Поворот из теней

— Ты любишь меня? Ева отвечает не сразу. Она переворачивается на другой бок и смотрит на время. 2:14 ночи, Иисус Христос Всемогущий. У неё достаточно вариантов ответа, которые сразу же напрашиваются пойти в ход. Её первая естественная реакция — быть сукой, но сейчас глубокая ночь, и последствия, пожалуй, того не стоят. — Да, — сонно произносит она. И ждёт ответа, но его нет. Ева только чувствует, как Вилланель нависает над ней, обдавая шею горячим дыханием, поэтому лениво протягивает руку и включает прикроватную лампу. Девушка смотрит ей прямо в глаза. Это зрелище напугало бы до смерти большинство людей, но Ева — далеко не большинство. Она дважды моргает и пялится в ответ. — Ты же знаешь, что это жутко, когда ты так делаешь, верно? — Но ты, кажется, не возражаешь. Ева не спорит. — Ещё какие-нибудь лирические вопросы беспокоят тебя в 2:15 ночи или я спать дальше? Вилланель проворно выпрямляется в постели. — Я просто хочу знать. Ты действительно любишь меня? Больше, чем что-либо другое или кого-либо другого? — Да. Больше, чем что-либо, кого-либо, где бы то ни было и... что бы ещё там ни было. Это признание, похоже, не удовлетворило Вилланель так, как она ожидала. — Тогда почему мы не можем завести ребёнка? Блядство. Вот и она — кость. Всё-таки Вилланель её спрятала. Ева даже не может притвориться, что удивлена: она прекрасно знала, что это произойдет. — Вилланель, мы уже обсуждали. Я не хочу ребенка. Я ценю, что ты пытаешься помочь мне получить, как тебе кажется, желаемое, или, ну… Что бы ты там ни думала, что делаешь прямо сейчас, но я этого не хочу. Вилланель снова пристально и странно смотрит на неё. Она прикусывает губу. «О, чёрт», вспыхивает у Евы в голове как раз перед тем, как девушка решается сказать. — Я хочу, — шепчет она настолько тихо, что Ева почти может представить, как будто ей это померещилось. Но она знает, что это не так. Мягкий свет лампы подчёркивает настораживающий блеск глаз. Ева понимает – это один из тех моментов, которые определят всю дальнейшую жизнь. Даже решительнее, чем подавляющее большинство из них. К тому же, когда Вилланель становится такой эмоциональной, теперь она в курсе, действовать очень нежно – единственный правильный выход. — Малышка, — мурлычет она, притягивая Вилланель к себе и прижимая её голову к своей груди. В какой-то момент Ева обнаружила, что поглаживание волос успокаивает девушку, если она впадает в меланхолию. Это случается редко, более того, никогда в придачу не выносилась настолько сложная просьба. Однако, пускай Ева сама в полном замешательстве, она как минимум знает, что будет наблюдать куда более серьёзные последствия, если не обратит внимание на очевидную проблему прямо сейчас. — Ты можешь сказать мне почему? — шепчет Ева на ухо. На мгновение ей даже кажется, что девушка заснула. — Потому что это ты, — шепчет Вилланель в ответ. Ева не подталкивает, вообще ничего не говорит, потому что понимает: ей нужно время, чтобы сформулировать ответ получше. Первая реакция Вилланель часто бывает не самой подходящей. — Потому что… — начинает она и делает паузу, словно для храбрости. — Это было бы частью тебя. Внутри меня. Как у парочки с почкой, но не так отвратительно. Она медленно вздыхает. — Я спросила доктора. У тебя всё еще есть жизнеспособные яйцеклетки. Не так много, но есть. Еву будто шарахают по голове. Во-первых, она почти уверена, что это серьёзное нарушение клятвы Гиппократа, но едва ли Вилланель в принципе знает о её существовании или придаёт ей хоть какое-то значение. Гораздо больше шокирует то, что у Евы действительно есть жизнеспособные яйцеклетки. Из которых может получиться человек! Честно говоря, это кажется одновременно нереальным и многообещающим. Она понятия не имеет, что и думать. Вилланель воспринимает молчание Евы как призыв продолжить. — Сначала я прикинула, что мы могли бы использовать сперму моего брата, но… Ева быстро садится в постели. — Какого хрена? Фу. Нет! — Именно. Тогда он может стать таким же, как я. Было бы погано. Блять. Она не это имела в виду. — Ничего не… Я хотела сказать: твой брат считает тебя мёртвой. Не уверена, что он бы никому не сообщил, раз ты подняла на воздух почти всю его семью. — Хорошее замечание, — признаёт Вилланель. — Но ещё ребёнок может получиться психопатом. Ева охает. — Это не то, что я подразумевала! Ты не психопатка. Ты определённо ненормальная, но кто, чёрт возьми, нормальный? Я почти уверена, что если бы тот или иной взял этого мифического ребёнка, которого мы с твоим братом создали, — она заметно съёживается. — И действительно воспитал его как следует, всё получилось бы просто замечательно. — Я знаю, что это плохая идея. Итак, я провела кое-какие исследования. Хочу подобрать хороший материал: здорового, умного, поразительно красивого, но в то же время обладающего моими чертами. Это длинный список, понимаешь? А что, если они лгут? Меня это не устраивает. Мне бы не хотелось, чтобы наш ребенок был от наркоши или, ещё хуже, от тупицы. А что, если он вообще не будет на меня похож? Я бы не смогла с этим справиться. Ева внимательно слушает, и когда она уверена, что Вилланель закончила