкал, тут же отворачиваясь. Вместо чутких беглых глаз, что искрились такой особенной пылкостью Юи, зияли две отвратительные бездонные дыры. И от вида скатившихся оторванных вместе с сосудами яблок Чун Юня чуть не стошнило. "В прятках она всегда подглядывает". Мальчик взял Юи за кисть и прислонил к губам, неистово повторяя одно и то же "прости". Невозможно было и на секунду столкнуться с разбивающей и утягивающей пустотой этих дыр, бездыханно глядящей сквозь, сплетая вокруг Чун Юня новые и новые путы вины, напоминая о том, сколько радости и света хранили в себе те глаза, глаза, юность и беззаботность которых он отнял голыми руками, словно их и не было никогда. Но он знал, что улыбчивый голос ее будет нотами невыразимого терзания играть самой незаживамой резью в его голове периодом в несколько вечностей, являясь кровавыми пустотами в каждом встреченном сумраке. И даже это никогда не убавит его грехов. Рядом с Юи лежало еще одно замершее тело. "Даже сейчас Лей не нарушил своего обещания", одна его рука держала Юи за платье, пытаясь защитить, когда лицо застыло не в холодном покое, а в остывшей экспрессии борьбы и безвыходной паники. Чун Юнь двигался ближе, замечая наконец, что значила клятва мальчика. Вместо правой руки сочился кровью уродливый обрубок, с выглядывающей костью и вокруг свисающим безобразными кусками мяса. Но оторвавшейся части поблизости видно не было. Никогда больше она не возьмет гладкую рукоять старинного меча, чей благородный блеск зажигал тысячи вдохновений вместе с утерянной вовеки судьбой Лея, ведомый даже на закате своей еще и не расцветшей трагедии лишь храбростью и самым чистейшим духом. Возле тел детей чуть поодаль лежали еще двое, и именно там все было похоже на какую-то мерзкую кровавую баню, настолько сильно бросались в глаза медленно приближающиеся волнами лужи и бил в нос резкий запах. Больше всего Чун Юнь боялся увидеть эту пару, не представляя, что мог сделать с ними, чтобы разлилась такая бойня. Подползая ближе, сначала его встретил Кай, встретил прямым бездыханным взором открытых в безумии глаз, будто считывая все эмоции мальчика, нещадно подрагивающего. Очков при нем не было, но Чун Юнь догадывался, что возможно их осколки и стали оружием резни. На теле его не было повреждений, однако на правой щеке… Хотя, точнее будет сказать, вместо того, что от нее осталось, шло неровными ободранными краями чудовищное отверстие, открывающее кости челюсти и выпавший из горла язык. Место, куда Сон поцеловала его, сейчас будто бы изливалось гнилым смрадом от всей силы вложенной в этот жест нежности. И именно от взгляда на Сон, странно пребывающую с закрытыми глазами в неком умиротворении и смирении, будто принятии даже сейчас, что-то внутри Чун Юня с гадким хрустом по всему периметру ребер навсегда сломалось, оседая крошкой обреченности в жилах, как невидимые капли въевшегося яда. Ее грудь выглядела так, будто бы ее вспарывали многократно чем-то тяжелым и тупым, словно прошлись насквозь беспорядочными рядами острием железного плуга. И сердце, ее еще бьющееся в последних судорогах сердце лежало в руке Кая. Украденное. Этого Чун Юнь уже не мог выдержать, его тошнило кислотной желчью, садняще обжигающей слизистую, и он снова только грубо хватался за волосы, смешивая одну боль с другой. (12) — Почему, Кукла, почему? Почему? Почему? Почему? — голос мальчика был похож на сорванный неразборчивый скулеж, звучащий будто на границе связок, ноюще дрожащий и сдавленный тяжелым дыханием. Невозможно было слушать, настолько каждое слово купалось в бескрайних спектрах жалости. — Почему? Почему ты спрашиваешь меня? — Кукла безразлично подошел сзади, спокойно ступая ботинками по морям крови. — Разве это сделал не ты? — Что… что со мной? — Чун Юнь на коленях продолжал смотреть в пол с широко раскрытыми глазами, обхватывая себя у плеч. — Я всего лишь освободил твою энергию, а ты, ну, можешь осмотреться еще раз. Всюду твои руки, твой почерк, ты и сам это знаешь — Конечно, он всего лишь отдал приказ в таком состоянии Чун Юня, но ему об этом знать было необязательно, в этом и суть. Кукла трепетал своей хитрой насмешкой, нагибаясь к Чун Юню, на что тот только резко поднял глаза, затуманенные сумасшедшей злостью и идущим тонкой первой коркой обжигающе морозным льдом. — Я ненавижу тебя. Кукла только сладко ухмыльнулся, двигаясь еще ближе. — Лжец. Чун Юнь с остервенением, бесконтрольным обезоруживающим гневом, только прикрытием и муляжом перед всей расцветающей внутри клеткой из пронзающей колкими прутьями совсем не ярости, а лишь глубочайшей невыносимой печали, набросился на Куклу, маленькими ручками слишком сильно хватая его за бледное горло, прижимая к полу. Но он, такой подло вызывающий, изящный плут, будто бы и ждал этого, с восторгом наблюдая за Чун Юнем прищуренной оглядкой. И сейчас его пепельные роскошные кудри распластались светлыми волнами по кровяным пятнам, пачкая наконец его идеальный облик в оттенках судьбоносной грязной казни, свершившейся под наблюдением почти прозрачных, бесцветных очей. И даже так, искупавшись в разлившемся грехе, он выглядел так маняще, словно сам был рожден в колыбели мора, словно чужая гибель ему как вторая кожа: идеально подходит. — Давай, продолжай, тебе же это, я смотрю, ничего не стоит, — Кукла был способен пока разве что на хрипы, но даже так Чун Юнь испуганно и виновато ослабил схватку, дав возможность говорить. — Мне кажется, ты что-то не так понял. Оглянись вокруг, ребенок, а потом взгляни на себя. Я даже пальцем их не трогал. Единственный здесь, кто заслуживает ненависти — это ты, чудовище. Чун Юнь отпрянул, быстро-быстро мотая головой в отрицании, зрачки его неверяще метались, пока Кукла продолжал свою речь. — Я хотел проверить, на что ты способен, и ты меня крайне удивил. Ты растерзал их тела, словно дикое животное, бесчувственный зверь, всем, что только попадалось тебе на пути. Крики, мольбы, последние задыхающиеся стоны… Мне казалось, что хоть что-то из этого остановит тебя. Думается мне, знаю я, почему все так вышло. Ты и сам заметил свою странную реакцию на них, но не мог разобраться, да? Я тебе помогу. Ты просто завидовал, ты ужасно обиженная маленькая сошка. Эта парочка любила друг друга, в отличие от твоих никогда не встреченных родителей. А тот парень так искренне защищал свою сестру, как к тебе никто никогда не относился. Конечно, у тебя был шанс получить все это. Но ты ведь всего лишь подкидыш, сиротка, и все равно вовек не сможешь стать полноправной частью семьи, так ты размышлял? Значит это твои настоящие эмоции, это настоящий ты. Монстр, — мы же понимаем, что это просто манипуляция, да? Мы же понимаем, что цель операции состояла в том, чтобы сломать психику испытуемого любыми методами, чтобы позволить брать контроль над сознанием беспрепятственно. Понимаем все, кроме Чун Юня. У мальчика закатились глаза в неудержимой агонии, будто бы сейчас он отправится вслед за своими жертвами или наконец сойдет с ума, но, к его сожалению, действительность с каждой секундой вонзалась в него до самого корня все ощутимее и ощутимее. Он приопустил веки, возвращаясь к Кукле, и вдруг вся его сущность забилась пляской страха от невидимого присутствия еще одного наблюдателя. Это была Смерть. Чун Юню казалось, что он мог видеть ее, восставшую из разбросанных останков и растворившихся в небытии утерянных душ, собирающуюся себя по кусочкам. Она сшила себе развевающееся полосами тьмы платье из нитей крови и беззаботно умылась ею же, словно утренней росой. Смерть взяла и сердце Сон, рассматривая его, как этакую диковинку, сжимая и разжимая в длинных когтях. Она примерила глаза Юи, словно цветные линзы, пристраивая покрасивее к призрачному мутному лицу. Поиграла с Леем, как с расстроенной марионеткой на леске и невесомо поцеловала Кая в другую щеку. Смерть танцевала, кружась в размытых пируэтах, вбирая в себя все молчаливые печали вместо дыхания, как волшебный пастельный фантом, возвышаясь над такими мирскими забавными потерями, выпивая их по каплям и волнуя алые всплески. Она несла в себе какой-то истинный запредельный покой, даже близко не вмещающийся в тот не сдержанный материей образ, что видел сейчас Чун Юнь, но это легко можно было ощутить всем нутром, будто тебя утягивает немая вязкая бездна, дарующая плоти долгожданный конец. Смерть извивалась и вокруг Куклы, но мальчик не видел между ними особой разницы, словно Кукла уже давно был под властью ее танца, как давний-давний друг. Ее руки ходили по мальчику неразличимыми игривыми линиями, высасывая скрытыми рисунками все солнце изнутри. Тьма сгущалась привлекательными хрупкими облаками, касаясь Чун Юня, но она тут же собирала ее в гроздья вновь, властно насмехаясь. Смерть дразнила его, окутываясь цепью вокруг, так и не вручая даже осколка своей свободы. Как жаль. Чун Юнь знал ее быстрые взгляды и распустившиеся вокруг загробные токсичные туманы, такие близкие и желанные. Знал, что их тени и отголоски уже устроили тоскливые кладбища на грустных пейзажах его сердца, высушили все сады и сгноили почву до основания. Но… он ведь все еще дышит. Почему Смерть не забрала его? — Что ты чувствуешь? "Я чувствую, как с ног вверх медленно начинает подниматься