Божественное провидение

      - Ну, могу сказать, что дыма было больше, чем огня. - Шагир покрутил в пальцах камешек и немного замахнулся, чтобы пустить им колечки по глади ручейка. Но, то ли замах был слишком слаб, то ли просто неудачный день - вышло откровенно плохо.       Это был не неудачный день, это были неудачные дни.       Наверное, столько стресса, сколько пережили они за эти несколько дней, не выпадало на жизни двух молодых людей еще никогда. Удивительно, что у Шагира ещё не дрожали руки от того моря эмоций, что бушевало в его доме до этого часа. Ему не хотелось даже вспоминать все, что было сказано, всё, что было припомнено от его странностей в детстве, до глупости в юности. Он охрип от бесконечного спора - семья была хороша ровно до того момента, как их наследник не вляпывался в очередную, по их мнению, дурость, что на его веку случалось не часто. Оттого горче было слышать жалящие слова от самых близких. Но не маменька с папенькой сказали самое горькое - в их речах скорее сквозил страх за свое дитя, чем искренняя злость, и это ещё можно было понять.       Сильнее всего взбередила Шагиру душу сестра. Не то, чтобы они и раньше были дружны, не то, чтобы Юмиль не считала старшего брата и без того странным... Но нанесенные ею невидимые раны болели сильнее всего, ведь, в отличие от родителей, сестра не поскупилась на искренние оскорбления.       Но это всё было.       Шагир вздохнул и откинулся назад, выбросив горсть камешков и улегшись культисту на колени. С этого ракурса Калеб казался куда более сильным, словно каменная скала, за которой можно будет спрятаться от горестей. Родители примут эту дружбу, но Юмиль... Вряд ли она когда-то будет смотреть на брата с большим, чем с презрением. Она никогда бы не увидела за темной худой фигурой таинственного культиста самого Калеба.       - Но общаться нам никто не запретит, можешь не беспокоиться. - И уже на этом они оба могли сказать спасибо.       Стоило голове Шагира лечь на колени Калебу, как тот моментально зарылся пальцами в его волосы, будто пытался забрать себе из чужой головы всё волнение. Хотя, будь даже это возможно, всё равно бы ничего не вышло, ведь и чаша терпения самого культиста была столь близка к тому, чтобы разлиться от переполнения, что от чужих страхов он наверняка бы упал замертво. Несколько суток в храме он не находил себе места и едва вспоминал о том, что должен делать,  как зовут его собратьев и его самого, ведь все мысли юноши были заняты произошедшим. В том, что сосед расскажет об увиденном абсолютно всем он не сомневался, а от того его страх за Шагира с каждым часом лишь возрастал, заполняя собой всё сознание.       Когда настал следующий день встречи, согласно их договорённости, Калеб с первой же возможностью выскользнул из храма. Он по привычке собрал корзину, хотя не знал, с чем ему предстоит столкнуться. Он был готов ко всему: от записки на заборе до стены из жителей деревни, которые бы встретили его испуганно-разъярённым воем, стоило бы ему выглянуть из леса. Но когда на половине пути он встретил идущего навстречу Шагира, ноги Калеба едва не подогнулись от нахлынувшего облегчения. Забывшись, он бросился вперёд, чтобы обнять друга, и лишь после того принялся расспрашивать.       - Но ведь всё не могло пройти так хорошо. - С сомнением протянул культист. - Даже если не запретят, тебе же наверняка теперь не дают ни минуты покоя. Как ты вообще сумел уйти сейчас? Это не опасно? - Запоздало засуетился Калеб.       Он с тревогой заглянул в глаза друга, и едва не заскулил. Он уже привык к тому, что каждый раз проваливался в две чистейших зелёных, как весенний лес, вселенных, но на этот раз глаза Шагира были мутными и уставшими, и юноша испугался, что из-за его ужасной оплошности эти чудесные глаза больше никогда не засияют, как прежде.       Конечно, рассказать всю глубину ссоры их обладатель ему не мог, да и не хотел, не желая посвящать Калеба в ворох семейных дрязг. Но факт оставался фактом - они крупно влипли.       - Не знаю. - Шагир честно склонил голову перед тревогой Калеба. Он не знал, что будет дальше - оказаться лишенным наследства всё ещё не хотелось, хотя вряд ли отец дошел бы до этой границы. Да и просто косых взглядов от соседей, наверняка уже бывших в курсе, ему хватит на всю жизнь - на эту встречу человек пробирался в обход, частично повторив маршрут служителя Гёнеша, чтобы не попасться на глаза никому из деревни. Если раньше Шагир казался всем странным из-за своей тяги к уединению и отсутствию друзей, хотя находились те, кто обращал внимание на его аппетит, то теперь толки пойдут о вещах ещё более странного характера. А там, что молва придумает... Не знал даже сам великий Гёнеш. Тем более, что выскакивал из чужого окна Калеб неполностью одетым, что делало всё еще хуже для стороннего взгляда.       Культисту хотелось выть от своего бессилия. Разумом он понимал, что дальше осуждения, выраженного словами, деревня вряд ли зайдёт, но уже этого ему хватило, чтобы затрясти головой, пытаясь отогнать лишние мысли, строившие совсем невероятные конструкции.       - Быть может, - робко, Калеб начал излагать свои лихорадочные мысли, - мы можем что-то сделать, чтобы отвести внимание? Дать всем понять, что я безопасен не только для них, но и для тебя, или вовсе на время перестанем видеться, будто мы одумались и оставили это дело?       От последних слов он и сам зажмуриться и едва не заскулил, как собака, в которую бросили камнем, но которая не смеет кинуться в ответ. Встречи с Шагиром стали столь привычными и постоянными, что даже временное их прекращение было подобно лишению сна или пищи, от чего стало особенно больно.       - Ну ведь что-то мы можем придумать. - Осторожно пробормотал юноша, а всё его нутро заледенело от того, как он боялся услышать "Нет".       