Mi amor, mi amigo

— Воу, потише, старик, не хватало тебе сердечный приступ на рабочем месте схватить, — гогочет Рид, выставляя руки вперёд, — Сам-то уже не тот, что раньше, а? Издеваться над Андерсоном Рид просто обожает, и каждый раз играется с огнëм. Наверное, в этот раз он борщанул — не стоило поднимать архивы и находить ту древнюю фотографию Хэнка в растянутой ярко-розовой футболке с Крабсом — Андерсон на грани, и в его телодвижениях явно заметна обида. Обычно он старается скрыть настоящие чувства и по-своему, почти что беззлобно, подколоть в ответ, но в этот раз сдержаться не может — сжимает ладони в кулаки и едко цедит сквозь зубы: — Мне простительно, а вот тебе в твои-то годы быть едва способным угнаться за хромым ворюгой — нет. — Хромым он стал после того, как ты в бочину целился, а попал в ногу, — парирует Гэвин, — С точностью у тебя проблемы, Хэнк, и как ты ключом в замочную скважину до сих пор попадаешь? — Ты как из академии вообще выпустился, олух? Какая собака там учит палить в бочину? — он скептически щурится и чуть меняет тактику, — Нет, конечно, если тебе так хочется разбирательств по случаю убийства при задержании и последующей анальной кары от Фаулера, глок тебе в руки, Рид. Где там моё пиво? Мужчин словесный поединок распаляет, и хоть они становятся похожими на двух грызущихся цепных псов, во взглядах проскакивает шальная искра. — Тебя, такого же идиота, только постарше, видимо, таким же чудом не выпнули. Вон, до лейтенанта дослужился, извольте откланяться, сэр, — сплëвывая слова, осевшие в горле горькой слизью, Рид притворно наклоняется вперëд, не слишком сильно, но вполне заметно, — Ослиную мочу, которую ты в ящике стола хранишь, слишком просто изъять — у тебя же защиты на нëм никакой, даже ребëнок справится! Он продолжает провоцировать, вновь задевая личное пространство Хэнка — Гэвину до жути интересно узнать, во что в итоге может вылиться этот разговор на повышенных тонах — получит ли он кулаком в глаз, или высвободившееся напряжение явится к нему более вкусным образом. Хэнк, поднявшись с места, в два шага оказывается у стола напарника. Он угрожающе зависает над Ридом в неуютной близости от лица и медленно втягивает воздух носом: — Стащил, говнюк. Рид по-хозяйски присаживается на край стола и криво усмехается — старые шрамы на лице собираются мелкими заломами. — И что мне сделает пропитой старик, от которого даже пластиковый урод сбежал? — Не сбежал, а ушёл в свободное плавание, — фыркает Хэнк, — Не ожидал, конечно, что после поднятой жестянками бучи малец захочет сменить карьеру полицейского на работу мороженщика в ярко-синем фургончике, но это его выбор. Лизать всякое у него талант. Гэвин морщится от его слов, как от горьковато-приторного сиропа от кашля. Отвратительно. — Западаешь постоянно на каких-то пидарасов, старик. Или на лизунов, что так просто отказываются от рабочих обязанностей. Хотя, урод не ушёл в свободное плавание — он свинтил. Юмор понял, да? — Западаю на пидорасов? От пидораса слышу. — Ты пидарас, я пидарас, Фаулер, федералы его дери, тоже пидарас, — Гэвин понимает, что попал, влип по самое «не могу», и даже последующее перечисление не спасает ситуацию, — В зависимости от контекста, знаешь ли… Он решается отразить возможную атаку заранее. — А что, запал? Хэнк лишь смеряет Гэвина тяжёлым взглядом и поджимает губы, но и этого становится достаточно. — Речевой аппарат с мыслительной деятельностью не коннектится, или ты предпочитаешь действия? — бросает Рид, продолжая доводить напарника до белого каления. До точки невозврата остаётся совсем немного. Остаëтся целое «ничего». Хэнк кипит, срывается с цепи, упирается ладонями в стол по обе стороны от сидящей на нём задницы Гэвина: — Какие такие действия? — он хрипит, едва ли совладая с собой. Гэвину мало, он всё скалится, продолжая злить и провоцировать в привычной ему манере. — Любые, старик. Или ты замер, потому что суставы уже ни к чëрту, и не пошевелиться? Пальцы Андерсона сжимаются у Рида на загривке, обездвиживая