грузом ледяной сумрак, как я, вся суть моя навсегда остается среди изломанных трупов, как Смерть обгладывает меня неспешно, аккуратно, растягивая удовольствие и не разрешая наконец заснуть. Кожа сходит слоями, чтобы она, как химически едкое отравление, добралась до самого моего начала. Я проигрываю, я сдаюсь, я испачкан насквозь не кровью, а самой жидкой формой Смерти, смешавшейся с оброненными сегодня слезами. Я должен был изгонять демонов, но теперь, кажется, самый великий из них обнимает меня поперек горла рядами мелких насекомых". — Что ты чувствуешь? "Я чувствую, как Смерть липкими паучьими лапами хватает в тиски мой мозг, оборачиваясь веревками вокруг мыслей бесконечными узлами, длиною в весь мой путь, длиною в на-все-гда. Я чувствую, как она копается в моих внутренностях, используя их вместо ткани для своих шелково-прозрачных одежд, я материал, я принадлежу ей как эмоция, я не выдержал этого, и в то же время она не позволяет мне погрузить в гармонию заката жизни мое физическое обличие, я обречен на скитание покойника с полным спектром реальности, ведь я не заслужил даже милости Смерти. Почему я еще здесь?". — Что ты чувствуешь? — Я чувствую, что уже мертв. — Я говорил, ты еще заслужишь свои испытания, — Кукла хмыкнул и развел руками, чуть тряся головой, чтобы поправить серые кудри. Чун Юнь уставше поднял на него взгляд, на что даже Кукла удивленно вздохнул. Раньше он мог заметить в них плескающееся, словно разлитое по бутылкам одуванчиковое вино, неумолимое и со светом на тысячи ярдов солнце, а теперь глаза накрыла тусклая пасмурная дымка, словно Смерть прошлась отпечатком по запотевшему чистому кристаллу стекла, стирая пальцами детский блеск до неразличимо увядающей в пустынной кончине матовости. Впрочем, он не врал. Чун Юнь равнодушно привстал, подходя к Кукле и, к удивлению того, чуть ощутимо и плавно обвил руками его шею, прислоняясь к скрытому за волосами уху. — Будь добр, в следующий раз просто сверни мне шею. (13) Как только Чун Юнь вышел на улицу, высокие и мощные столбы ливня тут же окатили его бодрящей прохладой, хотя это никак не поменяло его настроя: он все еще пребывал в забытии сна. На ночной небосвод врывались острыми вспышками точные разряды, и за ними вступали, как по оркестру, громовые, похожие на барабаны, объемные удары. В беспокойстве тряслись горные деревья, и весь пейзаж вдали скрывался за дождевыми стенами, как за кулисами драматической пьесы в своей кульминации. Тучи на высоте будто бы упали замертво, замещая просторы земли, перемешав все между собой в одно серое и одинокое болото. И казалось, посмотри ты хоть вверх, хоть вниз, гроза так или иначе настигнет тебя, захлебывающегося тревожными напевами сумеречной природы, проверяющей людей, как кучку муравьев, на прочность. Кровь быстрыми потоками вместе с дождем сбегала в водные спирали ручейков, но от этого Чун Юнь никак не ощущал ее меньше. Она не уйдет, даже если сегодняшнее ненастье просто-напросто утопит его в своей неподдельной ярости. Чун Юнь и сквозь хмурые завесы мог увидеть скалу, сидя на высоких гранях которой он наблюдал за озаряющими зимний праздничный вечер фонарями, за шустрыми, словно сам ветер, птицами, воле которых мальчик мог только позавидовать, за шумным богатым городом и отблесками золотой палаты. Казалось, сейчас это все уже не имеет значения, но он все равно хотел взглянуть еще разок. На ее угловатой вершине все пребывало в хаосе: целые водопады лились шумными потоками по гладким горам, перебивая даже гром, будто бы они безнадежно плакали в этот поздний час, оставленные небесами в их несмиренной тоске, прямо как стоящий на самом краю мальчик, что хотел бы так же стать чистой раздольной гладью голубого плато, без всяких границ и забот. Надо лишь податься вперед, и желаемое исполнится. Тело расщепится лезвиями осколочных камней, а потом затеряется в глубинах, распадется на ракушки и вплетется в песчаное дно. Смерть словит его в свои руки и убаюкает, закутает в одеяла из нитей потусторонней невесомости и упокоит в черных колосьях загробных степей. Да, это было бы отлично. "В этой жизни мне нет места. Мне не летать птицей у ворот космоса, не распуститься теплым луговым цветком в будущем лете и не загореться пламенем фонаря в вышине. Я не узнал дружбы и любви, не узнал красот этого мира, не узнал приключений и счастья, я ничто. Никто не заметит, если я сделаю этот шаг. Никто не будет скучать, никто не будет вспоминать обо мне, ведь я и есть пустота, я почти уже мертв. Но так… так все и закончится. Все сожаление уйдет вместе со мной, и вся моя вина. Нет, нет, нет, нет. Я не могу, я не могу, я не могу позволить себе освободиться, я не могу умереть, я не заслужил этого покоя, я грязный, я чудовище, насквозь пропитанный этой виной, я не могу уйти по своей воле! Я убил их, я убил их, я убил их! Я не могу так легко отделаться! Это я, я, я… Ну как, как так получилось? Я ничего не успел, совсем ничего? Почему, почему, почему? И все впереди… все впереди станет моим бесконечным откупом, откупом страданий за страдания изо дня в день. Почему я сам даже не могу покончить с этим. У меня не может быть этого права? Больше никогда? Как же так вышло, как так вышло… Почему?!" Нет, он не может. Чун Юнь упал на колени, поднимая глаза вверх. Там в далеких высотах, возможно, кто-то великий и всемогущий смотрел на него сейчас, кто-то вершащий судьбу таких как он, жалких, слабых жертв случайных течений бытия. И все выходит так странно, так странно. Кто ответственен за время и пространство? Имеет ли хоть одно живое существо свою волю, свой независимый выбор? В любом случае, у Чун Юня его больше не осталось. Молнии отражались четкими рисунками среди запотевших берегов толщи из громоздких облаков, подвешенных низко-низко, почти задевающих макушку. Такие желанные слепящие вспышки… Интересно, как бы ощущался колючий заряд высочайшего напряжения прямо под кожей, ловкий удар тока, умело и скоро сжигающий все по периметру до стертых зубов и до сочащейся пены? Чун Юню казалось, это уже даже не боль. — Пожалуйста, убейте меня, убейте меня, я прошу, — мальчик умоляюще застонал, запрокинув голову, обращаясь то ли к грозе, то ли к Селестии. Это было неважно, он принял бы смерть от чьих угодно рук, кроме своих. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, закончите это, кто-нибудь, пожалуйста… — Как мне это сделать? — Чун Юнь с надеждой обернулся на ровный голос позади. Кукла, облеченный ночью в аморфный плащ из теней, со спрятанными за спиной руками, как всегда ужасал своей горько-сладкой, темно-светлой красотой, когда его внешность напоминала всепрощающего, обязательно светящегося сквозь прозрачные радужки каким-нибудь мерцанием божественного нимба серафима, но то, что у него внутри, если там вообще-то что-то было, походило больше на угольный, надменный мрак подземных царств. — Не упускай возможность. Чего молчишь? — Кукла приподнял брови. — Что мне сделать? Чуть подтолкнуть тебя вон туда? — он кивнул на обрыв. — Заколоть тебя? Выполнить недавнюю просьбу? Задушить? Что? — Что захочешь, пожалуйста, — Чун Юнь неотрывно смотрел за задумавшимся Куклой. — Хорошо. Только сначала закрой глаза, а то, может, меня совесть замучает, — Чун Юнь послушно опустил веки, прошептав "спасибо". Похоже, что Кукла опустился на корточки перед Чун Юнем. Через мгновенье он почувствовал чужие пальцы, гуляющие по его лицу, волосам, легко задевающие белые ресницы и в итоге остановившееся на подбородке, странно не сжимая его. — Такой податливый, такой несчастный мальчик — пальцы переместились на подграгивающую от нервных глотков шею. — Дети в таком возрасте не грезят о смерти, а ты жаждешь этой свободы, я смотрю. Дети плачут из-за синяков на коленках, а ты так спокоен даже с предвкушением гематом удушья. Но они стали бы твоей любимой меткой, меткой долгожданного конца. И ты думаешь… ты это заслужил? Чун Юнь вдруг почувствовал те же пальцы, грубо ворвавшиеся в его рот. И этот вкус… мерзкий и вяжущий вкус крови заставил его шокированно мгновенно распахнуть глаза, отталкивая Куклу. Тот, чуть ухмыляясь, держал оторванную руку Лея, которую мальчик не мог тогда отыскать. И именно она, холодная и недвижимая, очерчивала петлю на его шее красным следом и врезалась металлом на языке. — Не думай, что тебе разрешено даже просить об этом. Если бы ты не выполнил задание, я бы убил и тебя тоже. Считай, ты живешь взамен на них. А еще, забыл сказать. Ты же заметил отстраненное поведение Юи? Я просто сказал, что ты все равно не уйдешь вместе с ними, и немного пригрозил за молчание. Хотя, кажется мне, она подумала совсем о другом. Хорошая девочка, жаль, я имел в виду другое, — Кукла кинул обрубок к ногам Чун Юня, оставляя его наедине. Истошный, жалобный и искаженный как на грани срыва крик затонул в шумных маршах дождя. Чун Юню казалось, что он сейчас просто выплюнет свои органы подчистую, подарив себе наконец самое буквальное опустошение. Израненный голос стал затухать, пока не сломался окончательно, заставляя мальчика просто молча и нещадно набирать воздух. И тут что-то колкое, режущее жгучей и меткой раной посыпалось из его глаз, в ноющем темпе разрывая хрупкие сосуды. Чун Юнь плакал первый раз в