Шагир удивленно вскинул на него взгляд, даже раздумывая над тем, чтобы встать и обнять своего дрожащего друга - Калеба начало не на шутку потряхивать от страха. Таким он не был даже в день их знакомства, и сердце юноши сжалось от желания его защитить как от тревоги, так и от любой опасности. Все же, это культист был нежеланным гостем для всех, а не чудаковатый парнишка с выгоревшей на солнце головой (а, как думали некоторые, и мозгами).       - Для начала - ничего прекращать я не собираюсь, а наши встречи тем более. - Немного жестко, даже скорее сурово, Шагир выплюнул это и поджал губы. Он, конечно, не бог, но привык добиваться желаемого, а добившись - не отпускать. И этот тонкий, мелко трясущийся юноша был тем, что выпускать из своих рук Шагир не намеревался. Не сейчас, только не тогда, когда за одной лишь общей тягой они разглядели друг друга как личностей, причем личностей взаимодополняющих. - Во-вторых, я уверен, что напрямую мешать нашему общению никто не решиться, да и сам великий Гёнеш не оставит их просто так, если кто-то тебе навредит. Так что не заходи в планах дальше моей семьи - никому другому нет смысла ничего доказывать, это не их дело. А моих родных достаточно будет просто успокоить, и через время всё наладится.       - И что же может успокоить твою семью? Не думаю, что им будет достаточно одних лишь наших слов, ведь тогда бы хватило одного разговора с тобой.       Чтобы унять дрожь, Калебу потребовалось дополнительно сосредоточиться на этом. Благо, культисты владели собственным телом достаточно, чтобы иметь возможность проводить несколько суток подряд на ногах, занятые священным ритуалом, так что справиться с мандражом, пусть и сильным, юноше вполне удалось, только внутри всё продолжало сжиматься.       - Если я также, как к тебе, приду к ним с нашими яствами, то, скорее всего, лишь больше взволную их, потому что это может быть расценено, как намёк на то, что они мне тоже интересны, - продолжил размышлять Калеб и едва заметно покачал головой в ответ на собственную мысль. - Они сами тебе никаких идей не подавали? Может, обмолвились о чём-то, - с надеждой обратился Калеб к другу.       Всё же, Шагир хотя бы знал этих людей лично, а не строил предположения совершенно вслепую.       - Ну, кстати, ты подал мне идею. - Тот задумчиво прикусил палец и немного прошелся по нему кромкой зубов. К еде юноша еще не притронулся, слишком взволнованный для этого, но нутро уже начинало неприятно сводить от легкого голода. - Возможно, если ты отужинаешь с нами, ничего не принося, расскажешь о себе что-то, что не относится к твоей службе, то это поможет моей семье воспринимать тебя более... Человечно. Прости, что так говорю, но для них ты сейчас и правда скорее служитель Гёнеша, чем человек.       Шагир извиняюще прикоснулся пухлыми пальцами к гладко выбритой линии подбородка Калеба и приласкал его. Извинись он или нет, но был прав - культисты теряли часть своего мирского "я", оттого воспринимать их как обычных людей было сложно. А изоляция с годами лишь усилило это восприятие, превратив образ адепта божества в бесполую бесчувственную черную тень, появляющуюся на три дня в год и позволяющую себе улыбку лишь в момент смерти жертвы. Не самый добрый образ, скорее служащий топливом для ночных кошмаров, так что свою семью Шагир частично мог понять.       Понять, но и развеять в их сердцах жестокое предубеждение. Уж он-то знал, насколько эти мрачные тени могут быть нежными и заботливыми. Улыбнувшись этой мысли, он опустил руку и крепко сжал тонкую кисть Калеба, что нервно выводила круги на его животе. Решение всё равно оставалось за культистом.       Обиды Калеб не чувствовал, ведь ни для кого из культистов не было секретом, что люди не видят в них ничего, кроме чёрных одежд, за которыми крылись пугающие знания и желания. Такой образ был не только логичным следствием их образа жизни и способов контакта с сельчанами, но и отчасти намеренной работы их предков. Ведь если служители культа будут не только собирать людское уважение, но и вселять в их сердца колючие крупицы страха перед тайной, то никто не осмелится приблизиться к ним с недобрым намерением. Но, что было важнее, ни один человек тогда даже не помыслит о том, чтобы пробраться в их сокрытый от остального мира сад с иделиновыми деревьями. Конечно, при необходимости, братия могла защищать себя, а оберегание сада могло происходить до тех пор, пока пальцы последнего живого культиста могли сжимать оружие, но куда проще было не беспокоиться об этом, чем в какой-то момент отбивать атаки, окропляя святые земли ненужной кровью.       - Я могу прийти к тебе, но как мне тогда стоит вести себя, чтобы твои родные не испугались меня ещё больше? Я не буду их касаться, не буду никоим образом намекать ни им, ни тебе, пока они рядом, что ужин можно было бы продлить, но хватит ли им вида моей сдержанности?       Ладонь под рукой Шагира расслабленно развела пальцы, и Калеб задумчиво перевёл взгляд с лица парня на их руки. Пальцы Шагира были почти той же длины, что и его, но из-за полноты казались гораздо короче, хоть из-под широкой ладони и было видно одни лишь последние фаланги пальцев культиста.       - Расскажи о чем-то обычном из быта. Как готовите поля к весне, как чините инвентарь к сезону... Что-то, что касается каждого. - Тот проследил за взглядом культиста и улыбнулся.       Было что-то трогательное и особенно приятное в том, как они выглядели. Наверное, Шагир бы мог спрятать Калеба в своих объятиях от всего мира. Хотя, он бы не отказался от того, чтобы адепт всё же положил немного мяса на эти кости - излишняя худоба от работы и издержков служения была отталкивающей. Культисты и так могли отказать себе во многом, не следовало это множить. Потянувшись на чужих коленях, словно откормленный кот, юноша вспомнил о корзине с яствами, принесенной его другом, и предложил:       - Раздели со мной трапезу?