свою презентацию, достаёт из архивов мозга базовые воспоминания об уроках биологии в средней школе. — Послушай, даже если бы всё это было возможно, даже если мы бы нашли идеального донора, даже если бы я согласилась на это в первую очередь, — добавляет она как необходимое предостережение, потому что, безусловно, ни на что пока не соглашалась. — Мои гены, во всяком случае, эстетически, доминируют. Над твоими генами, над генами твоих братьев или любого другого европеоида, который похож на тебя. Ребёнок, скорее всего, на меня будет похож больше. Тёмные волосы, тёмные глаза. Это генетика. Вилланель вскакивает, хватает свой телефон и забивает в поисковике запрос: метисы. Её улыбка настолько широкая, что Ева не уверена, стоит ли влепить ей отрезвляющую пощёчину. — Посмотри на них, Ева! Ева замечает манию по мере её возникновения. Она уже видела это раньше. Стараясь забыть, что сейчас середина ночи, женщина берёт телефон. Малыши действительно очаровательные – тут она не может не уступить Вилланель и улыбается. — Они милые, — спокойно комментирует она. — Они похожи на тебя! — восклицает Вилланель с совершенно избыточным восторгом для этого времени. — Вроде того, — снова соглашается Ева. — Но ты не ответила на мой первоначальный вопрос. Почему? Точно ведь не потому, что они милые. На свете много милых вещей, но мы не собираем их все. — Ты, — просто отвечает Вилланель. — Ты будешь жить дальше. Потому что ты этого заслуживаешь, Ева. Я хочу дать тебе это. Я хочу дать это себе, когда ты... Она замолкает. И да, думает Ева, я наконец-то добралась до сути дела. — Когда я умру? — заканчивает она за девушку. Вилланель осознаёт, что она сказала. — Я имею в виду… Однажды, Ева, просто в какой-нибудь очень далёкий день, но я окажусь одна. А это способ для нас обеих исполнить твоё желание. Создать твоё наследие, как и твоё продолжение для меня, пока я буду жива. Это так ёбнуто, что Ева чуть ли не смеётся. Она сдерживается, потому что это может сделать всё ещё более ёбнутым. И хотя Ева и Вилланель действительно иногда бывают любительницами некоторой ёбнутости, она не уверена, в какой точке ёбнутого спектра находится эта идея. Вилланель снова воспринимает молчание Евы как повод продолжить гнуть свою линию. — Я бы очень сильно её любила. Её, потому что я знаю, что у нас родится девочка, я не хочу мальчика. Она будет твоей, но моё тело даст ей жизнь, можешь себе представить? Это такая прекрасная вещь! Я буду создавать жизнь на этот раз, Ева. Для вас обоих. Женщина цепляется за ту часть аргумента, над которой всё еще имеет некоторый контроль. — У тебя нет возможности предсказать, будет ли это девочка или мальчик. Вилланель усмехается. — Ева, я русская. Ева пристально смотрит на неё и ждёт объяснений. Вилланель смотрит в ответ. Ева сдаётся первой. — Какое, бля, отношение это имеет к чему-либо? Вилланель улыбается так, как будто она только что выиграла невообразимо гигантскую яхту или что-то ещё столь же нелепое, что заставило бы её так улыбаться. — Ева, Ева, Ева! Самое непосредственное отношение. Итак, всё решено, у нас будет ребёнок. Я уже арендовала самолёт: мы должны быть в Анкоридже к завтрашнему вечеру. Подходящий список доноров готов, это было дорого, да и быстрая отправка в Анкоридж тоже обошлась недёшево. Ты даже не представляешь, как много всего я спланировала! Ева недоумённо упирается в девушку взглядом. — Ты сделала что?! Она старается дышать ровно, чувствуя, как к ней подкрадывается настоящая паническая атака. — Я ни на что не соглашалась. От слова совсем! Какого чёрта, Вилланель? Ты не можешь просто строить планы и спрашивать меня постфактум. Это не то, как работают отношения, — ей удаётся выровнять дыхание. — Особенно касательно планирования детей. Это живое существо, это целый человек. Ты реально знаешь хоть что-нибудь о младенцах, кроме того случая, когда ты похитила одного, и того, что ты, блять, загуглила? Глаза Вилланель затуманиваются. — Ты знаешь, что большинство детей – нелепые случайности? Люди беременеют и ничего не знают о детях, а потом растят их. Это безумие, подумать только, но так происходит. Просто везде, по всему миру, всё время. И они приспосабливаются. Вот, что такое воспитание детей. Это адаптация к новой обстановке и новой жизни. Ева знает, что она цитирует статью с какого-то сайта, и старается не раздражаться ещё сильнее, но просто не в состоянии себя остановить. — Ты не можешь самостоятельно принимать такое решение. Ты просто не имеешь права. Это очень серьёзно: огромное событие, меняющее жизнь. Больше никакого секса на первых попавшихся поверхностях. Боже, наверное, больше никакого секса в принципе в течение долгого периода времени. Твоё тело изменится, тебе придётся жить для другого человеческого существа, идти ради него на жертвы каждый божий день, снова и снова. Сначала всё ему, а потом уже себе. В любой ситуации! Вилланель сильно хмурится. — Вопреки тому, что ты думаешь, я уже это делаю. Ева на мгновение замолкает. — Ну, отбрось всё это в сторону, — наконец, удаётся сказать ей. — Ведь, если ребёнок появится здесь, я отойду на задний план. Она смеряет Вилланель жёстким взглядом. — И ты тоже.