своей жизни, и даже этого он не заслужил, каждая ледяная слезинка наполняла его взор по каплям оттенком багровой расплывчатой пелены. Он взглянул на город, теперь тоже закрашенный легким слоем, словно разбавленной акварелью, ядовитой рубиновой кровью. Таким же цветом мутнело небо, ряды горных долин и зеркала вод, будто бы в них опустили грязную кисточку. Эта пелена убийцы перманентна и неисповедима. Чун Юнь будет плескаться именно в этих цветах, в картинах той самой комнаты пока открыты глаза, даже в его собственных снах, даже ослепнув, это бремя не изменит своей тяжести. Только одна вещь сияла так ярко, рассеиваясь настойчивыми лучами через кровавую лакировку, что даже обходила ту хроническую пелену, и Чун Юню казалось, что он уже бредит. Но луна, необыкновенно далекая в строгом волшебстве, словно тянула его к себе линиями проблесков сквозь неподдающиеся тучи. Она просила его довериться, манила и гипнотизировала, обнажая душу мальчика и умывая ее прохладным космическим светом. Чун Юнь, встал, не особо осознавая свои действия, намереваясь подойти к ней поближе, позволить легко вести его вдаль и утешить свой разум ее чудесной тайной. Он придумает какую-нибудь легенду, если забредет куда не надо, когда его найдут наутро. Но для его изнеможденного сердца не было ничего правильнее в эту ночь, чем путешествие вслед за луной. "Ничего-ничего, этот ребенок еще вернется". Когда он последний раз обернулся на руку Лея, что-то призывно заморгало голубыми искрами, и он подошел ближе, находя между пальцев чистую замерзшую стекляшку. — Юнь-Юнь, а ты умеешь играть в волчок? *** (14) "Это был первый день, когда я встретил тебя. Дождь смысл всю кровь, поэтому ты ничего не заметил. Я сказал тебе о меньшей из моих проблем, какой-то поверхностной ерунде. Но доверять тебе тогда было слишком неразумно, я не знаю, что вбрело мне в голову, раз я вообще пришел в ночи на какой-то богатый двор по своему дурацкому порыву, но тебя это, кажется, совсем не смущало. Ты был слишком безмятежен, это так подходило под веселый зной нашего первого летнего дня, что я мог опасно расслабиться рядом с тобой, хотя ни о каком спокойствии и речи быть не могло, наверное, я не особо осознавал происходящее, наверное, это твое влияние. Что ты делаешь со мной? Я никак не мог понять: что же ты делаешь со мной? Почему ты прикасаешься ко мне без отвращения, доверяешь, кладя голову на колени? И почему я это позволяю? Разве ты, самый умный мальчик на свете, не разглядел меня тогда? Грязь сочилась из каждого моего слова, я совсем не могу это скрыть, хоть и пытался. Когда я все рассказал тебе, почему-то плакал ты, а не наоборот. Неужели тебе не противно? Син Цю, Син Цю, Син Цю… Знал бы ты, сколько раз в тот день я произнес твое имя, привыкая к звучанию, скорее всего, сбежал бы от меня побыстрее. И эта сказка, откуда ты вообще ее взял? Мне показалось, что ты успел прочитать меня вдоль и поперек, и ждал, когда ты наконец скажешь, что не хочешь вести дружбы с таким чудовищем. Но ты сказал: "Возвращайся". Меня не нужно просить дважды. Конечно, конечно я люблю тебя. Это так очевидно, что я до сих пор удивлен, как ты и это не разгадал. Ты зашиваешь мои раны так трепетно, что я не выдержу этого, честно, не выдержу, ты мое спасение, ты лечишь меня. Ты обнимаешь меня, и я исцеляюсь, клянусь, я могу жить лишь в твоих руках, я принадлежу тебе, душа моя. Извини, я не очень подбираю метафоры, я не такой талантливый, как ты. Я так люблю тебя, это слишком, слишком, с самого первого дня, мне кажется, я не могу это вынести. Я не заслуживаю тебя. Ты сказал "Возвращайся", но мне нужно было вернуться еще кое-куда, чтобы отплатить за свое счастье. Ха-ха, помню, тебе это очень не понравилось. Я расстроил тебя. Прости. Прости, прости, мой милый Син Цю. Я приношу тебе столько боли, даже в то лето, правда? Тебе выгоднее было убить меня самому уже тогда, когда я впервые коснулся тебя, пачкая своим ужасным грехом. Я знаю, что не достоин этого, но ты моя слабость, я ничего не могу сделать, ты единственная причина, почему я еще здесь. Так что прости за то, что встретил тебя. Прости, что я жив. Прости меня, моя любовь". Чун Юнь считал, что не заслуживает ни жизни, ни смерти. И не позволял себе ничего из этого. Его дорога оказалось путешествием меж свобод и истин, на горизонтах самой мысли без единой знакомой нам формы, ведь шанс на искупление давно был упущен. И видение странно расслоилось, сместилось с обыденных краев, обрекая Чун Юня на призрачную явь, на вечные скитания вне материи как никогда не существовавшая душа, как не имеющая права на обличие и сознание, снова и снова бредущая в вечном круге истязаний и неизбежной слепоты. Скажем, Чун Юня не было нигде. И только в одном человеке эта крохотная тень нашла свой покой, пустив чужой силуэт по венам вместо крови, пронизывая каждый смысл и сон, так же естественно и неизменно, как однажды "что-то" родилось из "ничего". Это так просто. Не Син Цю был кем-то в этой реальности, а он сам ею и являлся. Когда путь его завершится, Чун Юнь мгновенно последует за ним, ни минуты не задерживаясь в новообретенной пустоте. Это совершенно очевидно, Чун Юнь никогда не украшал это романтикой великой преданности и печалью жертвенности. Он не считал, что когда-то "влюбился", он любил всегда, далеко за масштабами одного этого настоящего, уходя в миллионы и таких же прошлых и миллионы будущих. Это необъяснимо всевышнее чувство, тянущееся уже не одну судьбу и не одно обличие не предполагало границ ткани вселенной и ее законов, времени и отсроченных им отрезков. Любовь Чун Юня как абсолютная абстракция, заполняющая каждый из бескрайних миров, что он пропускает через себя. Она не требовала инструкций и описаний, незримо и мгновенно пронизывая частицу за частицей в течениях эпох от космоса к космосу до самого забвения всего света. Чун Юнь нес в себе совершенно всепоглощающую бесконечность, обретая действительность как сосуд. Я не думаю, что кто-то из нас, слабых носителей хрупкого черепа и ничтожного человеческого мозга способен осознать что-то так глубоко уходящее за всякие мнимые пределы, сдерживающие бренность в нашем собственном обличии. Но Чун Юнь, отрекшись от привычных кругозоров, погибнув душой, чтобы воскреснуть вновь, именно из-за своей размытой межпланетной позиции и становится посредником такой безбарьерной и бессмертной силы, как эта любовь. Я называю это "смещение". — Юнь-Юнь, думаешь, "всегда" существует? — Конечно, ты и есть мое всегда. *** Какой кошмар, а не воспоминания. Чун Юнь будто выныривает из долгого омута времени, пытаясь отдышаться, снова ощущая цепи на ногах. Знает же чертов призрак, куда надавить. И что он ему еще подкинет? Хуже уже, правда, некуда. Понятное дело, почему призрак выбрал для него такое прошлое испытание… — Привет, а я тебя уже заждался, — Чун Юнь резко поднимает голову и видит, опять, кто бы мог подумать, Син Цю. Ладно, есть куда. На этот раз он в возрасте около двенадцати лет, сидящего перед ним на корточках и со страшно нахальной улыбкой, ну просто заноза. Он тогда еще не оброс мозгами и идеалами, зато научился издеваться над друзьями и искусно язвить. Прическа была еще хуже, а дорогие синие костюмы он гладить забывал, поэтому походил не на приличного юношу, а на невоспитанного оборванца, особенно после всех авантюр, что проворачивал с Чун Юнем. Тяжелый был возраст, какой-то гиперактивный. И явное отсутствие невинности, что утекла вместе с детством. Точно так же, как и неприятного глубокого внутреннего видения не наблюдалось, ведь пришло оно только вместе с совсем другим опытом, как вынужденная метаморфоза. — Тебя еще не хватало, — забавно, этого Син Цю Чун Юнь не кинулся сразу обнимать, хотя что тут обнимать, эту колючку. — Ах, такой злой, как ты еще не полюбил меня за все эти годы? — Син Цю наклонил голову вбок. — Юнь-Юнь, а ты ничего такой, вот это друга я себе отхватил. Стой! Стой! Только не говори, что ты все еще меня выше, — Чун Юнь только ухмыльнулся, прикрывая рот и пряча смех. — Ну не-ет, не может быть. Ты врешь. Я же должен быть статным взрослым мужчиной, — Чун Юнь перестал сдерживаться. Может, он немного скучал по этой дурацкой версии-шутке. — Чего ты смеешься? Не стал? Ой, замолчи, я вообще не за этим здесь, — Син Цю обиженно отвернулся. — И зачем же, "статный взрослый мужчина"? — Я пришел тебе кое о чем напомнить, как всегда, — Син Цю посерьезнел, хватая Чун Юня за плечи и пододвигаясь ближе с внимательным прищуром. — О том, как ты разбил мне сердце! — Да ладно? Как? — Чун Юнь "удивленно" приподнял брови. — Сперва надень, не разбивай еще раз, — Син Цю достал из кармана кольцо, и Чун Юнь сразу же узнал в нем тот неловкий подарок, птицу БиИ, тут же смущаясь воспоминаниям. Пугало то, насколько силен этот дух, если он так легко ворует столь далекие аспекты разума. — О нет, Син Цю, ты меня замучаешь… — Давай-давай, теперь я знаю смысл, но сути это не меняет, будем с тобой помолвлены, — Чун Юнь знал, к чему весь этот концерт, но все равно неохотно протянул правую руку, и Син Цю довольно надел кольцо на безымянный палец. Это кольцо — сплошная головная боль, для Син Цю оно ничего не значило, а вот для Чун Юня… — Ты рад, женушка? — Безумно. Вернемся