***

      Ходить по деревне не таясь, при этом будучи совершенно одному, до этого вечера Калебу ещё ни разу не приходилось. От храма до первых домов он всё равно крался, укрываясь в подступающих сумерках от глаз своих же братьев, но, когда даже самые зоркие взоры уже не смогли бы его достать, юноша выпрямился во весь рост и ступил на утоптанную дорогу. Пусть с куда большим удовольствием и меньшим волнением он привычно проскочил бы быстрой тенью через лес, он всё равно шёл нарочито неторопливо и степенно, слабо улыбаясь и склоняя голову в полукивке каждому встречному. Было ещё много тех, кто боязливо выглядывал из окон домов или со своих дворов, но Калеб делал вид, что не замечает их, дабы не пугать ещё больше. Всё же, несмотря на страх перед служителями культа, люди не могли скрыть своего интереса к молодому культисту, о котором уже каждый успел услышать хотя бы один раз и хотя бы один раз пересказать услышанное своему знакомому.       Но никто не мог видеть буйствовавшего внутри Калеба волнения. С каждым шагом, как ему казалось, его ноги уходили глубоко под землю, так что, чтобы вновь их поднять, приходилось делать невероятное усилие. В ушах стоял набат от того, с какой силой сердце прогоняло по его телу кровь, но у юноши был свой способ успокоиться. В глубоком кармане его верхней одежды покоились три прекрасных иделина.       Прокрасться за ними было больше волнительно, чем сложно, но, поднимаясь из прохладного погреба наверх, юноша всё не мог отделаться от ощущения, что о его поступке уже стало известно, и наверху лестницы его ждёт настоятель Айзек. Однако Гёнеш был милостив к своему сыну и будто сам развёл всю братию по храму так, чтобы в родных стенах Калеб никого не встретил.       Сейчас же он не мог вынуть руку из кармана, оглаживая будто бы чуть тёплые фрукты самыми кончиками пальцев, но от этих маленьких прикосновений всё его тело приходило в сплошное приятное напряжение, вспоминая то, как в конце ритуала руки погружались в сок. Шагир просил его ничего не приносить в этот вечер, однако оставить друга без своего особого внимания Калеб не мог. Он не представлял, как и когда передаст Шагиру фрукты, чтобы этого не увидели остальные, но не сомневался в том, что тот по достоинству оценит подарок. Ведь никто прежде не мог вкусить иделинов просто так, не рискуя лопнуть на третьи сутки после того, как в его желудок попадёт первая капля сока.       У дома Шагира культист немного помялся, разглядывая дверь. Он знал всех, кроме своего друга, только с его рассказов, так что и без того тревожащие его люди заранее пугали его ещё больше, хоть Шагир и говорил, что одна только юная Юми искренне возмущена тем, с кем общается её брат. У остальных же требовалось только лишь уменьшить страх, будучи с ними милым, как наедине с Шагиром. Вот только как быть таким с совершенно незнакомыми людьми, Калеб не знал. Но дал себе наставление постараться если не очаровать их, то хотя бы не испугать ещё больше.       Его рука поднялась и постучала по тёмному дереву.       И, стоило ей пару раз коснуться двери, как та распахнулась, являя прямоугольник теплого света. Наверное, в этот момент Шагир показался культисту не меньше, чем пустынным духом, явившимся во всем своем огненном великолепии: над головой юноши свет освещающих коридор свечей образовал ореол, играющий рыжим на светлых волосах. На секунду сердце Калеба пробрала дрожь от этого видения. Но весь морок развеялся, когда Шагир ласково улыбнулся и протянул ладонь, приглашая переступить через высокий порог.       - Привет. - Его пухлые руки обвились вокруг Калеба крепкой хваткой, успокоив вмиг любую дрожь. Спрятаться бы в этих объятиях, которых адепту никто никогда до этого не дарил, навсегда. И ничего в мире не испугало бы Калеба. Горячий выдох опалил ледяное от уличной прохлады ухо, и Шагир искренне всхлипнул от переизбытка эмоций: - Я так соскучился по тебе за этот день, ты бы знал.       - Мне без тебя тоже было плохо, - Шепнул Калеб и осторожно приник к крепкой фигуре.       Его руки лежали на плечах друга, которые из-за наросшего жира теперь стали ещё шире. Культист мог бы прижаться к мягким животу и груди Шагира ещё крепче, но боялся случайно раздавить лежащие в кармане иделины.       - Я очень рад тебя видеть. - Нехотя юноша отстранился, и как раз вовремя.       Из внутренней двери выглянуло девичье лицо. Сестра Шагира была не многим младше его самого, но из-за настороженного прищура и презрительно сжатых губ девочка выглядела едва ли не старше своего брата. Было видно, что она не хочет видеть Калеба не то, чтобы в своём доме, но даже близко к поселению. Однако скрыть осторожного интереса она также не могла. Всё же никому прежде не приходилось принимать в качестве гостя служителя культа.       - Здравствуй, - обратился к ней Калеб, стараясь всем своим видом излучать приветливость, но, судя по тому, как нахмурилась девочка, у него это получалось не слишком хорошо. – Ты же Юми, верно?       Но вместо ответа девушка резко захлопнула дверь, словно от этого зависела ее жизнь.       - Юмиль! - Шагир нахмурился, и лицо его стало каким-то злым и расстроенным, словно он не ожидал от своей сестры такого поведения. Кажется, за эти несколько секунд он сменил сразу несколько выражений - с извиняющимся взглядом, юноша обернулся к адепту и кисло улыбнулся: - Я надеялся, что она отнесется к тебе чуть уважительнее, но, видимо, не судьба. Прости. С ней всегда было сложно, но ритуал - это её личная и особая неприязнь, она даже слышать о нем ничего не желает.       - Ничего, мы привыкли к подобному. Вряд ли хоть кто-то из людей хочет вспоминать о ритуале, когда он заканчивается. Кроме тебя, разумеется.       Калеб слегка похлопал друга по плечу, не зная, как ещё сгладить не самое приятное начало вечера. Чтобы отвлечь выбитого из колеи Шагира, юноша постарался перевести тему:       - Зато я наконец-то могу зайти к тебе в дом, не скрываясь. Пробираться через лес, конечно, тоже приятно, но не когда всё размывает дождём, а в руках ещё и корзина. Надеюсь, твои родители не будут так категоричны, и я смогу ходить к тебе по дороге и входить через дверь. - Говоря это, Калеб принялся осторожно стаскивать с плеч уличный плащ, то и дело косясь на двери в комнаты. Он боялся, что если сейчас он достанет иделины, то кто-нибудь обязательно снова выглянет. А потому решил повременить и выждать более подходящий момент, когда ничего не будет угрожать этой тайне, и он сам будет меньше волноваться. – К тому же, если мне будет проще идти, то и приносить с собой я смогу больше.       