и заставляя смотреть только в глаза. — Сучёнок… Столь же резко он притягивает его к себе, наконец ловя губами гаденькую ухмылочку. Трëхдневная щетина детектива покалывает треснувшие губы, и Андерсон рычит в поцелуй. Ощутив пальцы, крепко вцепившиеся в кожу, Гэвин только и может, что выдохнуть, почти что удовлетворенно, и сожмуриться до цветных пятен перед глазами. — Чëрт… Он единожды дëргается, из вредности желая удержать главенствующую позицию, но из-за разницы в росте и телосложении со стороны это выглядит, скорее, комичным. Хэнк зарывается пальцами в короткие тëмные волосы, льнëт ближе, углубляет поцелуй — тот горячий, влажный, но колючий. Рука с края стола по-хозяйски перемещается на худое бедро, и Рид рычит в поцелуй что-то отдалëнно похожее на «чëртов ублюдок». Изворачивается, нарочно задевая зубами чужие губы и, наощупь пошарившись ладонью, крепко сжимает кулак в районе паха напарника. Хэнк, не теряя хватки, отвечает укусом на укус, дëргается от наглого посягательства и в отместку роняет Гэвина спиной на его собственный рабочий стол, спихивая при этом какие-то документы, планшет и бумажный стаканчик из-под кофе. Рид не ожидает такой подставы — он цепляется пальцами за ряд пуговиц на пëстрой рубашке, утягивая Андерсона за собой. — Благодари судьбу, что я всегда допиваю до конца. Если бы хоть капля попала на отчëты, я… Он запинается, как только Хэнк наваливается сверху, но тот успевает удачно опереться на локоть, чтоб не раздавать новоиспечённого любовника окончательно. Непослушные седые пряди спадают на лицо, скрывают его со стороны. Андерсон усмехается. — Ты написал бы их все заново. Понял? — прикусывает за колючий подбородок, не терпя возражений. — Хер тебе, Андерсон — сам бы накосячил, сам бы и переделывал. Я не собираюсь снова сидеть ночи напролëт перед сраным экраном и переписывать их как угодно Фаулеру. Кипой моего авторства он подтереться может, а вот твои — новенький объект для насмешек, — запрокидывая голову, выдыхает Рид через зубы. В ответ на злобную тираду, половину которой Андерсон пропускает мимо ушей за ненадобностью, он весело поблëскивает глазами: — А вот и не угадал. Хер как раз тебе… — притираясь пахом меж разведëнных ног, хрипло выдыхает, — …Рид. — Ублюдок. Гэвин звучно выругивается и, резко сдвигая бёдра, ударяет ими по ногам напарника, словно не соглашаясь со сказанным, но, всë же, не может сдержать едва слышного, но, при этом, отчëтливого стона. — От ублюдка слышу. Игнорируя явно напускное несогласие, Хэнк вытягивает футболку из-под пояса джинс и, задрав еë до самого подбородка, довольно мажет взглядом по голому торсу, подëрнутому тëмными курчавыми волосками. — Что ж, у меня, в отличие от тебя, есть вкус. — Взглядом раздевать уже некуда, твои руки и без того прекрасно справляются, — втягивая живот, чтобы казаться чуть более симпатичным, чем есть на самом деле, Рид заинтересованно качает головой, — И какой же у тебя вкус, позволь поинтересоваться? Агрессивные выскочки, бесящие всех и каждого? Андерсон возится с ремнём, желая как можно скорее вытрясти Рида из одёжки, и на вопрос отвечает с улыбкой, но слегка задумчиво: — Скорее, молодые и упёртые юнцы, сносящие своими амбициями всё вокруг. Рид старается не выдавать смущения, но оно слишком явно, чтобы остаться незамеченным. — А я думал, ты просто старый извращенец с фетишем на мерзкий характер. И угораздило же тебя… Он разминает затëкшую от неудобной позы шею и, перемещая вес на локти, слегка приподнимает бëдра, помогая себя раздеть. Хэнк освобождает его от джинс и обуви, гладит горячими ладонями мощные бёдра, — в мешковатых джинсах они выглядят иллюзорно тонкими, — и ещё больше разводит их в стороны. — Из нас двоих извращенец тут только ты. И как тебя угораздило? — рвано выдыхает Хэнк, не в силах оторвать взгляда от красивого мужского тела. — Может, перестанешь уже пялиться, или ты впервые видишь голого мужика? Это называется «хер», Андерсон, и на него обычно посылают. От прикосновений по всему телу проносятся