к твоим промахам, муженек. И почему это я женушка? — Чун Юнь многозначительно промолчал, не сводя глаз с Син Цю. — Ладно, понял. В любом случае, помнишь же, чем ты стал заниматься после произошедшего? — Чун Юнь выгнул бровь. — Допустим, помню. — И как тебе? Совсем не совестно? Думаешь, мне как-то легче от твоих действий? Думаешь, это на мне не отражается? — Син Цю окончательно перестал дурачиться, и теперь Чун Юня ужалила вина. — Мне кажется, ты стал забывать, сколько боли приносишь людям одним своим существованием. Я тебе давно не напоминал. Хочешь посмотреть? — от кольца вдруг натянулась все та же призрачная цепь, уходящая к стене, сковывая Чун Юня еще и по руке. Ну, выбора у него не было. — Дерзай. Бам! Темнота, обморок, гипноз, вы все уже знаете. Давайте я вам немного поясню. Разумеется, мы уже выучили характер Чун Юня, и очевидно, что после всего он бы не дал себе отделаться так просто. Только из-за встречи с Син Цю испытание было провалено, не очень осмотрительно со стороны Куклы было отпускать Чун Юня, но он знал, что, ведомый виной, мальчик еще обязательно вернется. Правда, даже придя обратно, Чун Юнь больше не поддавался приказам и не впадал в бесконтрольное состояние, его психика не надломилась настолько, чтобы успешно исключить все эмоции и мораль, как это планировалась для выполнения любых заданий, именно из-за случайного знакомства, что вернуло мозгу мальчика надежду и не дало сознанию полностью закрыться. Какая грубая ошибка. Идея же заключалась в том, чтобы психика перестала реагировать на нормы и чувства, подконтрольная чужому слову. Но Син Цю выступил своеобразной "починкой", именно поэтому для назначенной цели Чун Юнь оказался бесполезен. Конечно, Кукла тоже это понимал, и потерял надобность в Чун Юне, однако определенный факт заставил его удержать ребенка возле себя, но о нем я пока умолчу. Так зачем же Чун Юнь продолжал туда возвращаться? Скажем так, появились другие приспособления для его солнечной энергии и неестественно выносливой и растяжимой физической силы. Чун Юнь из-за развивающейся неуязвимости и регенерации ввиду своих способностей, а также почти невосприимчивости к боли, все еще очень удачная модель для экспериментов. Правда, теперь выступая исключительно как тело. Новые химические, биологические вещества, оружие, свежие изобретенные методы пыток, болезни и лекарства — все это надо проверять и изучать. Кукла предложил такой вариант заказчикам города, и это, на его счастье, нашло спрос даже с проваленным предыдущим заданием. Выгода для желающих и невыносимое чувство вины Чун Юня — отличная, работающая пара. Тем более, если бы Чун Юнь отказался, его бы убили за ненадобностью и широким знанием секретов (а умирать он бы себе не разрешил), заменив на других, только более слабых и более чувствительных, ведь энергия-то была только у него. Чун Юнь не мог допустить чужих страданий за собственные грехи. Поэтому, заглушая свои эмоции, выплачивая долг и спасая остальных от своей участи, Чун Юнь продолжил быть, как бы смешно ни звучало, куклой в руках Куклы, постоянно возвращаясь обратно на гору, но принимая на себя уже более разнообразные и изощренные исследования. Да и у самого Куклы появился сильнейший личный интерес, но пока что это останется тайной. *** (15) Син Цю выбрал странную позу, лёжа на кровати и вытягивая ноги вдоль стены, а в руках держа очередную ветхую книжечку. Он и сам еле понимал, что читал, тем более тонкие, кстати с ох какими дорогими оправами очки уже давно съехали, только бегло проходясь по строчкам и листая страницу за страницей. Вообще, сейчас он использовал расписные абзацы просто играя в прятки со своими мыслями. За свои 12 лет он не раз проворачивал такие марафоны, элегантные мечи и какие-нибудь атмосферные таверны Средневековья чудом не возникали со всей чёткостью перед глазами, он был согласен видеть только буквы и порядок глав, лишь бы поменьше думать. Потому что его Чун Юнь сейчас был невесть где, ничего ему не сказал и, скорее всего, вернётся только с новыми ранами со своей идиотской горы. Син Цю, сдавшись и устало застонав, положил бесполезный роман на лицо, поддаваясь холодному страху, который поджидал его за границами обложки. Да, он страшно переживал за этого безответственного, слишком правильного, такой высокой морали друга. Сам он был не лучше, но, как он считал, ему — можно, Чун Юню — нельзя. Син Цю не мог даже спать с подавляющим осознанием того, что его родную душу жестоко терзают, обжигают, режут и мучают. Он бы все отдал, чтобы забрать боль Чун Юня себе, чтобы тот никогда больше не знал этих горестных тягот своих добровольных страданий и скорбящего одиночества, он бы сам шел на все эти пытки, только бы сердце друга перестало так ядовито кровоточить и изнывать от вины. Син Цю ведь искренне считал, что Чун Юнь намного лучше, чище и прекраснее его самого. Непомерно светлый мальчик, хранящий внутри себя все самые ясные первозданные лучи, который не знает ничего, кроме отмеченных на груди. А ещё мальчик, который скроет эту печать прошлого любыми способами, даже с этим грузом раздавая себя по кусочкам направо и налево. "И ни один же шрам не показал, гад". "Дурак. Какой же ты дурак, где тебя носит вообще? И если мне даже здесь холодно, как ты по улице бродишь…" Син Цю поежился и обнял себя руками. Ему лучше злиться, чтобы не умереть от переживаний. Знаете, вполне себе метод. Но когда он уже отважно собрался пойти и приволочь его откуда угодно за шиворот, вдруг послышался тихий удар камешков об окно. Син Цю подскочил так резко, что закружилась голова и свалились очки, но он гордо и немного покачиваясь подошёл к подоконнику, открыл наконец окно со зловещим грохотом и выглянул наружу. Пожалуйста, пусть это будет он. Ночной прохладной мгле никак не скрыть такой яркий силуэт, чьи вечно смешно взъерошенные небесные волосы, словно лёгкий облачный пух, ещё больше путает неспешный ветер, чьи сверкающие добротой и слегка грустью глаза играют в темноте намного заметнее звёздного пейзажа, успокаивая и согревая. Разве что черная водолазка сочеталась с сумеречной тенью, встречавшей луну на улицах города. — Привет, принцесса! — Чун Юнь умилительно улыбнулся, приветливо помахав другу, шмыгнул носом и вытер его рукавом. Син Цю сразу защекотали приятные мурашки счастья, только Чун Юнь поднял на него радостный солнечный взгляд, но он, скрывая смущение и восторг, только привычно закатил глаза: — Архонты, замолчи. Такие фразы в книгах используют лишь слащавые новички, — Син Цю только надменно цокнул, пряча ухмылку. — И потом кто-то будет спорить, что он не заучка, — Чун Юнь беззаботно засмеялся, позже прикрывая рот ладонями и приглушённо чихая. — Юнь-Юнь, что-то мне не нравится твой вид, — Син Цю отмахнулся от его слов и обеспокоенно вглядывался в уставшее лицо. — Быстро полезай сюда, — сказал он, сразу протягивая руки вниз. Чун Юнь произнес согласное "так уж и быть" и ухватился за Син Цю, с его помощью забираясь в комнату и благодарно кивая. Син Цю прищурился и, обходя Чун Юня по кругу с крайне серьезной оценкой заметил его румянец, чуть влажные покрасневшие глаза и потяжелевшее дыхание. Придя к выводу, он дёрнул кистью, но сразу опустил, секунду подумав и взяв лицо Чун Юня в ладони, еле ощутимо прижимаясь губами ко лбу. — Все ясно. Как ты, глупое создание, умудрился заболеть? — Син Цю со всей строгостью сложил руки на груди и ждал ответа, пока Чун Юнь невинно приподнял брови. — И не надо так жалостливо смотреть, — Син Цю продолжал ненатурально строить рассерженность, но все равно смягчился и расстроенно спросил, так или иначе все понимая и имея в виду испытание: — Сегодня был холод, да? — Вообще, он был уже минимум неделю и куда жестче, чем Чун Юню приходилось переживать. Так бы он, конечно, без проблем это перенес. Син Цю подождал немого согласия и продолжил: — Тогда немедленно переодевайся, твоя одежда в шкафу. И жди меня! — Он погрозил пальцем и поспешил к двери, поправляя на шее синий большой свитер, а Чун Юнь лишь шутливо послал ему воздушный поцелуй и покачал головой. Пока Чун Юнь двигался к темному деревянному шкафу, у него то и дело подкашивались колени. Но не только от очередного изнурительного опыта и неожиданной болезни, а больше из-за чувственных прикосновений Син Цю, его бескорыстной заботы и чуткого внимания, замаскированных под строгость. Он выдержит что угодно, даже температуру под 40 хоть каждый день, если всегда можно будет вернуться к этим воздушным губам, что остаются на коже невесомой шелковой искрой. Чун Юнь нашел для себя белую пушистую кофту с такими же шерстяными неприлично длинными носками и голубые приятные пижамные штаны. Ха-ха, даже здесь Син Цю все подобрал специально для него. Он всегда что-то говорил про "чувство стиля" и то, что Чун Юнь вообще вылез из пещеры. Что, кстати, вообще и не шутка. Чун Юнь был неподдельно благодарен, только теперь переживал из-за того, что шрамы вдруг непредвиденно откроются и запачкают кровью такую красивую белоснежную ткань. Но, оглядев себя, он облегчённо выдохнул. Чун Юнь чуть загулял вокруг, рассматривая развешенные по всей комнате записки и черновики, ужасный творческий беспорядок, впрочем, как всегда. Если Син