Быстро шепнул он Шагиру, чтобы никто больше не услышал этого и не увидел, как блеснули глаза обоих, стоило их взглядам пересечься. Хорошо, что они вовремя отвернулись друг от друга, потому что юноши резко оказались не одни в коридоре.       Мать Шагира Калеб как-то так и представлял - невысокая, мягкая женщина с загрубелыми от работы руками, в пальцы которых навсегда въелись краска и пыль. Завязанные в узелок волосы словно сильнее её старили, хотя, не сказать, чтобы она была пожилой. Пустыня брала своё, несмотря ни на что, иссушая кожу палящим солнцем и оставляя на ней море морщин, пигментных пятен и родинок. Это у нее с сыном было общее - под его такими же выгоревшими светлыми волосами прятались родинки на висках, а щеки позолотило легкой россыпью веснушек. Но губы у нее были другими, тонкими и испуганно поджатыми, словно она заранее беспокоилась обо всем.       И шла она так же - как медленно крадущееся животное, не знающее, нападать или защищаться. Хотя, несмотря на свои эмоции, она явно пыталась быть хорошей хозяйкой - в отличие от Юми, Калебу она приветственно поклонилась, выражая своё уважение адепту Гёнеша. И повернулась к сыну. - Не представишь нас, как полагается?       Шагир, на секунду зависший от сцены, с трудом понял, чего именно от него ждут. Согласно обычаям, приведший гостя в дом, был обязан представить его семье вместо приветствия, чтобы гость пришел снова, не оскорбленный неуважением к себе. Не то, чтобы Калеба хотели тут видеть ещё раз, и не то, чтобы Шагир уважал традиции, но юноша послушно поклонился и протянул руку в сторону культиста: - Мама, сегодня я привел в этот дом Калеба и представляю его тебе как нашего гостя.       Женщина сделала легкий поклон, и Шагир с облегчением выдохнул, протягивая руку теперь уже в сторону от него. - Калеб, это моя матерь, будь для нее желанным гостем и прими наше уважение к тебе.       В ответ на поклон женщины Калеб склонил голову. Ему никогда не приходилось быть представляемым в чужом доме, но все в храме знали об обычаях сельчан.       - Я принимаю ваше уважение и вхожу в ваш дом с исключительно добрыми намерениями, - приложив к сердцу одну руку, второй юноша начертил в воздухе круг прежде, чем продолжить: - И пусть не даст мне соврать великий Гёнеш.       На лице женщины было лишь непонимание. В растерянности Калеб перевёл взгляд на Шагира, взволновавшись, что и тому не знакома эта часть ритуала, но друг лишь в лёгком смущении посмотрел сначала на мать, а затем на культиста и едва заметно пожал плечами. Видимо, церемониальное приветствие было известно лишь в своём сокращённом варианте, что и не должно было быть удивительно: в деревне столь давно никто не приглашал в свой дом служителей культа, что со временем массовая память перестала хранить воспоминание о том, что входящий в дом культист также должен ответить, когда его представляют, чтобы показать, что жителям дома не стоит опасаться за себя. Потому мать Шагира и не знала об этой части, и теперь боялась шелохнуться, чтобы не нарушить церемониал, в отличие от своего сына, который наблюдал в жизни за тем, о чём до того мог только читать в книгах, из которых стереть воспоминание было невозможно.       - Мне очень приятно быть вам представленным. - Калеб опустил руки и постарался улыбнуться, чтобы скрыть волнение и не тревожить женщину ещё сильнее.       Та настороженно кивнула и открыла дверь в главную комнату дома, где уже раскалила последние угольки печь с кушаньем на ней.       - Отец придет позже. - Женщина обернулась на секунду к сыну, еще раз скользнув взглядом и по нему, и по их гостю, словно не зная, пускать ли их внутрь. И что-то подсказывало, что она не просто не желала садиться за стол без мужа. В горящие из-под аккуратно зализанных в этот раз волос глаза Калеба она смотреть боялась. Но все же, что-то в себе она внутренне переломила и отошла от дверного проема. - Садитесь за стол, мальчики.       Проходя в комнату следом за Шагиром, Калеб приподнял стелящийся по полу подол, чтобы ткань ненароком не зацепилась за порог. В храме каменные пороги были куда ниже, так что культисты привыкли вовсе их не замечать, да и на этот бы юноша не обратил внимания, если бы не вспомнил вдруг, как несколько раз по невнимательности запинался о высокие корни в лесу, и не представил, как и сейчас его нога точно также запутается в ткани и зацепит носком обуви доски.       Значительную часть небольшой главной комнаты занимал стол. Калеб нервно сглотнул, поняв, что все блюда и пустые тарелки напротив стульев расставлены в сдержанном торжественном порядке, будто хозяйка стремилась не просто сделать всё аккуратно, а вымеряла все расстояния, боясь придирчивого гостя. Вот только гость вовсе не был придирчив. Он был привычен к порядку, но неестественная правильность его настораживала, ведь соответствовать ей в полной мере было невозможно, отчего юноша сразу ощущал себя лишним. Лишь только оказавшись в комнате, он неосознанно постарался выпрямиться ещё сильнее. И даже когда сел на стул возле Шагира, он так и не смог рассмотреть еду в нескольких блюдах, слишком занятый тем, чтобы аккуратно расправить свою одежду и скрыть за этим волнение.       - Должно быть, вашего мужа задержала работа? Шагир рассказывал, что он уважаемый торговец. -Не зная, чем заполнить молчание, полное густого запаха еды, начал культист.       - Отец всегда приходит поздно, он торгует на самом дальнем рынке. - Шагир среагировал быстрее, давая матери время привыкнуть и сам отвечая на вопрос. Вообще, стоило традиционному представлению гостя семье закончиться, как он резко расслабился, словно ничего страшнее для него быть не могло. Конечно, Калеб не знал всех тонкостей общения своего друга с родными, но, видимо, первая реакция была для того самой важной и определяющей всё. Ну и, в отличие от сестры, Шагир был взрослым человеком, который мог в случае чего себя обеспечить, так что особо волноваться лично ему как раз было не о чем. Уж он-то мог себе позволить расслабиться, закинув ногу на ногу, и не стесняться с улыбкой смотреть на культиста на глазах у матери, что не знала, куда себя деть и о чем заговорить.       - А у нас все вечером возвращаются в храм к одному времени. - Задумчиво протянул Калеб, рассеянно взглянув на друга и на его мать, будто не мог понять, кто же ему всё-таки ответил.       