мурашки, и волосы на руках и ногах заметно приподнимаются. — Что, так не терпится самому на хере оказаться, Рид? Одной рукой Хэнк снова притягивает Гэвина к себе за загривок, целуя, второй же уверенно накрывает ощутимый бугорок, обтянутый нижним бельëм, и сжимает ладонь. — Как будто сам меня туда каждый день не посылаешь. Что ж, Андерсон, теперь ты на пороге исполнения мечты, как ощущения? Язвительность в голосе подрагивает, сменяется протяжным стоном. — Ощущения? — Хэнк наклоняется к самому уху, рычит, не сдерживая эмоций, — Ещё немного, и у меня яйца лопнут, вот такие ощущения. Он прижимается выпуклостью на брюках к бедру Гэвина, не прекращая немного грубой ласки, и бесстыдно трëтся — Рид протягивает ладонь к старым, чуть потëртым от времени брюкам, и ответно сжимает пальцы на паху. — Только не обкончайся, так и не начав. Хотя, эти штаны настолько плохи, что их не испортят ни дырки, ни грязь, ни даже свежая сперма. Ходил бы в магазины почаще… — Торжественно даю тебе добро после всего этого безобразия купить мне новые брюки. Ответное прикосновение кружит голову, до чëртовой темноты перед глазами. — Мгмх, блять, — только и может произнести Хэнк. Он прижимается лбом ко лбу и даëт себе полминутки, чтобы очухаться. — Поплохело уже? Таблеточку дать, или от старости лекарств не существует? — издевательски произносит Рид, наверняка, повторяясь в подколе который раз за день. Он разжимает пальцы и скользит ладонью вверх по животу, ещё прикрытому тканью рубашки. — Рид! Мы ещё даже не трахались, а ты уже заебал. Всё, хорош, — Хэнк принимается спешно избавлять Гэвина от остатков одежды, в остальном полностью игнорируя — замечания по поводу возраста уже порядком надоели. Рид, кивая, хмурится и стискивает зубы. Не хочет разговоров — он будет молчать, держаться до последнего. Расправившись с пряжкой ремня на брюках Хэнка, расстëгивает ширинку и, чуть сжимая член через тонкую ткань нижнего белья, почти сразу убирает руку. Гэвин ухмыляется, однако Хэнк, не обращая внимания на поддразнивания, бесцеремонно переворачивает его на живот, наваливается сверху и, прижимаясь губами к покрасневшему уху, выдыхает: — Признавайся, Казанова, где смазку на случай внезапного служебного романа хранишь? Рид недовольно цедит воздух через зубы — поверхность рабочего стола неприятно холодит голые грудь и живот, а ощущение того, что раздвинутые ноги и голые ягодицы не остаются без внимания, вгоняет в краску похуже подростковых фантазий. Молчание становится невозможным испытанием, и вся выдержка куда-то испаряется. Он всхлипывает, чувствуя чужое дыхание так близко — сдаëтся слишком быстро, на второй минуте, и так стыдно проигрывает в молчанку, даже как следует не начав. Рид старается огрызнуться в привычной манере, но голос скачет от возбуждения: — В твоей жопе, Андерсон. Хэнк звонко шлёпает напарника по голой ягодице — не время ёрничать, время делом заниматься. Получая в ответ тычок локтем под рёбра, отстраняется и, поморщившись, приходит к выводу, что проще уж подключить детективную чуйку и самому найти искомое. Сомнений в том, что смазка непременно находилась где-то поблизости, не было, потому как неряшливый Рид не дальше, чем на прошлой неделе выронил приметный флакончик из кипы дохрена важных, но так же кое-как хранившихся бумаг, что стало причиной очередных подтруниваний со стороны Андерсона, и поэтому Гэвс её заныкал, а, по своей лени, вряд ли далеко. Столешница сама собой отпадает — большая часть предметов уже была с неё скинута, поэтому самым очевидным вариантом оказывается верхний ящик стола, единственный запирающийся на ключ, при этом преспокойно себе торчащий прямо из замочной скважины. — А ну-ка… Ну и ну, какая удача. Стискивая зубы, Рид шипит от звонкого шлепка и оборачивается из-за подрагивающего то ли от прохлады, то ли напряжения плеча: — Мне что, оправдываться? «Храню на случай, если резко повысят до начальника, и придëтся ебать уже Фаулера» или «Я так работаю в допросных с особо несговорчивыми» — какой из вариантов тебя