Вино такое терпкое, а пламя жаркое.

      Не успело сияние рассеяться, как Чуя уже стоял в защитной стойке. Быстро оглядевшись и оценив обстановку, он опустил руки. Опасности нет. Все спокойно. Вроде… Что-то все же беспокоило парня.       — Бля-я, — протяжно простонал Накахара, — да какого хуя…       Парень оглядел себя, ощупал голову, еще раз проскользил взглядом по комнате, в которой оказался.       — Я прибью его… медленно и крааайне мучительно, — все больше заводился он.       С виду обычная гостиная в стиле современного барокко. Ничего примечательного: низкая люстра-канделябр, несколько картин с классическими сюжетами, ковры, испещренные картушами, вычурная мягкая мебель то тут, то там, пара двустворчатых резных дверей. Только вот посреди этой бордово-золотой пошлой роскоши красного дерева стоял обнаженный по пояс, худой и очень злой юноша.       — Чуя. Подойди ко мне, — бархатный спокойный голос звучал из-за приоткрытой двери.       «Чертов Дазай! Все же заставил меня идти к нему. Милосердие, как же…», —пронеслось в голове рыжего. Немного поежившись, он поправил чокер, сделал пару глубоких вдохов и вошел в комнату, из которой доносился голос.       Осаму сидел в глубоком бордовом кресле, на столике рядом стояла початая бутылка Шато Петрус и два бокала. Накахара старался не смотреть по сторонам, потому что антураж слишком напоминал ему какое-то средневековое порно: большая кровать с паланкином и вульгарными золотыми кисточками, камин, глубокое кресло напротив, свечи в старинных подсвечниках — парень было смутился, но быстро расправил плечи, поднял голову и стрельнул яростным взглядом в своего партнера.       — Что за херня? Этот графоман поплатится! Ух, стоит мне только выбраться отсюда, я ему… — договорить рыжему уже не дали.       — Чуя, я не люблю повторять, подойди ко мне, — мужчина сощурил черные глаза, — не забывай, игра по твоим правилам закончилась. Мы оба знаем зачем и почему мы здесь. Присядь, сделай глоток вина, расслабься, — голос завораживал. Тихий, глубокий, с нотками бархатистой нежности. Ни привычной издевки, ни кривляний, только, прикрытая мягкой тканью заботы, сталь.       На ватных ногах Накахара подошел ближе к камину. Залюбовался на отблески живого огня в бордовом от вина хрустале. По телу разливалось такое забытое тепло. Помнит. Из приятной неги его выцепил все тот же голос.       — Присядь, — Чуя немного осмотрелся, а потом удивленно выгнул бровь, глядя на Дазая: второго кресла не было. Парень уж было решил беспардонно плюхнуться детективу на колени.       — Чуя, какая же короткая у тебя память. Сюда, — Осаму указал на пол перед собой. Лицо рыжего еще не успело скривиться в ехидной ухмылке, и ни одна колкость, которой он хотел осыпать этого наглого суицидника, не успела сформироваться в слова, как до его предплечья мягко дотронулись, — Чуя, давай не будем тратить наше время на препирательства. До рассвета его не так много, как хотелось бы, — рука на запястье парня сомкнулась сильнее, чем можно было ожидать, но слабее, чем могла. Накахара помнил. Худые длинные руки в бинтах — это руки убийцы, руки, что не раз взводили курок и побеждали в боях, даже в боях с ним. Эти руки не дрогнут, если их владелец захочет сломать Чуе запястье, — а тебе еще надо будет отдохнуть, — Не дрогнут, но никогда не переступят эту грань.       — Да что угодно, только дай мне уже вина, — Чуя с раздражением уселся на и правда мягкий ковер. «Хоть здесь не проебался, писака», — пронеслось в голове. Но планам зверской расправы помешала рука, которая мягко легла парню на затылок.       Вторая поднесла бокал к лицу. Дазай склонился над ним. Почти объятие. Огонь плясал в черных глазах мужчины, а черти впитывали каждое его движение, каждый его вздох и каждый взмах рыжих ресниц.       — Твое вино, — рука начала массировать парню голову, распустила хвост, играла с волосами, как будто вытягивая все раздражение, все напускное высокомерие, — Чуя, мы ведь правда давно не виделись, ты отвык от меня, — взгляд юноши на миг снова стал колким, — Тсс-с… — Накахара бы сказал что-то, взвился бы потоком неуемной энергии, но вино было таким терпким, а пламя таким жарким. Рука так приятно перебирала волосы, что он решил отложить это на потом. «Потом, я убью тебя, но потом», —проносилось в рыжей голове.       — Чуя, я ведь тоже немного отвык. Я скучал, — парень дернулся под ласкающей рукой, — помолчи пока. Нам не нужны сейчас твои остроты, мой милый, мой прекрасный Бог Огня. Я не буду тебя торопить. Тебе надо успокоиться, — тихий, спокойный и такой родной голос завораживал, его размеренный ритм вводил юношу почти в транс, — у нас есть время до рассвета, Чуя. Посмотри на огонь, — парень постарался сфокусировать взгляд на камине. — Молодец. Он цвета твоих волос. Возможно, я давно сгорел в их пламени. Прекрасная смерть.       Пара минут молчания прерывалась только треском дров. Дав Накахаре немного тишины, бархатный голос продолжил.       — Чуя, я не буду торопить тебя, но мы не сможем сидеть тут вечно. Я не сделаю с тобой ничего, пока ты не допьешь этот бокал, — парень молчал и даже не двигался, только смотрел на огонь, — ты можешь растягивать его хоть до самого рассвета, если захочешь. Я ничего тебе не скажу, и это тоже будет считаться.       Хватка в волосах немного усилилась.       «Недостаточно», — промелькнуло в рыжей голове.       — Чуя, ты слышишь меня? — Накахара оторвал мутный взгляд от огня и повернул голову к Дазаю. Длинные пальцы детектива сильнее сжали жидкую медь.       «Все еще недостаточно».       — Чуя, я сказал, что не сделаю с тобой ничего, пока ты не допьешь, — рыжий сжал бокал до побелевших костяшек — еще немного и хрусталь разлетится по всей комнате, — что ты може… — договорить мужчине уже не дали. Накахара опрокинул в себя бокал почти залпом.       — Козерог, ты так и будешь трепаться? Или… А! — Теперь волосы сжимали уже не в шутку. Еще немного и, казалось, кожа начнет трещать.       «Наконец-то», — последняя здравая мысль за сегодня.       Дазай развернул рыжую голову полностью к себе, оттягивая и задирая, впился глазами в глаза этого маленького дьяволенка. Схватил пальцами за подбородок — еще немного и останутся синяки. Подвигал рукой из стороны в сторону. Голова послушно повторила ее движения. Взгляд плыл, но старался сфокусироваться на лице детектива.       В глубине глаз Осаму загорелось черное пламя. По лицу расползлась хищная улыбка. Тормоза отпущены. Чуя сам признал, что ему это нужно. Чуя все помнил. Дазай тоже не забывал ни на секунду.       — Сядь нормально, — бархат, до этого скрывающий холод стали в голосе, сгорел в этом пламени.       В нем же сгорал и Чуя. Волосы отпустили. Пальцы на подбородке разжались. Чуя кое-как переместил вес с пятой точки на колени и развернулся к Дазаю. Теперь парень сидел у него между ног. Руки же положил на бедра детективу, правила не для него, не для них. Глаза полуприкрыты, как будто веки весят слишком много.       — Молодец, — похвала прозвучала чуть теплее, этого хватило, чтобы Накахара почти застонал.       Руки Дазая дотронулись до кончиков пальцев на своих коленях, пробежались к плечам, огладили бледную кожу в веснушках и шрамах. На секунду взгляд стал жестче: слишком много новых, слишком много не от его рук. Правая рука поднялась к шее.       Дыхание рыжего стало чаще, поверхностнее. Сжала. Не сильно, скорее на пробу, вырывая из полуприоткрытых губ первый стон. Пока тихий, на грани слышимости. Отпустила. Еще один вздох. Пальцами подцепила чокер. Притянула.       — Все носишь? Какой же хороший пес, — рука переместилась на голову и растрепала копну рыжих волос, — хороший, послушный и мой, — не дав дерзости вернуться во взгляд, рука снова с силой сжала локоны у самых корней, оттягивая до сладкой боли, срывая новый, едва различимый стон.       Второй рукой мужчина погладил Чую по щеке. Недолгое сопротивление и Накахара сдался, прикрыл глаза, прижался, поплыл от такой знакомой и давно забытой ласки.       Большой палец мазанул по нижней губе, немного обветренной, пока еще бледной, не искусанной. На пробу проник в рот. Такой, как Дазай и помнил: у самых губ немного шершавый и прохладный от участившегося дыхания, а глубже жаркий и влажный.       Еще одно маленькое испытание. Зубы рыжего начали смыкаться, но отпустили, лишь обозначив укус.       — Да, очень послушный, — бархат понемногу возвращался.       Хах. Чуя Накахара. Лидер Исполнительного комитета портовой мафии. Послушный. Любой другой самоубийца, если, конечно, хватило бы храбрости начать, даже не закончил бы говорить это слово, как был бы раздавлен куском ближайшей стены. Его самоубийца в любой другой ситуации отделался бы парой сломанных костей. Но не сейчас. Сейчас тепло разливалось по всему существу такого опасного на вид эспера, подчиняло, сминало волю, превращало в медную лужицу у ног его персонального Бога. Чуя лишь сильнее сжал пальцами бедра мужчины. Он возненавидит себя за это, как оно было уже сотни раз до, но потом.       Не тогда, когда вино такое терпкое, а пламя жаркое.