На деле же его мысли постепенно наполнялись совсем не какой-то отвлечённой беседой, которая худо-бедно начала завязываться. Всё больше сознание Калеба занимал стол, за которым они сидели, а точнее его наполнение. По своему разнообразию он был далёк, как голодный нищий от сытого Гёнеша, от столов на празднике, но зато каждого блюда было столько, что хозяйке наверняка пришлось потрудиться, чтобы уместить всё приготовленное на тарелках. Свежий хлеб соседствовал с нафаршированной крупой и овощами куриной тушкой, хотя рядом стояла ещё целая глубокая плошка, полная одной лишь этой дымящейся смесью. Видимо, у заботливой хозяйки начинки вышло слишком много. Ещё несколько тарелок скрывались в полумраке на другом конце стола, и чтобы разглядеть их, Калебу пришлось бы привстать, но привлекать внимание к себе он не хотел. Зато даже увиденного ему хватало, чтобы всё внутри свело сладкой истомой при мысли о том, что он увидит, как Шагир будет поглощать всё это. Калеб бросил незаметный взгляд на живот друга, и его руки, лежавшие на коленях под столом, до боли сжались в кулаки от уже стоящей перед глазами картины пыхтящего от натуги Шагира. А ведь в кармане плаща ещё были иделины...       - Извини, что? - Вдруг опомнившись, переспросил Калеб, когда воцарившееся молчание показалось ему слишком долгим, а устремлённые на юношу заинтересованные - даже глаза матери Шагира сейчас выражали больше интереса, чем настороженности - ясно давали понять, что последнее обращение было явно к нему.       - Расскажешь матушке, как мы познакомились? Она интересуется. - Сам же Шагир явно не догадывался, что за мысли терзают юношу, и на кого они направлены. Хотя, будь они одни, он явно не был бы против их исполнить. Особенно хорошо это стало заметно по тому, как он смотрел на свою тарелку - томительное ожидание отражалось в зелёных глазах настоящим голодным мучением. Наверное, если бы не задержавшийся глава семьи, Шагир смёл бы треть предложенного за считанные секунды, соблазненный едой еще в процессе её приготовления. Хватало ли ему вообще той еды, что могла себе позволить их семья, или только благодаря Калебу и его подношениям он мог полностью удовлетворить свой возросший аппетит? И эта мысль абсолютно не помогала спокойствию.       В глазах у культиста так и стояла недавняя картина того, как его друг задыхался, откинувшись на прохладный ковёр из пожухлой зелени - снега и сильного холода в пустыне было не дождаться даже зимой. Это раскрасневшееся лицо, приоткрытый рот с пухлыми губами, жадно глотающими воздух, как ранее еду, и обнаженный круглый, словно арбуз, животик, на котором немного растянулись от обжорства складки жира, не выходили у Калеба из головы. Он смотрел - и почти что видел, как Шагир будет тереть переполненное пузо через некоторое время, тихо отрыгивая в кулак и с радостью фаршируя себя сильнее. Придумать хоть что-то связное в такой обстановке было не слишком-то и легко.       Калебу стоило больших усилий не бросить на Шагира хоть короткого взгляда, умоляющего о помощи. Он понимал, что под пристальным вниманием его матери этот сигнал не может остаться незамеченным, но иначе вновь воцарившаяся пауза начинала затягивать.       - Тут нет какой-то необычной истории... - Замявшись, начал Калеб, но его слова нисколько не погасили интерес и уж точно не развеяли беспокойство за сына в материнских глазах. Юноша отчаянно пытался вспомнить, о чём они говорили с Шагиром, когда тот предупреждал его о тонкостях встречи с его семьёй, но в голову не шло ничего, кроме тепла чужого живота, который он самозабвенно гладил на протяжении всего разговора. Но суетность мыслей немного отступила, когда под столом его колена легко коснулось колено Шагира. Это нельзя было заметить, но это простое прикосновение отчего-то оказалось невероятно успокаивающим.       - Мы встретились в лесу. Мы, также как и жители посёлка, собираем там травы, а когда есть, то ягоды и грибы, просто обычно не слишком подходим к той части леса, которая близка к вашим домам, чтобы никого не смутить. Но я забылся и зашёл дальше обычного, где как раз в это время гулял Шагир.       Калеб тщательно подбирал слова и старался рассказать ровно столько, сколько нужно, чтобы у женщины не возникло вопросов, но и не вдаваясь в излишние подробности. Прикосновение Шагира всё ещё немного забирало его тревогу, но когда раздался скрип петель, неожиданно громкий на фоне тихого голоса юноши, тот всё равно вздрогнул, оборачиваясь.       Отец Шагира возник в дверном проёме ещё до того, как культист успел к нему повернуться. Но куда больше Калеба удивил сам его друг, успевший встать из-за стола и пересечь комнату раньше, чем юноша.       - Отец, сегодня я привёл в твой дом Калеба и представляю его тебе, как нашего гостя, - стоя в полоборота к обоим, начал Шагир. Калеб же неловко склонился всей своей фигурой, подтверждая его слова, когда рука юноши указала в его сторону. - Калеб, это мой отец, глава семьи и хозяин дома. Будь для него желанным гостем и прими наше уважение к тебе.       - Я вошёл в ваш дом с исключительно добрыми намерениями, принимаю ваше уважение и прошу также принять моё, - руки вновь поднялись в воздух, чтобы очертить фигуру. - И пусть не даст мне соврать великий Гёнеш.       Глава семьи, в отличие от своей супруги, гораздо лучше сумел скрыть своё удивление. Только брови на секунду дёрнулись, но остальное лицо осталось недвижимо, будто камень, пусть он и был немного смягчён щеками. Но только немного. В отличие от замершего взгляда темно-зеленых глаз, вперившегося в культиста, как пчелиное жало. А тот чувствовал себя так, будто был одной лишь своей кожей, которую придирчивый торговец оценивал прежде, чем решить, стоит ли её перекупить. Но вместо того, чтобы скрыться, юноша наоборот постарался держаться открыто, даже сильнее развёл плечи.       - Сядем, молодые люди, - наконец кивнул мужчина каким-то своим мыслям, - а то блюда стынут. Некрасиво обижать хозяйку, так ведь? - И посмотрел точно в глаза Калеба, проверяя реакцию.       - Нас учили не обижать никого, кто ходит под покровительством Гёнеша. - В ответ мягко улыбнулся культист.       Похоже, его спокойный тон удовлетворил главу семьи. Тот неспешно проследовал к столу и занял своё место. Шагир, ещё не успев опуститься на стул, уже принялся разделывать ароматную курицу и накладывать мясо и крупу себе и Калебу в тарелки. Тому оставалось лишь смотреть в стол, чтобы не ловить настороженно-растерянный взгляд матери друга.       Ненадолго над столом повисло густое молчание. В нём потонули тихие взвизгивания тарелок, по которым неловко проскальзывали ножи, звук нарочито медленной работы челюстей, и сосредоточенное пыхтение Шагира. Облепившая комнату вязкая и всепроникающая обманчивая тишина при этом оставалась столь чуткой, что сердцебиение внешне спокойного Калеба обязательно должно было сотрясать воздух слабой, но частой вибрацией.       - Сколько вам лет, юноша? - Первым всё же не выдержал отец. Калеб с облегчением вернул кусок мяса обратно в тарелку и обернулся к мужчине. Аппетита у него не было. - Я видел ваших... братьев, и вы кажетесь мне гораздо моложе их.       Было похоже, что предшествовавшее вопросу молчание было нужно не только как вежливая пауза, чтобы все успели уважить старания хозяйки, но и как время, чтобы собраться с мыслями. Но даже так мужчина неловко перекатил на языке несколько слов и, недовольный результатом, показался Калебу ещё суровее.       - Прошедшей весной начался мой двадцать четвёртый год. - Постарался придать себе важности служитель.       - Хм, это сбивает с толку. Выглядите вы младше Шагира, хотя, как оказалось, это вы старше его на год. Но лицом вы ближе к старшим сверстникам моей младшей дочери. Мне казалось, такие юнцы у вас и стен храма не покидают почти, - бывалый торговец сузил глаза в две подозрительные щели. – Или у вас как-то иначе считают возраст?       - Дело вовсе не в этом. - Культист примирительно приподнял руки и позволил себе лёгкую расслабленную усмешку. В храме ему никто не говорил, что выглядит он слишком молодо, а Шагир будто и вовсе не замечал этого – или же заранее знал из книг? Так что Калеба, уже приготовившегося защищаться, позабавил столь незамысловатый вопрос.       - Как верный последователь Гёнеша, я иначе от вас взаимодействую с миром, а мир – со мной. Гёнеш любит своих детей, а тем, кто ему служит, он даёт часть своей силы, чтобы мы могли дольше оставаться здесь и исполнять свою миссию. Поэтому мы все растём и стареем медленнее вас и дольше сохраняем молодость.       - И сколько тогда сейчас вашему старшему? Это же ваш настоятель? – Похоже, собеседнику действительно стало интересно. На миг жёсткое нечитаемое лицо осветилось забытым любопытством мальчишки, который вот-вот собирался услышать про столетия жизни.       - Мы не живём намного дольше вас, - уклончиво ответил Калеб. Все-таки рассказывать обо всех секретах ему явно не следовало, особенно тем, кто не разделял любви к Гёнешу столь же полно, как он сам. – Просто даже тогда, когда должна наступать старость, нам не требуется постоянный отдых и уход за больным телом, мы от этого избавлены. В мире людей никто не может жить слишком долго, и в этот порядок не вмешиваются даже боги. Но они могут скрасить жизнь своих земных помощников в обмен на то, что те будут до самого конца нести службу, не тратя силы на лишнее. А настоятель у нас правда из числа старших, хотя есть достаточно тех, кому гораздо больше лет. Наш возраст определяет только право стать полноценными служителями, а дальше всё измеряют только действия.       Мужчина неопределённо хмыкнул вместо ответа и задумчиво сделал глоток отвара из сушёных трав и ягод. Не было похоже, что ему до конца понравился ответ культиста, хотя что-то определённо заставило его мечтательно задуматься.       - Отец, передай мне хлеб. - Вдруг ожил молчавший до того Шагир, в чью сторону Калеб намеренно старался почти не смотреть.       Но просьба молодого человека неожиданно всполошила родителей. Степенный мужчина слишком резко толкнул тарелку с хлебом, мать вздрогнула, и её глаза забегали от сына к гостю. Будто Калеб мог наброситься на Шагира, стоит тому прикоснуться к еде.       - Скажите, юноша, - почему-то глава семейства избегал называть Калеба по имени, и тот разделял это желание уже в его сторону, - почему вы решили покинуть ваш храм? За всю свою жизнь я ни разу не видел, чтобы подобные вам появлялись у нас в деревне, кроме Праздника урожая и тех дней, когда вы приходите к торговцам.       - Мы не имеем близких знакомств ни с кем в деревне уже очень давно, и никто уже, наверно, не помнит, что такое вообще возможно. Но если бы мы с вами жили много поколений назад, то вы бы не удивились, встретив меня или одного из моих братьев у вас в деревне. Раньше мы гораздо чаще общались с теми, кто живёт здесь, и с тех пор наши правила не поменялись - нам всё также не запрещено приходить к вам в любое время, когда мы не заняты делами в храме. Но мы так не делаем, потому что приходить без приглашения невежливо, а мы их давно не получали.       - А что вы тогда делаете в свободное время? - Спешно вставила вопрос женщина.       Калеб едва сдержал обречённый вздох. Он уже понял, что этот ненужный разговор, в котором его ответы теперь не столько слушали, сколько пережидали, чтобы задать новый вопрос, нужен лишь для того, чтобы культист не замечал того, с каким аппетитом ест Шагир. Родители самоотверженно отвлекали внимание юноши, хотя сами к еде едва притрагивалась, то ли не осмеливаясь, то ли не находя на это времени. Только вот старания их были тщетны, ведь не слышать напряжённого пыхтения над самым ухом Калеб не мог. Он уже достаточно хорошо знал Шагира, чтобы даже с закрытыми глазами, ориентируясь только на звук, понимать, что тот делает. Вот проскрипела по тарелке вилка - тот наколол очередной кусок еды. Раздалось тихое клацанье зубов - он в нетерпении принялся шумно жевать. Следующим Калеб с точностью до секунды предугадал глоток, с которым пища отправилась в  желудок. А от тихого шороха ткани и сдавленного постанывания сам культист едва не расплылся на стуле. Шагир погладил начавший ныть живот.       Несмотря на всю выдержку Калеба, концентрироваться на словах собеседников становилось всё тяжелее и тяжелее.       Всё чаще и чаще вместо развёрнутого ответа, он ограничивался лишь несколькими фразами, после чего с преувеличенным интересом принимался ворошить еду в тарелке, иногда поднося вилку ко рту, чтобы пошевелить затекающими конечностями. Юноша не мог даже представить, сколько могло пройти времени, из-за давно свернувшихся за окном сумерек, в которых минуты, перетекая в часы, становились зеркально похожими друг на друга, из-за чего каждый свой ответ он вот-вот собирался окончить словами о том, что ему пора уходить. Но каждый раз останавливал себя, чтобы не представить служителей храма невежливыми и нетерпеливыми.       Только, когда до его слуха донеслось тихое поскрипывание двери, он позволил себе полноценно развернуться. Единственным, что он успел увидеть, была стремительно исчезнувшая встревоженная Юми, с насторожённым взглядом которой он встретился. Зато, оборачиваясь обратно к хозяевам дома, он мимолётно увидел сосредоточенно жующего Шагира. Удивительно, но вокруг него всё ещё было полно еды. И всю её он намеревался съесть, в этом культист не сомневался. И всё не мог встать с места каждый раз, как думал об этом.