формально устраивает? — он криво улыбается, продолжая издëвку, — Между прочим, пиво из твоего ящика пропадает таким же образом, ключики прятать надо. Хэнк качает головой, наигранно возмущаясь: — Ладно пиво пиздишь, но смазку для Фаулера хранишь? А как же всё, что между нами было? Наставничество, работа в команде, подъёбки по поводу и без? И на допросах у тебя быть оттраханным — не худшая участь, я видел, как ты работаешь. Нет, меня эти варианты не устраивают. Мне уже начинать ревновать? Открыв флакончик, Хэнк выдавливает изрядное количество содержимого на ладонь, растирает между пальцами. Тару за ненадобностью отбрасывает куда-то к стаканчику из-под кофе, после чего вновь склоняется, влажно касается колечка мышц, шепчет на ухо: — Буду считать, что ты всё это время ждал меня и был во всеоружии. — Считай и это подъëбкой по поводу и без, Андерсон. Рид напряжëнно шипит, дергаясь, когда пальцы, смазанные прохладным гелем, касаются кожи и слегка надавливают на тугие мышцы, желая толкнуться внутрь. — Да ты в край охренел, Хэнк, если думаешь, что я ничем другим не занимаюсь, кроме как тебя весь день жду. На каком тренинге самооценку поднимал? Дыхание сбивается, и каждый вызванный стон начинает звучать по-иному: ниже и выше, звонче и хрипловатее. Тело желает ласки, а характер сознания предпринимает слабые попытки сопротивления. Сухие губы проговаривают что-то похожее на мольбу о поцелуе. — Тебе не кажется, Рид, что в этот раз подъёбка зашла слишком… — он толкается двумя пальцами в горячее нутро, — …далеко? Кусает за плечо, заглушая свой глухой рык — собственное же возбуждение не перестаëт напоминать о себе тягучей пульсацией внизу живота. — Ох, чёрт… Свободной рукой Хэнк наконец-то приспускает бельё и с низким гортанным стоном прижимается тяжёлым налитым членом к ягодице Гэвина, продолжая растягивать пальцами. На произнесённую почти в бреду просьбу о поцелуе весело хмыкает и снова ощутимо кусает за загривок. — Поцелуй? Думаешь, заслужил? Бёдра Гэвина непроизвольно сжимаются и дрожат от перенапряжения, и от ощущения заполненности, путь и всего лишь пальцами, хочется выть. Рид охает, когда болезненно ноющий член грубо проезжается головкой по краю стола и оказывается прижат к столешнице, когда Андерсон в очередной раз наваливается всем весом, кусая основание шеи. Гэвин кричит, когда узловатые пальцы, — до искр из глаз, — давят на простату, и утыкается лбом в собственную ладонь. — Да, чëрт тебя дери. — Ну, как скажешь, — шепчет Хэнк и с влажным хлюпающим звуком вынимает пальцы, снова переворачивая Гэвина на спину. С большим удовлетворением смотрит в осоловевшие от уймы ощущений глаза, оценивающе щурится: грудная клетка рвано вздымается, ресницы дрожат, а на щеках и плечах смущённо горит румянец. Свободной рукой Хэнк касается колючей щеки, надавливает большим пальцем на нижнюю губу. — Видел бы ты себя сейчас. Целует. В висках стучит горячая кровь, лëгкие жжëт, и Гэвин едва ли может поднять на Хэнка расфокусированный от перевозбуждения взгляд. Пятна от ламп пляшут перед глазами белыми рассеянными бликами. Он жадно впивается губами в губы Хэнка, ощутимо покусывая язык и вылизывая, но всё равно чëртовых ощущений слишком мало и хочется большего. Не обращая внимания на брошенную Хэнком фразу, Гэвин настойчиво скользит ладонями по ещё застëгнутой на все пуговицы, кроме верхней, рубашке. Наощупь разбираться с ненавистными плоскими пуговицами и мелкими петлями затруднительно, но отстраняться совершенно не хочется. Едва ли справившись, Рид откидывает полы рубашки в стороны и гладит ладонями округлый живот. Андерсону, видимо, это не слишком нравится — он прерывает поцелуй и отводит взгляд, устало вздыхая, ворчит себе под нос. — Ну вот обязательно было это делать? Снова переводит взгляд на Рида и хмурится, спрашивает, едва скрывая злую иронию по отношению к себе: — Красавец, не правда ли? Том Хиддлстон в свои лучшие годы, не иначе. Как такого не хотеть, верно, Рид? Заметно опешив от вопроса с явной претензией, Гэвин ладоней