Божественное провидение

      Осень летела быстро, уступив место зиме.       Не то, чтобы в этих краях могла начаться настоящая снежная зима - скорее уж лёгкая прохлада, да утренняя роса, покрывающая одежду россыпью блестящих брызг. Но для продолжающихся встреч Шагира с Калебом это стало поводом двинуться немного дальше. Хотя, для сына кожевника скорее ближе - пользуясь отсутствием дома родителей и сестры, распродававших на зиму запасы товара - у него никогда не шла так хорошо торговля, как у юной Юми, Шагир предложил рискованную идею. Благодаря которой вот уже два месяца странные товарищи делили время своих встреч не с пронизывающим ветром, а с трещанием печи, запахом кожи и мягкостью пуховых перин в комнате Шагира.       О, разработать безопасный маршрут для культиста было непросто. Благо, улица Шагира была крайней, и осторожности требовало лишь пробраться к дому от негустого подлеска, да подгадать правильное время. Все сложности компенсировались для двух молодых сердец стократно, и дружба их только росла.       Как рос и вес человека, заботливо взращиваемый Калебом и его щедрыми подношениями своему личному подарку Гёнеша. Что не могло не радовать обоих - и сегодня культист вновь чувствовал себя готовым распевать хвалебные оды своему товарищу и его неуёмному аппетиту, что ласкал его изболевшееся по новому ритуалу сердце.       - Ну ты только взгляни, насколько же он вместителен! - Полушёпотом восклицал культист, вновь и вновь осматривая соотношение ещё полных свёртков к уже опустевшим.       Калеб скромно сидел на краю кровати подле оперевшегося на подушки в полусидячем положении Шагира. Однако его позиция культиста нисколько не стесняла. Успев немного промёрзнуть на улице, где к тому же вновь начинало накрапывать, пока он пробирался через лес, в доме своего друга он невероятно быстро согрелся. Влажный плащ висел у печи, жар от которой юноше казался едва ощутимым теплом в сравнении с тем, что чувствовали его руки, поочерёдно прикасавшиеся к почти наполненному брюшку Шагира.       - Прошу, никогда даже не думай о том, чтобы худеть. Тебе слишком идёт твой живот, чтобы ты лишался его. Ты с ним такой увесистый и массивный, будто сам Гёнеш благословил тебя на то, чтобы ты столько ел. - Продолжал ворковать парень, поднося ко рту Шагира очередной плотный от начинки пирожок.       За прошедшее время Калеб успел обвыкнуться в своей новой роли настолько, что от его неуверенных касаний и бесконечных вопросов, правда ли Шагиру всё это нравится, уже давно не осталось и воспоминания. Теперь он ясно видел, что юноше нравилось. Особенно, когда тот лежал, утяжелённый едой настолько, что едва нашёл бы в себе силы подняться и проводить Калеба хотя бы до двери - культист тогда уверял, что это совершенно лишнее, но переубедить Шагира было невозможно. С тех пор парень старался приносить еды каждый раз чуть больше, чем в предыдущий, пусть даже идти по промёрзлой, скользкой от грязи дорожке с тяжёлой корзиной было далеко не просто. Но весь этот путь полностью окупался возможностью прикасаться к полному тугому животу, чем Калеб и занимался.       Обладатель этого живота был только рад этим прикосновениям. И, честно сказать как и тому, что его восхитительный друг немного промок под дождем - без объёмной верхней одежды культист ласкал взгляд человека своей идеально слаженной тонкой фигурой, затянутой в плотный чёрный костюм. Нельзя было сказать, кто кому нравился больше - от вида Калеба, расслабленного от удовольствия и тепла, становилось тепло на сердце и у Шагира. О, как же он благодарил свою догадливость и смелость, что решился пригласить адепта в дом в конце осени. Ну и зимний спрос на кожу не менее - даже немного надоедливая младшая сестрёнка приходила домой по торговым дням под вечер, давая достаточно времени, чтобы Калеб мог незаметно исчезнуть, не привлекая внимания соседей.       Наверное, это уже было похоже на небесные сады Гёнеша, не иначе. Шагир не чувствовал себя настолько счастливым, возможно, ещё никогда. Ноющая пустота, к которой он привык за эти годы, заполнялась не только едой, но и простым человеческим общением.       Ну или не совсем простым - осоловевший от обжорства разум уловил смысл сказанного, и Шагир ухмыльнулся. Он определённо помог адепту Гёнеша раскрепоститься за эти месяцы, отчего Калеб всё менее скованно выражал свои чувства. Но ярче слов сияли его почти белёсые в свете свеч глаза, довольно прищурившиеся, когда человек с тихим стоном придвинулся ближе к культисту. Даже лежать с растянутым до боли желудком было сложно, но Шагир знал - он способен преодолеть этот предел, чтобы заполнить себя ещё сильнее.       - Даже, если бы я захотел, то уже не смог бы похудеть. - Шершавые от работы пальцы осторожно сжали тонкую ладонь Калеба, и Шагир уже привычно запечатлел на ней совершенно невинный поцелуй, полный лишь уважения и восхищения, не забыв беззлобно пошутить: - Да и не ты ли так пугал меня историями о том, как опасно вводить вас во искушение, а сам уже достаточно пристрастился к наполнению моего чрева... Кто же мне позволит похудеть.       Калеб мягко улыбнулся, принимая мимолетную ласку, и, не разрывая контакта, переместил руку на щёку Шагира, чуть шероховатую из-за едва проклюнувшейся щетины ближе к низу лица. Но это ничуть не мешало желанию культиста сжать пальцы чуть плотнее, чтобы немного погрузить их в мягкую, как свежее тесто, складку внизу щеки.       - Я не пугал тебя, а предупреждал, чтобы быть уверенным, что ты действительно этого хочешь. - Почти проворковал Калеб. Раньше он даже не подозревал, что может говорить в таком тоне, а теперь сам едва ли не наслаждался тем, как ласково переливается его голос, будто тоже хотел огладить великолепную фигуру Шагира. - Даже если бы ты соглашался из страха и искусно лгал мне об этом, мне было бы приятно наполнять тебя едой, но служители Гёнеша должны действовать во благо простых жителей, а если бы тебе не нравилось, то я бы нарушил это важнейшее правило. Но, раз ты не против, то можно считать, что я в полной мере исполняю свой долг, ведь ты окружён заботой, а чем сильнее наполнен твой живот, тем большее это для тебя благо.       С этими словами Калеб приблизил к губам парня корзиночку, полную крема - нести их пришлось не в свёртках, а сложив поверх остальных блюд, накрыв корзину плащом, чтобы дождь не испортил нежные верхушки - и сам наклонился ближе, чтобы видеть, как губы Шагира погрузятся в крем прежде, чем он сделает укус. Губы у парня были мягкие и нежные, как и этот крем. Так что ласка, которой он одаривал кисти Калеба, была невероятно бережлива и нежна, что культист каждый раз несколько расстраивался, что она столь кратковременна.       Но ему не приходилось долго тосковать. Не менее прекрасны губы Шагира были в те моменты, когда он на миг обхватывал ими очередное съестное подношение прежде, чем укусить. И то, как он чуть поджимал их от удовольствия, не ускользало от внимания Калеба.       - Ты так прекрасен. - В который раз повторил он, и одна его рука игриво скользнула под одежду Шагира, уютно устроившись на оголившемся животе.       Одного этого прикосновениям было достаточно, чтобы глаза человека закатились от удовольствия. Он хоть и успел привыкнуть к этой действительности, иногда все еще не мог увериться в том, что это не сон, а Калеб - не неуловимая фантазия.       - Ох, чуть медленнее. - Когда к губам поднесли новое воздушное лакомство, Шагир едва не застонал от смеси боли и удовольствия. Благодаря культисту он открывал всё новые горизонты своего чревоугодия. Ведь кто, как не служители Гёнеша могли почувствовать, когда чрево их жертвы способно вместить ещё, а когда следующий кусок станет последним для переполненного живота. И теперь есть через тупую, сладкую боль стало для юноши привычным - каждый раз всё внутри сводило от фантазии о том, что очередная судорога заставит нежный, как сдобное тесто, покрытый и без того свежими растяжками животик разойтись от натуги по швам. Но Калеб останавливался всегда до этой опасной черты.       Хотя, что-то в его глазах при этом сияло так, что серые огни не могли бы сравниться с блеском самых прозрачных бриллиантов в чернёной оправе. Оттого было приятно смотреть, как на лице молодого человека появляется румянец от жалоб Шагира на излишнюю сытость.       - Если бы я каждый раз слушал твой голос, а не интуицию, то ты бы сейчас не набрал и половины от того, чего в тебе стало больше с нашей первой встречи. - Заметил Калеб, но всё-таки стал кормить чуть медленнее, чтобы у Шагира появилось несколько лишних вдохов.       Пока юноша пережёвывал очередное пирожное, его гость окончательно задрал на нём одежду, чтобы открыть приятно пухлый живот их взорам. Пальцы пробежали по уже знакомым растяжкам, чтобы после задержаться на совсем свежих, знакомясь с ними и привыкая, чтобы потом и с ними также бегло здороваться, как с давними знакомыми, перед тем, как представить им новичков.       - Хоть твой живот несоизмеримо мал с животом жертвы под конец третьего дня, твой остаётся с тобой целыми сутками и уже никуда не денется. Ты сам его нажил, а не воспользовался соком иделинов, и твой труд вознаграждается тем, что его плодами ты можешь наслаждаться в любое время до конца своей жизни. - Под конец голос культиста едва заметно притих, укрывшись глухой грустью.       Да, Шагир и до него не был худым, но всё же Калеб чувствовал свою причастность к тому, каким его друг был сейчас. И от того было почти до слёз обидно, что он не может наслаждаться этим великолепием каждый час каждого дня, а вместо того вынужден раз в несколько дней - необходимая предосторожность, чтобы его регулярное отсутствие в храме не стало слишком очевидным - сбегать на несравнимо краткое время от начала заката и до того, как звёзд на небе станет достаточно, чтобы они могли осветить ему путь обратно.       Уловив его настроение, Шагир уложил свою руку на ласкающую живот ладонь, собираясь что-то сказать...       Как вдруг их сладостное уединение грубо прервал хлопок открывшейся в доме двери. И, судя по тяжёлым шагам, это был отец Шагира, который не должен был так рано возвращаться.       Кажется, в этот момент сама кровь застыла у юношей в венах от страха, и человек испуганно повернулся к культисту - сделать хоть что-то, отяжелённый едой, Шагир не мог, в его силах было разве что натянуть одежду на выпирающий живот, что он мгновенно и сделал. И, мучаясь от боли в переполненном чреве, собрал все свертки и ткань в корзину Калеба, одними глазами указав ему на его плащ.       Тот за это время успел открыть створки окна и тут же схватил корзинку, чтобы отправить её в темноту улицы прямо у стены дома. Чёрной молнией он метнулся к своему плащу, но, слыша приближающиеся шаги, лишь сдёрнул его с гвоздя и в два больших прыжка вновь оказался у окна, чтобы перелететь через раму. И тут же, ещё не успев коснуться земли, развернулся, чтобы аккуратно закрыть окно и в последний раз взглянуть на растерянного Шагира.       - Пока. - Шепнул он одними губами и тут же пригнулся, чтобы его лицо не было видно отцу, открывшему дверь.       Прижимаясь к земле, он нашарил в темноте корзину и пополз к забору, путаясь в полах плаща, накинутого на плечи. Беспрерывно оглядываясь на окно, Калеб поднялся на ноги, согнувшись, но, в очередной раз повернувшись, не заметил невысокий - соседей никто не опасался, так что короткие ряды досок или переплетённых лоз были нужны лишь для того, чтобы отделять друг от друга небольшие территории - забор и врезался в него животом. Трухлявые доски заскрипели и чуть не сломались под его небольшим, но все-таки обычным для молодого юноши весом. Но выдержали. Глухо охнув, культист всё равно поспешил перебраться через него и только тогда сполз на землю и прислонился к доскам спиной, пытаясь отдышаться и прижимая к груди едва высохший плащ. И в этот момент машинально вновь огляделся.       На первый взгляд всё было нормально, и единственными светлыми окнами на улице были окна в доме Шагира, но уже чуть привыкший к темноте взгляд Калеба заметил фигуру возле дома напротив. Он даже не успел понадеяться, что это пугало, когда фигура шевельнулась, зажигая фонарь, и культист чуть не застонал. Всего в нескольких метрах перед ним стоял средних лет мужчина, даже не удосужившийся накинуть на дрожащие от холода и сырости плечи хоть что-то, который смотрел прямо на ошеломлённого культиста, который так и не успел сокрыть своё одеяние, а потому в слабых отсветах фонаря было прекрасно видно змеящиеся по его рукам и подолу серебряные символы.       Судя по тому, как расширились глаза выглянувшего на шум соседа, он тоже, как и Шагир, узнал их, но в отличие от парня вовсе не восхитился и не обрадовался своей удаче. На миг его прошибло дрожью, но он тут же застыл столбом, вперив взгляд в лицо Калеба, как будто хотел узнать ответ на все свои незаданные вопросы.       Калеб не знал, сколько просидел в холодной мокрой грязи, но очнулся лишь в тот момент, когда свет фонаря скрылся за закрывшейся дверью и погас за мутным окном. Всё ещё прижимая к груди плащ, юноша даже через ком плотной ткани почувствовал, как у него бешено колотиться сердце, с каждым толчком порождая в голове новую пугающую мысль, любая из которых сводилась к тому, что он вновь совершил нечто непоправимое, но далеко не в хорошем смысле.