Цю будет так выставлять все свои занятия напоказ, его очень быстро выведут на чистую воду. Ведь все в этом помещении только и говорило о том, что здесь поселился гений писательского мастерства, черкающий наброски геройских сцен на любой поверхности своим, правда, отвратительным почерком. (16) Чун Юнь, переодевшись, сел на кровать, согнув ноги, и откинулся на пару минут, расслабленно прикрывая веки в умиротворённом спокойствии и тишине. Лишь незаметное дребезжание стекла под настойчивым ветром напоминало о злой ночи, что близко-близко наблюдала за ним через прозрачные окна, но пока Чун Юнь знал, что Син Цю спасет его от чудовищно беспощадного настоящего даже одним касанием, у хитро поджидающей тьмы не оставалось ни шанса. Ему не на что жаловаться. Син Цю стоял за дверью с широкой кружкой какао и маленькой булочкой, которую он нашел на кухне, и через небольшую щель рассматривал Чун Юня, мирно устроившегося на кровати. "Ну что надо сделать, чтобы ему стало хоть чуточку лучше? Что я могу для него сделать? Почему он снова возвращается как ни в чем не бывало? Я не могу так, глупый, мой глупый Юнь-Юнь..." Син Цю заметил, как чашка начала слабо подрагивать в его руках. Он не мог выносить своего бессилия, зная, что Чун Юнь все равно уйдет по своей воле, истязаемый и ведомый виной, что новые порезы и ожоги все равно изуродуют метками его тело, что холод и пламя рано или поздно проберутся через кромку собственных сердечных усилий Син Цю, оседающих поверх покромсаной кожи Чун Юня улыбчивой маской, и что Син Цю абсолютно бесполезен. Он знает, знает это. Но пока Чун Юнь рядом с ним, он сделает все, чтобы ему было немного легче, чтобы он хоть ненадолго в безопасности и любви забыл о муках и страхах, что непременно будут ждать снаружи. Поэтому Син Цю, нервничая, открывает дверь, натягивая бездумную улыбку и передаёт все в руки Чун Юня. — Держи и не смей отказываться. Я сделал его не очень горячим. И не там перца, я что, монстр по-твоему? — ответил он на вопросительный взгляд, который сменился на тихий смех. — Спасибо, но я тебя просто не первый день знаю, — Чун Юнь скрыл усмешку за чашкой, хитро добавляя: — К сожалению. — К сожалению?! — Син Цю поднял брови в откровенно показном возмущении. — Да я! Да я столько для тебя делаю! Я бродил по темному страшному дому, меня могли забрать чудовища, тем более на этой проклятой кухне, я ничего там не понимаю, — Син Цю активно жестикулировал и выхаживал по комнате, наблюдая за реакцией друга. — Ну-ну, тебя туда не пускают, потому что ты Ли Юэ весь сожжешь, — Чун Юнь смешливо прищурился. — Твой шикарный напиток доказывает обратное! Я вложил в него всего себя, считай, что ты сейчас пьешь мою душу. Мою кровь, а хотя ты и так всегда это делаешь... Син Цю продолжал свой концерт несчастного с задетой честью, каждый раз лишь пытаясь словить хотя бы секунду прелестного скоромного смеха Чун Юня, готовый хоть целую ночь для него выступать, только бы увидеть на его утомившемся лице даже проблеск утешительной маленькой радости. Позже, услышав от Чун Юня пару якобы восхищённых восклицаний, Син Цю забрал у него кружку и полез в шкаф, доставая серый мохнатый плед. И, расправляя на ходу, Син Цю подошёл к кровати и уверенно накинул его на Чун Юня, укутывая его с ног до головы и обматывая по кругу несколько раз, оставляя только нос, рот и недоумевающие светлые-светлые глаза. Син Цю, оставив руки на плечах, с умилением оглядел свою работу и хлопающие почти прозрачные ресницы. Чун Юнь был неприлично очарователен в своем бархатном коконе (хотя он сам бы не оценил такую свою характеристику), домашний и невозможно трогательный, настолько, что у Син Цю защемило сердце, и он взял бледно-розовые щеки в ладони. — Нет, нет, нельзя же быть таким… Ну какой же ты хорошенький! Просто ла-пу-шка! — Син Цю почти пропел это по слогам, на что ему ответили отведенные к потолку глаза и угрюмое цоканье, не смотревшиеся убедительно в таком положении. — Син Цю, поаккуратнее, тебе со мной ещё спать, — тот все равно заулыбался ещё счастливее, — не доживешь до утра, — Чун Юнь стрельнул глазами, придавая себе "устрашающий" вид. — Да, это не может не радовать — умереть от твоих рук. Так что пусти меня, — Син Цю кивнул на плед. — Ещё чего? — Чун Юнь задрал подбородок, отодвигаясь к стене. — Тогда вместо сна я буду у тебя под ухом рассказывать все самые нудные определения, которые только придумала наша легендарная торговая гильдия. Чун Юнь нервно сглотнул и молча распахнул плед, недовольно вздыхая. — Почему ты пользуешься тем, что ты скучный зубрилка? Тебе не стыдно? Но Син Цю уже оказался на кровати и, развернувшись, аккуратно прижался спиной к груди Чун Юня, устраиваясь меж коленей и укрывая их пледом, после закидывая голову на плечо. — Да я их сам не знаю, я такую ерунду не читаю, это ты попался. Но раз ты благородно пустил меня к себе, пустишь и в сердце? Чун Юнь непонимающе поднял одну бровь, не выдерживая такого близкого взгляда, всего открытого и нежного Син Цю, согревающие прикосновения которого просто сводили с ума даже без его ведома. Даже некуда теперь деться, какая-то жестокая ловушка. — Ты чересчур разбрасываешься словами. — Я имею в виду, давай сыграем в "правду?" — Син Цю ухмыльнулся, любыми способами пытаясь отвлечь Чун Юня, но в мыслях у него крутились одни и те же совершенно неподходящие, с заведомо печальными ответами вопросы. — Ты мне выдашь все свои самые секретные секреты. — А тебя это касается? — Чун Юнь подозрительно нахмурился. — А мне скрывать нечего, но ты попробуй. — Хорошо, пускай, — Чун Юнь сыграл задумчивость, но размышлять ему, честно говоря, в таком положении было крайне тяжело. — Какая у тебя мечта? "Чтобы ты больше никогда не смел страдать, болван". — Ого, Юнь-Юнь, да ты романтик, — Син Цю немного помолчал. — Наверное, написать книгу. А у тебя? "Ну как тебе сказать…" — Хм... Спасти мир от зла, — Чун Юнь выдал первое, что пришло на ум. Не то, чтобы ему было совсем плевать на окружающих, он бы помог каждому, чем сможет, но общество его не особо принимало, да и сам он больше почти ничего не чувствовал по этому поводу, как это было раньше, будто выработался иммунитет. Но мы-то с вами все мечты уже знаем. Син Цю резко развернулся, прикладывая ладонь к груди, и с до глубины души тронутым, зачарованным тоном произнес: — Ах, Юнь-Юнь, я знал, за твоим холодным неприступным образом скрывается такое доброе сердце! Ты всегда ведешь себя так, будто ненавидишь людей. Но я вижу тебя насквозь! — Син Цю стал тыкать Чун Юня, куда только мог дотянуться. — Да, поэтому первым делом я избавлю мир от тебя, ты меня вынуждаешь, отстань, — Чун Юнь только отмахнулся, укладывая Син Цю обратно на плечо, но уже сбоку, сразу чувствуя, как тот крепко обхватил его локоть. — Твоя очередь. — Ладно, давай так. Только честно, что тебе во мне не нравится? "Нет, это уже просто смешно". — Ай, устану перечислять, — Син Цю нереалистично тяжело вздохнул, и Чун Юню пришлось продолжить. — Ты постоянно щекочешься. И убери руки сейчас. Всегда просишь почитать, а потом засыпаешь через три секунды, в любом месте! Очень долго собираешься со своими нарядами и духами, — Син Цю перебил Чун Юня словами "Так пахнет богатство!", за что получил немое осуждение. — Да-да, богатство, ты из-за него никакими навыками, кроме модных аристократических, не обладаешь. И в принципе ты у нас гордый и никогда никого не слушаешь. Но, в целом, пойдешь. Я знаю, только мне под силу выстоять, — Чун Юнь довольно покивал. — Ты как всегда прав, Юнь-Юнь, поэтому в нашей семье хозяюшкой будешь ты, — важно обозначил Син Цю. — Только если ты платишь, — Чун Юнь шутливо подмигнул. — На меня есть жалобы? — Конечно, нет, ты с ног до головы — мой идеал, — Син Цю без сомнений воскликнул, но потом в его голосе просочилась странная подавленная тревога, заглушающая веселый возглас. — Но ты совсем-совсем не отдыхаешь, всегда себя изводишь и не даешь помогать. Чун Юнь заметил изменения в потускневшей в волнении интонации и опущенные огорченные ресницы, все равно не желая это обсуждать и спеша свести все к прошлой игре: — Я себя готовлю к будущей жизни с тобой, по-другому никак, — Син Цю усмехнулся и слишком проницательно взглянул на друга, не развивая тему. Видимо, не сейчас. — Я буду за тобой следить, обещаю, — кажется, Син Цю смирился, поближе двигаясь к другу и обнимая рукой его шею, от чего Чун Юню в миг стало уж слишком жарко, и он еле сдерживался, чтобы не сломать от захлестнувшей грудь благодарности чужие ребра, лишь поглаживая Син Цю по голове и перебирая тонкие шелковые волосы и находя новый вопрос. — А правда, что ты свою прическу топором делаешь? — Прошу прощения?! (17) Уже глубокой ночью блики от зажженных позже старых свечей размытыми лучами прыгали по стенам, слушая занятые своей историей голоса и спрятанный в узорчатые подушки смех. Озаренные приглушенной палитрой желтого искры неслышной истомы встречались напротив, находя умиротворенный блеск глаз, что лишь горел новыми оттенками, когда они наконец встречали друг друга, соприкасаясь каждым доверчивым миллиметром тела. И обволакивающий уют закутывал их в свои добрые вихри вместе с пушистым широким пледом на двоих, топя сердца в сахарной