не убирает, а, напротив, продолжает ласкать, но теперь чуть мягче, осторожнее. — С хера ли я должен хотеть какого-то Хиддлстона, если трахаюсь с тобой, Хэнк? Он проводит кончиками пальцев от складки живота выше и чуть прихватывает курчавые, с проседью волосы на груди. Прикрыв веки, в нетерпении ведëт тазом. — Я лëг под тебя, и это уже охренеть как много значит. Ни в лучшие, ни в худшие годы другие того не добивались, имей в виду. Хэнку требуется несколько долгих секунд, чтобы осознать услышанное — тому изрядно мешает нетерпеливо притирающийся к стоящему колом члену зад Гэвина. Как только смысл сказанного, наконец, доходит до седой головы, чуть не приходится ловить готовую упасть на пол челюсть. — Хочешь сказать, что до меня ты ни с кем?.. Да ну, брешешь. Ты би-икона этого участка, не поверю, что у тебя это первый раз. — Не важно, кого я натягивал на свой член до этого, но меня ещё не натягивал никто, так понятнее? Рид чуть привстаëт на локтях, когда Хэнк нехотя начинает стягивать с себя рубашку. Пëстрая ткань падает в ноги, рискуя быть затоптанной подошвами обуви. — Ведëшь счëтчик моих партнëров, а? Обведи себя в списке красным карандашом, старик, сегодня твой день. — Раз уж ты допустил меня до самого сокровенного, сегодня и твой день тоже. Что сказать… — Хэнк закидывает ноги Гэвина себе на плечи и влажно мажет горячей головкой члена по покрытой волосками ложбинке меж ягодиц; руками помогая себе раскрыть Рида, прижимается ко входу, плавно толкается, скользя по обильному количеству смазки, — Прими мои поздравления. Шипя сквозь зубы от распирающей всë тело боли, Рид цепляется пальцами за крепкое предплечье, сжимая кожу до следов от коротко остриженных (или обгрызанных?) ногтей. — Чëрт. Даже с изрядным количеством смазки первые несколько секунд становится страшно даже вздохнуть, не то, что пошевелиться. Когда боль немного отступает, Гэвин приподнимает голову, желая уследить за процессом, но полному обзору мешает текущий смазкой член — хочется накрыть его ладонью, успокоить тяжесть в паху, но Хэнк, кажется, и не собирается этого делать, а лишь толкается вновь, но теперь уже на всю длину. Придерживая Гэвина за бёдра, он продолжает размашистые движения, то полностью толкаясь внутрь, то практически выходя из дрожащего под собой тела. Волосы размëтываются по плечам, голова кружится от ощущений: хриплые стоны и развратный вид Гэвина лишь подстёгивает возбуждение. Откидывая волосы назад, Хэнк облизывает пересохшие губы: дико хочется вновь поцеловать Рида. Чуть замедляясь, Хэнк даëт ему время подстроиться под свой ритм. Рид подмахивает бëдрами навстречу, насаживаясь и принимая чуть глубже, и сильнее сжимает руку. Боль сменяется ощущением приятной заполненности, и грудную клетку распирает от жара — дыхание сбивается, и глотать воздух становится всё труднее. Едва ли хватает сил дотронуться до себя свободной рукой: схватить член и двинуться вниз, размазывая чуть влажной от пота ладонью предъэякулят по всей длине. Гэвин жмурится, когда Хэнк вновь толкается во всю длину с гортанным рыком и, то ли случайно, то ли сам того желая, притирается животом к налитому члену, выбивая стон. — Хэнк… — всхлипывает Гэвин, поджимая губы — хочется ощутить партнëра каждой клеточкой тела. Дав Гэвину единожды небольшую передышку, Хэнк больше не останавливается ни на мгновение. Дрожащие от напряжения ноги соскальзывают с покатых плеч на поясницу, но так становится даже удобнее — Гэвин сам начинает прижиматься сильнее, насаживаться до конца. Стон вперемешку с именем чуть было не заставляет Хэнка кончить в тот же миг, но по счастью ему удаётся вовремя взять себя в руки. Чуть изменённая поза даëт возможность снова прильнуть губами к разгорячëнному телу, и на шее и ключицах Рида вновь расцветают яркие пятна засосов. — Гэвин… — оторваться от чужих губ становится совершенно невозможным. Рид и сам уже на грани — он сильнее сжимает член ладонью, не отпускает даже, когда Андерсон наваливается сверху, придавливая всем телом к столешнице и