***

      Уже некоторое время со стороны Шагира Калеб не слышал ничего, кроме тяжёлых вздохов. Быть может, он дышал не столь громко, как казалось культисту, но, весь обращённый в слух, он воспринимал это совершенно иначе. А потому, когда отец вдруг прервал недолгое молчание, юноша почти вздрогнул.       - Мне кажется, наш вечер подходит к окончанию. - Немного помявшись, заявил мужчина и оглядел опустевший стол. - Надеюсь, юноша, мы вас не слишком утомили расспросами?       Калеб немного вяло, но улыбнулся шутке, выпущенной сквозь зубы. Похоже, за время ужина он измотался настолько, что не заметить этого было невозможно.       - Мне давно не приходилось столько рассказывать о нашем быте. Но, если у вас будет желание услышать ещё, я с удовольствием вновь побеседую с вами. - Что такового желания не может быть, Калеб отчётливо понял по тому, как едва заметно отец Шагира качнул головой, глядя в глаза культисту. А тот, в свою очередь, столь же мимолётно кивнул, уверяя, что никогда не станет настаивать. Они оба прекрасно понимали, что никто из присутствовавших в доме не хотел не то, что повторного, но и этого первого ужина. Никто, кроме совершенно довольного Шагира, чей стул протяжно загудел, проехавшись по полу.       - В таком случае, - тот с трудом встал, даже не стараясь спрятать тяжелый пресыщенный вздох, которые давно заменили ему обычные в этот вечер, - я тебя провожу.       И, пусть и Калеб, и собственная семья старались не касаться в этот момент юноши взглядом, будто по обоюдному сговору, по одному лишь дыханию было понятно, что Шагир полон просто под завязку, до того, что каждое движение давалось ему со слышным усилием. И какой же мукой было это слушать без возможности толком рассмотреть, оглянуться на пыхтящуюю и прячущую отрыжку в кулак фигуру. Особенно, когда человек и культист вышли в коридор, где Шагиру пришлось приложить немалое усилие для того, чтобы нагнуться и накинуть, не застегивая, обувку.       Калеб машинально произнёс слова прощания, обращённые к родителям Шагира, и спешно отпер дверь, впуская в дом прохладный ночной воздух. Взмокший от напряжения, культист несколько секунд на пороге жадно дышал, собираясь нырять в ночь, пока не услышал, как зашевелился обувшийся Шагир. Тогда Калеб снова пробормотал благодарности, и его тёмные одежды почти полностью растворили его фигуру, стоило ему сделать шаг. Несколько метров до калитки они прошли молча: Калеб не мог найти, что сказать, а Шагиру, вероятно, было не до этого. Может, культист бы так и ушёл, молча кивнув, да легко приобряв в темноте, но он не мог. Иделины ужасно оттягивали карман, не давая забыть о себе, и Калеб остановился, дожидаясь, когда Шагир нагонит его.       - Я рад, что этот вечер состоялся, - немного помолчав, выдавил из себя Калеб, - но, пожалуй, твоим родителям будет спокойнее, если они будут видеть меня как можно реже. Да и Юми явно не будет рада моим визитам. Так что давай в следующий раз встретимся на старом месте, а после снова не будем афишировать наши встречи.       Глядя в осоловелое от тяжёлой сытости лицо друга, Калеб просто не мог прямо сказать о том, сколько нервов он сжёг этим вечером себе и хозяевам дома.       - Как, ох... Скажешь. - А тот беззаботно потянулся, пользуясь возможностью наконец-то размяться и растрясти немного съеденное, чтобы то улеглось внутри. Обилие еды нещадно давило в сидячем положении, и даже сейчас хотелось поскорее улечься переваривать щедрый домашний ужин. Но ради Калеба Шагир был готов и потерпеть, грузно переваливаясь и придерживая ладонь на распухшем животе, пока провожал адепта Гёнеша до калитки. Уж сегодня их божество явно должно было быть довольно - нафаршировал себя Шагир на славу, и теперь брюшко призывно ткнуло Калеба, стоило юноше сонно обнять его на прощание. - Тогда, до завтра?       - Да, до скорого. - Едва смог выговорить Калеб, борясь с желанием огладить тугой от еды живот.       Но руки всё равно легко скользнули по тяжело вздымающимся бокам, когда культист потянулся ответно обнять друга. От юноши исходило невероятно жаркое в прохладной ночи наслаждение, не проникнуться которым Калеб не мог. Если бы ещё можно было сжать руки крепче, и не на плечах Шагира, а на его животе, чтобы тот вздрогнул от распирающей боли изнутри, которая встретила давление рук снаружи...       - Подожди! - Замечтавшись, Калеб едва не упустил момент, когда Шагир вывернулся из его рук, пока в окнах его дома не появились обеспокоенные родители. Юноша не взглянул в лицо друга, слишком занятый фруктами, которые неожиданно застряли в кармане. Воровато оглянувшись, он ещё плотнее прижался к Шагиру, чтобы точно никто не увидел, как золотистые, будто сияющие даже в ночи, иделины скользнули из одних рук в другие.       - Это подарок тебе, - сбивчиво шепнул он, сжимая пальцы Шагира. – Это иделины, возьми их.       И, не дождавшись ответа, Калеб отпрянул и убежал, боясь, что иначе просто не сможет оставить Шагира. Но даже когда он стремительно проходил мимо последних домов, его мысли всё ещё крутились вокруг трёх иделинов и небольшого, но полного живота Шагира, который должен был стать ещё больше этой ночью.