нежности. Чун Юнь растворялся в своей вечно колющей, но сейчас такой защищенной, принятой и мягкой любви, прикрывая веки под бережными родными касаниями, позволяя себе плавать и плавать в ласке вне бед за ее пределами. А Син Цю ловил каждую крохотную улыбку, успокаивая, убаюкивая и расслабляя истерзанную чужую душу, отдавая всего себя и со всем искренним старанием неумело плетя маленькие косички из непослушных небесных прядей. И сквозь вены, пух одеял, аромат какао и злой скрежет за окном струилось туманное, дурманящее и тягучее тепло, что трепетно кружилось вокруг двоих одиноких мальчиков, находящих покой лишь в их общих тайных объятиях. Со временем хоть чуточку умные вопросы стали доходить до абсурда, потому что оба гения правды уже засыпали, совсем поддавшиеся гипнозу момента. — Юнь-Юнь, а если бы я стал демоном, ты бы меня все равно изгонял? — Син Цю сонно пробормотал какую-то очередную интеллектуальную речь, не убирая губ от уже заменившего подушку плеча. — Син Цю, ты и так похож на нечисть, но, как видишь, пока еще живой, — Чун Юнь поморгал, пытаясь взбодриться. — Если я демон, тогда ты… — Син Цю запнулся, кажется, уже проваливаясь из реальности. — Тогда я? — М-м-м… Забудь. Ты знал, что во сне люди умнеют? — Син Цю важно вскинул палец. — Тебе должно помочь. — Мне казалось, что растут, так что тебе не помогает, — Чун Юнь с оценкой оглядел Син Цю, вставшего, чтобы задуть свечи. — Завтра проверим, кто кого. И почему мы с тобой не умеем нормально разговаривать? Син Цю вновь забрался на кровать, укладываясь рядом с Чун Юнем уже на одну подушку во весь рост. Он накрыл их двоих пледом и снова закутал друга, в этот раз не трогая лишь глаза и нос. После этого поворачивая голову Чун Юня за подборок прямо к себе. — Поцеловать тебя на ночь? — в шепоте звучало дурацкое привычное озорство, от которого бедный Чун Юнь, отходя от ледяного беспристрастия, вместе с сотней бабочек снова вспыхнул и смущенно спросил: — Ч-что? — на это Син Цю только хихикнул, принявшись объяснять: — Я узнал, что в холодных далеких странах свои поцелуи*, потому что у них губы всегда закрыты под одеждой. Смотри, — и вдруг Син Цю, беря в ладони лицо Чун Юня и прислоняясь близко-близко, прижался носом к носу и аккуратно, еле уловимо соединил их в паре движений влево-вправо, заканчивая лишь невозмутимым смешком. А Чун Юнь мог только рвано выдохнуть, просто горя от невидимого в темноте румянца. После Син Цю спокойно закинул ногу на друга, устраиваясь на его груди и обвивая руками. Впрочем, в такой позе можно было класть Чун Юня прямо в гроб. — Ужас, как у тебя бьется сердце. Это в предвкушении твоего обновленного ума? — Син Цю не утруждался говорить внятно, утыкаясь в белую ткань. — Или твоего обновленного роста… — Чун Юнь ответил скорее машинально, все еще не приходя в себя. — Спи, мой хороший Юнь-Юнь, спи… Ты в безопасности. И Чун Юнь резким океаном вдруг безвозвратно тонет. В спокойном дыхании прямо на груди, в своем белом большом-большом свитере, в запахе потухшего воска, смелых руках и шелковом одеяле. Он захлебывается этим невозможным теплом и любовью, что словно ванильная глазурь переливается внутривенно. И он понимает, почему даже в тех самых холодных странах люди найдут способы согреться, ведь сейчас кажется, будто в этом мраке ночи, страшной одинокой зимой, пока ветер яростно стучит в окна и звезды в боях рассыпаются где-то далеко, температура на двести градусов выше, чем на солнце, одно легкое касание в миг исцеляет тело вместе с душой, аккуратно и внимательно обвиваясь вокруг сердца заботливой негой. Ну, или это температура? Чун Юнь, задыхаясь от уютной и трогательной дрожи, дотрагивается до спины Син Цю, еле ощутимо выводя свои отдаленные узоры, гладя и вырисовывая колыбельную. Он осторожно прислоняется подбородком к макушке, второй рукой обнимая ее, совсем трепетно и робко, словно оберегая. В горле стоит ком, так хочется плакать, так хорошо, хорошо… Чун Юню правда нужно уходить. Больше всего на свете он мечтал бы остаться рядом с Син Цю, сейчас беззащитным и тихим, наблюдать за каждым вздохом сна и обнимать бесконечно. Но так не должно быть. Так не должно быть. Он не заслужил его нежности, он не заслужил ни одного бинта для своей вспоротой насквозь судьбы, не заслужил темных лунных прикосновений, он не заслужил. Нельзя оставаться, нельзя ловить такие редкие домашние вспышки счастья и огня дребезжащих фитилей. Он не сделал ничего, чтобы заслужить свое спасение и такую распахнутую внимательность. Он не имеет права на это лечение. Он достоин получить по одной стреле в каждый сантиметр кожи за каждую минуту нахождения здесь, достоин своей боли и крови, но не Син Цю, только не его. Поэтому он уйдет, обязательно уйдет, только совсем чуть-чуть еще побудет здесь, в мирной сонной радости своих самых заоблачных грез. "Пожалуйста, только не уходи", — Син Цю хватается за сокровенные рисунки на спине, за щекочущие щеки воздушные волосы, просто цепляясь и оборачиваясь вокруг получше пледа. Он ужасно боится засыпать, он боится, что Чун Юнь распадется на созвездия рядом с луной и пропадет, скрываясь в морозном сумраке, словно чужая занебесная фантазия. Син Цю готов сам не спать днями и ночами, делать хоть сто шоколадных кружек за час, сам вязать варежки и шарфы, только бы согреть и спрятать Чун Юня в их собственном крохотном пламени покоя. Он ведь еще больше заболеет, там совсем холодно. Там нещадные ветра и беды, там мерзнет и плачет душа. "Пожалуйста, не уходи". "Пожалуйста, не дай мне остаться". (18) Но Син Цю все равно просыпается от странного шума кругом, не чувствуя больше привычных объятий, и резко садится на кровати, осматриваясь. Чун Юнь стоит у стола в своей одежде, снова разглядывая бесчисленные записки и беспорядочные пометки, отстраненно и немного грустно улыбаясь. Син Цю перестает дышать, настолько Чун Юнь прекрасен в меланхоличной ранней заре, в тоскливо элегичном оседании пепла бледно-голубого восхода на его ресницах-снежинках, какие только переносить в возвышенные строки. Син Цю думает, что если бы Чун Юнь стал временем суток, это был бы рассвет, наступающий даже после самых темных ночей, но в то же время уносящий весь сумеречный уют в новые дни, порою не стоящие того, чтобы даже отвесить шторы, рассвет холодный и свежий. Через пару секунд Чун Юнь, замечая озадаченного Син Цю, подходит ближе и опускается на постель, заглядывая в лицо и блекло произнеся: — Син Цю, мне надо уходить. — Почему? — Син Цю поджимает губы, нос страшно щипет, все золото мгновенно потухло в обиде и горечи, а голос только себя выдает. — Юнь-Юнь, почему? Чун Юнь только сводит брови в нескрываемом сожалении: — Ты знаешь. Ты ведь знаешь, почему я не могу иначе. — Я не понимаю! — Син Цю неожиданно повышает тон, хватая Чун Юня за руку. Он не злится на него, вовсе нет, он просто чувствует самое настоящее неподдельное бессилие. — Почему ты не можешь остаться со мной? Юнь-Юнь, пожалуйста? — он тут же стихает, сменяя крик на мольбу вперемешку с пока сдавленными возле трахеи слезами. — Я что-то не так сделал? Я знаю, это я так плохо готовлю, может тебе что-то не понравилось? Мы можем делать, что тебе захочется, что угодно! Я не могу тебя отпустить, тебе будет плохо, ты вообще болеешь! Юнь-Юнь, мой дорогой, что мне сделать, чтобы ты не уходил? Что мне сделать? — Син Цю совсем сдается, уходя в безысходный быстрый шепот и болезненно жмурясь. Чун Юнь долго молчит, опуская взгляд в пол, а потом сжимает ладонь Син Цю еще сильнее, обращая его взор на себя с жестоким стальным холодом. — Син Цю, а ты бы простил меня? — Ч-что? — Син Цю непонимающе хмурится, удивляясь таким необычным твердым нотам. — Ты бы простил меня, если бы на их месте оказался твой брат, твой отец, — Чун Юнь делает паузу, из-под век сверкая каким-то пугающим вызовом, — твоя мама? — Я… — Син Цю запинается, с ужасом наблюдая за тем, как Чун Юнь, чуть выждав, обреченно поднимается. — Видишь, Син Цю, о каком оправдании для себя может идти речь, о каком освобождении, если даже ты никогда мне этого не забудешь и не простишь? — Чун Юнь печально усмехается. — Но ты мне этого и не должен. Ты итак делаешь слишком много, слишком много, чтобы я мог это заслужить. Я лишь хочу, чтобы ты меня понял, — Чун Юнь смотрит без осуждения и обиды, он и правда даже не надеется на прощение, он никогда о нем не попросит. Тем более, у такого же возвышенного идеалиста Син Цю. — Тогда объясни мне. Я хочу понять. Расскажи мне, что ты чувствуешь. Что ты чувствуешь там, что чувствуешь в целом. Расскажи мне, пожалуйста, — Син Цю, намеренно успокаивается, понимая, что никакие уговоры не помогут, лишь желая услышать все от Чун Юня, и это не может остаться без благодарной его оценки. — Что я чувствую… Этот вопрос начинает меня напрягать, знаешь, — Чун Юнь отгоняет мысли, качая головой. Конечно, ему очень не хочется нагружать Син Цю этим, но так он хотя бы не будет к этому возвращаться. — С того момента мой спектр эмоций крайне скуден, в большинстве своем я чувствую…ничего. Ни радости, ни грусти. Не знаю, будто мир сместился, оставляя меня с пустотой между собственных серых слоев. Ни живой, ни мертвый, никакой. А там… очень многое напоминает мне о них, и лишь это