впивается в истерзанные губы. Всё тело горит и плавится, и по нервам, отдаваясь покалыванием в кончиках пальцев, бежит ток. Очередной толчок, слишком глубокий — «почти с яйцами, Хэнк, побереги себя» — пальцы на ногах непроизвольно поджимаются, и Рид прерывисто стонет в поцелуй. Волосы липнут к влажному от пота лбу, и от лица напротив становится ещё жарче. Вытягивая руку, Рид, наконец, делает то, чего так давно хотел — впивается ногтями в плечи Андерсона, чуть царапая. Тот стискивает зубы, цедит что-то похожее на «сучёнок», и сильнее сжимает пальцы на чужих ягодицах — точно останутся следы, попробуй-ка, Гэви, объясни их происхождение. На поцелуи уже не хватает самоконтроля, возможными становятся лишь прерывистое дыхание и всё менее ритмичные толчки — приближающаяся разрядка даëт о себе знать. Кровь пульсирует в висках, стоны пьянят похлеще алкоголя. Ещё пара движений, хриплый рык, и Андерсон обильно кончает на подрагивающий живот Рида — белëсые капли семени оседают на липкой от пота коже, на идущей от пупка дорожке тëмных волос. Тело Рида пронзает оргазменной судорогой, словно мощным разрядом — и от сбившегося под конец ритма, и от низкого рычания в чувствительное ухо, и от зрелища, открывшегося взору. Хитрый чëрт, старый фетишист. Густая жидкость брызгает крупными каплями на перепачканный спермой живот, заставляя, при том, вздрогнуть и Хэнка — Гэвин плавно крутит подушечкой указательного по спирали, смешивая обе жидкости, и растирает меж пальцев. Напоследок ему хочется бросить что-то с вызовом, но уставший мозг не желает генерировать привычных ему вещей. — Дышишь, Хэнк? Вот и дыши, дыхание тебе охренеть как понадобится, — произносит Рид, лениво лаская себя. Оперевшись руками о стол, Хэнк безуспешно пытается восстановить дыхание в течение ещё нескольких минут. Распалённое сексом тело постепенно приходит в норму, и по обнажённой исцарапанной спине бежит холодок, заставляя зябко повести плечами, так, что приходится наклониться за скинутой в порыве страсти рубашкой и повозиться с пуговицами, ругаясь себе под нос. Поправив брюки, Андерсон снова бесцеремонно лезет в верхний ящик стола Рида и, выуживая оттуда пачку бумажных салфеток, принимается бережно стирать с подтянутого тела следы совместного преступления. — Хранишь прямо на рабочем месте набор одинокого человека, Рид? И как тебя ещё не уволили с таким количеством компромата? Камеры не дремлют, — шëпот Хэнка греет не хуже печки. Поднимаясь, Гэвин усаживается на столе, всë не сдвигая ног, и ëжится от ощутимой прохлады — сквозняк лижет влажную от пота спину. Стоит одеться, чтобы не простыть — всë же, появляться больным на рабочем месте не то, что не комильфо, а в целом отвратительно. Мерзкое ощущение особенности, доставляли бег или многочасовые сидки в засаде с температурой и заложенным носом. Наконец, Гэвин находит в себе силы выдвинуть ящик стола — он шарится ладонью и, не глядя, вытягивает из пузатой упаковки влажную салфетку. Обтерев член и лобок с курчавыми тëмными волосками от остатков семени, сжимает салфетку в кулаке и, тут же ослабляя хватку, выпускает её на пол, почти что зеркаля действия Хэнка по поводу чистоты, но по-своему. Последнее слово обязано быть за ним. — Компромат в этом видят только доëбчивые деды вроде тебя — разве салфетки в ящике стола привлекут чьë-то внимание? Если камеры, по твоему мнению, такое великое изобретение для поимки копов-пидарасов в их нерабочее время, уверяю, уволят нас двоих. В ответ на наглую лыбу Хэнк лишь отмахивается и отходит к своему столу за оставленной на спинке кресла курткой. — И всё же, копам-пидорасам стоило бы подчистить за собой следы — натолкнуться в конце недели на ошарашенного Фаулера будет, конечно, весело, но недолго. Хэнк возвращается, чтобы притянуть Гэвина за загривок и звонко чмокнуть в лоб. — Я в архив, Гэви, скоро буду, не скучай, — на выходе он разворачивается и пристально смотрит Риду в глаза, оставляя, всё-таки, последнее слово именно за собой, — Да, кстати, не забудь убрать салфетки.