пробивает брешь, чуть расширяя диапазон, но боли все равно нет, да и в любом случае, я стараюсь… Ох, я стараюсь думать только о тебе. По-другому мне это не выдержать. Я немного схожу с ума. В целом я ощущаю свое тело и разум исключительно рядом с тобой, как будто, понимаешь, выражаясь твоими метафорами, зимой весеннее солнце пробуждает спящие цветы. Меня не волнует ничего, пока это не касается тебя. И в целом ты единственная причина, почему я еще здесь. Это никак не должно тебя обременять, это моя ответственность и мой выбор, это не влияет на твою свободу, ты никому не принадлежишь. Но ты спросил меня, что я чувствую, думаю, если и чувствую, то только тебя, — Чун Юнь говорил это беспрерывно, не переводя взгляда с пола, а как только обернулся, заметил, что Син Цю уже давно не прячет слезы, и они, словно стеклянные бусинки, собираются глянцевым жемчугом на его щеках. — Ну что ты, Син Цю, хороший, не нужно, не нужно плакать, не волнуйся об этом, — Чун Юнь, хмурясь от жалости, большими пальцами бережно собирает слезинки, трепетно оглаживая скулы. Ему совсем нелегко произносить такое вслух, искренне и рискованно обнажаться нараспашку, совершенно для него несвойственно, хотя для одного другого болтуна обычное дело, но это необходимо, только чтобы Син Цю и не подумал переживать. — Все в порядке, когда я с тобой. Я так благодарен тебе за то, что ты есть, за то, что ты возвращаешь мне жизнь, хотя и не должен, хотя я этого и не достоин. Пожалуйста, не печалься из-за меня, мне от этого совсем не легче. Ты ведь и есть моя радость, поэтому даже не смей грустить, по крайней мере не по мою душу, хорошо? — Юнь-Юнь, замолчи, ради твоего же блага. Ты договоришься, и привяжу тебя к ножке стола, — Син Цю растерянно закрыл лицо руками, это какой-то ужас. Как теперь дать ему уйти? — Лучше скажи, как обычно, что я тебе просто надоел, а то мне не вынести твоих речей. — Раз в год можно тебя и пощадить, приврать немножко, — Чун Юнь только довольствовался непривычно смущенным Син Цю. — Ненавижу тебя… Думаешь, есть такая вселенная, где ты свободен и счастлив, где этого всего никогда не случалось, где тебе не приходится платить кровью до конца своих дней? Хоть где-нибудь? — Син Цю не хочет притворяться, будто это все лишь шутки. Вообще-то, он серьезен и метафоричен. — Я не знаю, Син Цю, но если там нет тебя, то она меня не интересует. Если это цена за возможность даже иногда быть рядом с тобой, даже если только на один вечер и одно какао, то я готов ее заплатить. В каждой вселенной, — Чун Юнь заправляет за ухо синюю легкую прядку, на что Син Цю только поддается, прикрывая глаза. — Отпустишь меня? — Чего это ты меня задабриваешь? Только потому, что тебе понравилось какао, дурак неблагодарный, — Син Цю не может больше злиться, слыша негромкое хихиканье Чун Юня. Чун Юнь позже встает, уверенно двигаясь к двери, и Син Цю идет следом за ним. — Я могу что-то сделать для тебя? — Син Цю за плечо останавливает друга, уже схватившегося за ручку. — Просто пообещай, что дождешься, — кажется, это снова давит куда не надо, и Син Цю опять поджимает губы, кивая. Он сегодня как-то слишком много плачет. Чун Юнь, замечая неудовлетворенную реакцию и цокая, наклоняется вперед, легонько прижимаясь губами ко лбу Син Цю, прямо как он до этого, проверяя температуру. — Видишь, не заразил, — Чун Юнь, прытко щелкая Син Цю по носу, все же уходит за дверь, оставляя его наедине. Син Цю сразу закрывает рот, тихо хныкая и уже не пытаясь поймать быстрые капли. Он только подбегает к окну, наблюдая за удаляющейся светлой фигурой, и похоже на то, как будто кто-то щипцами прокручивает грудь, так жестоко щемит сердце. Ничего, ему еще целый день мучаться. Син Цю оглядывается на стол, цепляясь за заметку, на которой он не помнит, чтобы сейчас появлялось что-то новое, еще и адекватным почерком, хотя сейчас только ей бы и выразил свои чувства. "Морозная вьюга, мой мальчик-метель экстракт унисона холодных зарей, зачем ты меня нарезаешь на стужи, сознанье греха своего обездушив? Зачем, уходя, разбредаешься пеплом, бросая меня как смотрильщика склепа? Отчего боль терзаний не выдав во сне, ты молчишь и молчишь, бунтовщик панацей?" Написано так коряво, что только один человек мог бы разобрать. "Простишь меня, мой мальчик-мечта? Ведь только в объятия твои упадя, я дышу, я живой, я теплом обращаюсь. И вернусь хоть из ада, ты моя слабость". Теперь Син Цю плевать, если его кто-нибудь услышит, больше он не может сдерживаться. *** (19) Чун Юнь выдыхает, перед тем как осторожно открыть глаза, и тут же сбивается, оглядывая новый размытый пейзаж. Кажется, демон даже не дал ему передышки, сразу погружая в новую иллюзию. Весь горизонт расстилается волшебным океаном из синих орхидей (Чун Юнь усмехается, это иронично), едва не сливаясь с таким же глубоким и безграничным ночным небосводом, свободно украшенным звездным бисером, словно редким ожерельем. Вокруг слышно лишь странное сказочное мерцание, тихо играющее в созвучии с шелестом изящных лепестков. Туманная дымка окутывает мысленную картину, выдавая в этой чудесной фантазии очевидную запредельную выдумку. Цветочное поле рассекает кудрявая маленькая тропинка, с несложным намеком ведя попавших в иллюзию путников за собой. Чун Юнь прищурился, всматриваясь в конец дороги, замечая в приглушенном мраке знакомую фигуру. Надеясь, что это наконец последняя из всех на сегодня, он устало потер переносицу и неспеша двинулся вперед, иногда с восхищением откидывая голову назад и утопая в далеких высотах космоса. Что за дивное, сочиненное будто самим Син Цю место, такое же утопически небывалое, как старинная баллада о временных скитаниях. Через пару мгновений он оказался у обрыва, где кончались длинные ряды орхидей и начиналась зеркальная бездна, словно вторые небеса, впитавшая все их очертания. Он немного постоял так, подставляясь под нежные волны искусственного бриза, но все же потом опустил глаза вправо, обращая внимания на фигуру рядом с ним. Это был уже нынешний, высокий и взрослый Син Цю, который совсем не по-взрослому отрешенно болтал ногами, сидя на краю и разглядывая таинственную пустоту впереди. Из верха у него была лишь его легкая воздушная рубашка с роскошными рюшами без строгого узкого плаща, что сильно расслабляло его задумчивый образ. Он так хорошо подходил под эту удивительную расплывчатую сказку, будто бы все здесь было создано для его украшения. Син Цю и сам никогда не походил на реального человека для Чун Юня, словно гость с других загадочных планет, хрустальный юноша. Нынешний он обескураживал галантной стройной изысканностью, чуть надменный, гордый и вызывающий, в то же время без конца раздумывающий, идеалистичный рыцарь, с отточенными манерами и стойками. Чун Юнь просто упивался этой недостижимой красотой, которой можно наслаждаться лишь со стороны, словно элегантным шедевром живописи. В золотых глазах поблескивали крохотными огоньками бесчисленные созвездия, обрамляя яркую радужку мечтательными узорами. А темные волосы синевой так напоминали сам космос, что казалось, в уложенных локонах вот-вот запутаются огнем быстрые кометы. Это все так похоже на невероятные мифические сны. Чун Юнь горько улыбнулся. Волшебное создание, самое прекрасное на свете. Даже его призрачное подобие, что никогда не дотянется до оригинала, уже закручивало сердце в хаотичный круговорот, но надо было ждать очередного укола. — Юнь-Юнь, ты не посидишь со мной? — отстраненно произнес Син Цю, пока еще не оглядываясь на Чун Юня, на что тот без слов опустился рядом, подпирая колено руками. — Все вокруг напоминает мне о нас. — Почему? — Чун Юнь снова завороженно огляделся, наклоняя голову. — Понимаешь, связь, сплетающую наши души, человеческое сознание даже не способно осмыслить и представить, — голос Син Цю звучал потусторонне и сумрачно, пока он сам чертил руками что-то незримое перед собой. — Я мог бы сравнивать ее только с масштабами такой же космической бесконечности, где она, возможно, петляет меж этих созвездий, свободно парит, рассекая небеса, хватаясь за такие же вольные осколки метеоритов, и блуждает в темных лабиринтах черных дыр. Мы лишь физическое воплощение этой необъятной, невообразимой и нескончаемой нити, созданные, чтобы стать ее зеркалом в виде живого сердца из плоти и мышц, — Чун Юнь только вдохновенно слушал, уже знакомый с этими возвышенными сравнениями, очень характерными для возмужавшего Син Цю. — И я знаю, что наше с тобой единство существует отдельно от рамок времени, пространства и даже мысли, в каждой мимолётной слезе, случайно пробегающей в блеске закатов или рассветов, что мы разделяем на двоих, и в каждом крохотном оттенке улыбки, всю палитру которой мы уже знаем наизусть, но в этот же миг и нигде на свете, вездесущее и чудесное. Чун Юнь пораженно приподнял одну бровь. Эта иллюзия, все так же беззаботно озиравшаяся, уж слишком походила на его Син Цю, ведь он помнит, что тот и говорил ему абсолютно то же самое в один вечер. — Это так на тебя похоже. — Ты согласен со мной? — Больше, чем ты думаешь. — Чун Юнь опять же не видел особого смысла в диалоге с ненастоящим Син Цю, но он будто бы придавал ему смелости своей явной фантастичностью, разрешая говорить то, что в их настоящем не должно быть услышано. (20) — Но ты ведь не расскажешь мне, что чувствуешь, правда? — Син Цю поджал губы. — Пожалуй, тебе лучше не знать. Может, ты еще не дорос, — Чун Юнь грустно улыбнулся, а Син Цю понимающе хмыкнул. — Даже не представляю, как ты живешь, неся в себе такую тяжесть. Прости меня. — Я только рад, что ты свободен. И здесь нет твоей вины, прекрати, это моя проблема. — Чун Юнь отмахнулся. — Мне стоит извиниться за то, что даже со мной ты не обрел себя, да? — Син Цю наконец обернулся, встречаясь взглядом с Чун Юнем. Чун Юнь не предвидел неожиданной досады в его глазах, поэтому лишь вопросительно кивнул, призывая продолжить. — Это же я виноват в том, что ни в одной из вариаций своей души ты никогда не обретешь покой? И Чун Юнь понял, он понял. Это очевидно. Его природную сущность он бы предпочел вырвать с корнем, ведь считал себя бесконтрольным жестоким чудовищем. Его холодного и вынужденно закрытого для остальных тоже никак нельзя было назвать настоящим. А самое близкое воплощение, что смелело рядом с Син Цю, точно так же складывалось из осколочной отчаянной любви, что наполнила этот навечно пустой и разбитый сосуд хоть какой-то больной надеждой, но вряд ли искренним собой. Он был прав. Ни в одной из своих версий Чун Юнь не отыскал счастья, и наверняка не встретит его никогда. Его "Я" сплетено из страдания в каждом из смыслов, если оно вообще существует. Его тело — оболочка для внутренней кровоточащей муки, будто бы для другого он предназначен и не был. Чун Юнь приложил руку к груди, слушая волнительное сердцебиение под ребрами, что выбирало, понятно, только минор и только меланхоличные ритмы, что словно и не принадлежало ему, полностью отдаваясь горькому трауру, как всегда. — Это, кхм, неприятно осознавать, знаешь… — Чун Юнь нахмурился, отворачиваясь. — Но если выбирать, то ты в любом случае неплохая часть меня. — А ты разве можешь выбирать? Мне кажется, ни одна из них не была твоим решением. Ровно как и ни одна из них не является тобой. — Чун Юню стало неуютно от такой проницательности и крайне ранящих слов. — Какой острый язык. Зачем я здесь тогда? — Это грустно, Юнь-Юнь, похоже, ты пришел только за правдой, — Син Цю поднялся, протягивая Чун Юню руку. — Давай я тебе что-то покажу. Тот с сомнением откликнулся и встал рядом. Син Цю бросил на него быстрый взгляд и приложил ладонь к груди Чун Юня слева. — Что ты чувствуешь? — Чун Юнь вздрогнул от вопроса. Да сколько ж можно это спрашивать… — А что должен? Ниче-, — он запнулся на полуслове, наконец осознавая. Какая-то неизведанная всеобъемлющая легкость вдруг захлестнула Чун Юня таким разливистым градом, что все его тело с ног до головы пронизывали облегченные мириады мурашек, будто бы что-то неописуемо вязкое, тяжелое и невидимое, словно болезнь, наконец оставило его, сменяя кровь на чистую, не знающую о его бедах жидкость без плотности. И, глядя на наблюдавшего за ним Син Цю, он не почувствовал за собой тянущего груза, словно излечился за миг от своих недосягаемых грез. Чун Юнь мог поклясться, что взлетел бы прямо сейчас к другим звездам, оставляя наконец звезды янтаря, настолько воздушное освобождение сейчас стерло всякие границы его прошлой любви. Это было восхитительно необычно, и восхитительно недействительно. — Что ты со мной сделал? — Чун Юнь неверяще накрыл своей ладонью руку Син Цю, все еще лежащую на сердце. — Стало легче, правда? — Син Цю резко схватил лицо Чун Юня и наклонил к себе. — Но это пока ты не поймешь, что без меня ничего не представляешь. Это пустота, — Теперь в этих глазах кружились не планеты, а уверенность и пренебрежение. Чун Юнь только ухмыльнулся, хитро приопустив белые ресницы: — Ну давай, продолжай. Сделаем вид, что я этого не знал. — Каково тебе будет возвращаться обратно с таким опытом? Понимая, что и с ним, и без него — ты в любом случае уродлив, — "Син Цю" улыбнулся во все зубы, уже даже забывая о своей роли. — Наверное, такова моя судьба. Ты за этим знанием меня сюда притащил? — И кого ты будешь за такую судьбу ненавидеть? Его? — Видимо, пока я это не скажу, ты и не отстанешь, — Чун Юнь закатил глаза. Если призрак никак не успокаивается, то пускай, говорим честно, — Я ненавижу, презираю всем своим нутром только одного человека. Ужас, ну просто тошнит, — Чун Юнь грубо схватил демона за плечи, мысленно заранее извиняясь перед настоящим Син Цю. — Что ты хотел услышать? Конечно, я чувствую только это, думал, по мне легко сказать. Но нет времени тебе это расписывать, потому что мой дорогой глупый друг сейчас черт знает где, по твоей вине, кстати. Если я тебя чем-то так зацепил, убьешь меня попозже, зачем тебе сдались злодейские беседы? Правда, я и так все знаю. Давай двигаться дальше, что у тебя по плану… — Чун Юнь уже смертельно устал, его в очередной пропустили по одному и ту же кругу однотипных событий, что и так идут чередом в голове каждый день. Не сказать, что время лечит. Чун Юнь наконец отодвинулся, прикрывая веки, еще немного наслаждаясь своей последней внутренней свободой. Да, ему и вправду за всю жизнь больше никогда не будет так легко. Но несмотря ни на что, разумеется, его любовь — самое чистое и сокровенное, чем он только может гордиться, намного выше и лучше его самого. И единственное, зачем он сейчас снова открывает глаза, возвращаясь обратно. — Не так быстро. *** (21) — Скажи это. Чун Юнь, очнувшись, никого не видит перед собой, ощущая лишь зловещую ауру вокруг и все те же кандалы. — Скажи это. Незримый поток духовной силы двигается к нему, оплетаясь вокруг шеи. — Скажи это. Он молчит, и за это аура становится новой цепью, запутываясь возле кадыка улавливающим захватом. — Скажи это. Цепи натягиваются, сдавливая ноги и руку, блокируя глотку до хрипа. И Чун Юнь оглядывается вокруг, видя те самые три версии Син Цю, приложившиеся к горлу и бездумно душащие его. — Скажи это. В каждый период своей жизни он приносит Син Цю только страдания, в каждый период жизни он сам тащит свое жалкое бремя, бремя убийцы, бремя мучителя и бремя несчастного влюбленного. И в каждый период жизни он испытывает одно и то же. Что тут непонятного? — Скажи это еще раз. — Я ненавижу себя. Цепи наконец распускаются, и Чун Юнь прокашливается, сразу вставая на ноги и выходя из комнаты, откровенно пошатываясь. Да уж, как будто это открытие. Как будто он это не запомнил за все 17 лет. Он обязательно займется самоистязаниями попозже, но сейчас его волнует только одно. — Юнь-Юнь, ты здесь? — Син Цю выглядывает из-за угла, и Чун Юнь облегченно выдыхает. Гора с плеч. Чун Юнь подбегает, торопливо ощупывая Син Цю, на что тот только растерянно поднимает брови. — Ты живой? Ты настоящий? — К твоему сожалению. Что у тебя тут случилось? — Син Цю останавливает руки Чун Юня, заглядывая в лицо. — Призрак показал мне твои самые сокровенные мечты, — Нельзя, чтобы он что-то заметил. Чун Юнь ехидно прищурился, продолжая с актерским придыханием: — Ты только и думаешь о том, чтобы поцеловать меня под светом луны, как было предначертано судьбой… Смутить Син Цю удается ну крайне редко, он никогда не был падок на такие шутки. Но сейчас почему-то румянец жжет щеки, а сам Син Цю сдает позиции, только обиженно толкая Чун Юня, услышав его ликующий смех, через пару секунд возвращаясь в привычную отместку. — Да? Как он узнал? Вот незадача… я хотел устроить тебе сюрприз. — К счастью, я смогу предотвратить для себя такую участь. Спасибо нашему духу, — Чун Юнь подмигивает, обходя Син Цю и двигаясь дальше. — Пошли, по дороге расскажешь, что видел ты. Нет, так не пойдет, Син Цю далеко не такой глупый, каким сейчас Чун Юнь хочет его считать. Он видит каждую скрытый блик мимики, видит мельчайшую дрожь и очевидное избегание. Что-то точно здесь нечисто. — Он снова тебе напомнил? Чун Юнь отрывисто приостанавливается, спустя пару секунд поворачивая голову к Син Цю. — Я слышал твои слова. Мои чувства полностью противоположны, Юнь-Юнь. Я восхищаюсь силой, что изнывает и обливается болью внутри тебя. Я знаю, как ты ненавидишь эту часть себя, любую часть себя. Не в моей власти стереть твое прошлое, но я всегда буду стараться придать смысл твоему настоящему. Навечно приопущенные в вековой тоске веки, бледное-бледное, белоснежное тело, сильное, но с выпирающими костями и повсюду сквозящее одного мастера шрамами, замазанными облегающей черной тканью водолазки с вырезами, ярко выделяющими пару из всех разбросанных по коже ран. Рассыпающиеся зимними хлопьями неброские веснушки на плечах и утомленном лице, небесно-голубого хлопка волосы, почти прозрачные, как и северные ресницы. И глаза… Глаза млечного пути, неутешные в вечном плаче, заключившие во льде выточенный холодом сплин, укрытые настом и каждым одиноким декабрем. Глаза-фокусники, прячущие печали, словно серебристых голубей, никогда не давая боли вытечь наружу, как закупоренный океан безликих слез. Син Цю знает, Чун Юнь никогда ему не пожалуется, играя до самого конца. И этот образ агнца, молчаливого праведного страдальца, всегда ему кое-что напоминает. Син Цю подходит со спины, обвивая талию Чун Юня руками, мягко прижимаясь к нему головой. Как хочет, ему необязательно все рассказывать. Син Цю и так все поймет. "Тогда ты… ангел".