***

      Небольшая келья была полна звуков скрипа пера по бумаге и еле слышного дыхания. Незаметно вернувшись в храм, Калеб постарался сразу отправиться спать, но, проворочавшись, понял, что не сможет так просто завершить напряжённый до невозможности вечер, и с усилием заставил себя сесть за переписывание лекций настоятеля, чтобы хоть чем-то занять себя.       Хотя куда больше его заботило то напряжение, с каким сейчас должен был растягиваться живот Шагира, который наверняка не стал откладывать дегустацию иделинов до утра. Да, отпустить эти мысли культист тоже никак не мог, и оттого ему не спалось.       Прикрыв глаза, в которые бил неверный свет свечи, Калеб явственно представил, как Шагир, отдуваясь и пыхтя, надкусывает истекающий соком от первого укуса иделин и сдавленно мычит от того, как сок заполняет уже его самого. Должно быть, на раздувшемся животе не сойдутся пуговицы одежды, и Шагиру придётся задрать её, чтобы на покрасневшем брюшке под кожей стали явственно видны сосудистые сеточки. От этой картины культист несдержанно выдохнул и порывисто сжал перо, едва не сломав его. Его не часто одолевали фантазии доведении человеческого чрева до предела, но сейчас разум его, движимый иными мыслями, действовал совершенно самостоятельно и мешал сосредоточиться на записывании.       Как же очаровательно Шагир должен был выглядеть, слизывающим с ладоней драгоценные капли фруктового сока, не желая потерять хоть одну, при том, что его живот прямо в этот момент натужно урчал, переполняясь этим самым соком. С полупьяным от дурманящего нектара взглядом, немного дрожащим пальцами, и круглым, едва-едва золотистым брюшком, которое и само становилось похоже на иделин. А ведь их было целых три… Сердце на миг замерло где-то в горле, но не рука, продолжавшая двигаться по бумаге рвано и резко, как должно было слабо пульсировать тугое брюхо Шагира в такт его собственному пульсу. Кажется, Калеб уже не особо осознавал написанное, больше выводя какие-то каракули, чем буквы - оперевшись локтем на стол, он уставился в лекцию, не понимая, где сейчас находится. В своей ли келье, или же в фантазиях.       Конечно, всего трёх иделинов будет недостаточно, чтобы человек не выдержал этого, ведь они делали тех, кто их ест, куда более вместительными, за счёт немыслимой для людей растяжимости желудка и мышц. Тем более, закалённый встречами Шагир. От этих фруктов его живот даже не должен был стать действительно прозрачным, но что было бы, сумей Калеб принести больше иделинов, или же вовсе провести Шагира в храм, где они смогли бы взять весь хранящийся запас! Ведь тогда ни один их них не захочет останавливаться, и Шагир будет с полубезумным восторгом есть иделин за иделином, которые ему будет подносить восхищённый Калеб.       Культист встряхнул головой, будто пытаясь вытрясти из неё лишнее, и упорно продолжил писать под мысли о том, как кожа на животе его друга растягивается всё сильнее, становится полупрозрачной, всё больше похожей на истончающуюся кожицу переспелого фрукта, вот-вот готового лопнуть от переизбытка сока, каким Шагир стремительно и становился. Литры сока, заполняя желудок, должны немного раскачивать юношу, смещая центр тяжести вперёд, так что, чтобы не упасть прямо на живот, и тот не лопнул раньше времени, ему придётся сильно отклониться назад, отчего раздавшееся во все стороны брюхо – назвать полный сока шар животом уже было бы нельзя – придавило бы Шагира. Но он бы не страдал. Вся боль, расходящаяся по животу тёмно-золотыми растяжками, будет лишь увеличивать его наслаждение. Ни одна жертва во время ритуала не чувствовала страданий и после первого фрукта с рвением тянулась к следующим иделинам, уже только вкусив один, а уж его друг, млевший в волнах тянущей боли от обычной еды, и вовсе должен был увидеть неземные сады Гёнеша до того, как сок из его лопнувшего живота окропил бы сады земные.       Почерк Калеба всё чаще стал сбиваться, скатываясь в неясные черточки и линии, лоб и спину защекотали капли выступившего пота, но он был столь плотно сосредоточен на своих мыслях, что не замечал этого. От картины того, как из-под разошедшихся в стороны мышц у Шагира выступит нежный, потемневший от сока апоневроз, культист прикусил губу и крепко черкнул пером по бумаге. Солнечный свет должен был наполнять юношу столь же быстро, как и сок, теряясь в его толще, так что живот Шагира слабо светился бы в ярких лучах, купаясь в божественном благословлении. А Калеб бы сопровождал его, помогая мышцам растягиваться ещё сильнее, разминая их большими спиралями и извилистыми лучами, расходящимися от выступившего пупка во все стороны. Ладони жгло бы ласковым жаром тела, полного жизни, а Калеб бы продолжал привычную работу. Но не механически повторяя знакомые движения, а с полной отдачей, явственно ощущая, как с каждой секундой тугое брюхо становится всё ближе и ближе к тому, что человеческое тело всё же не справится с божественной любовью и выпустит литры сока через огромный разрыв, прошедший через весь живот, проведший Шагира за пределы возможного или хотя бы мыслимого.       Ещё какое-то время Калеб молча просидел над бумагой, с трудом уже собирая последние картины того, как его ладони окунулись бы в сладкий вязкий сок, когда брюхо Шагира разошлось бы в стороны под восторженный – а иначе и не бывало – стон самого юноши. Должно быть, он стал бы настолько огромен, что им едва хватило бы всех сосудов в храме, чтобы суметь собрать весь нектар. А Калебу, стоящему подле, в те последние мгновения, что Шагир ещё был бы цел, его живот перекрыл бы солнце, погрузив в мерцающие золотые сумерки, насквозь пронизанные золотыми нитями.       Постепенно приходя в себя, Калеб потряс головой. Нет, как он может желать этого своему другу? Ведь, несмотря на всё то, что он испытает, что его своей особой нежностью коснётся сам Гёнеш, Шагир ведь в итоге умрёт от этого! Невозможное в простой жизни наслаждение было не тем, за что были готовы с этой жизнью расстаться, а лишь способ сделать уход не таким мучительным. Затуманенный разум Шагира бы этого не осознал, но Калеб знал, что жертва всегда остаётся жертвой, и иного пути, кроме выбранного, у неё быть не может.       А от того горячий хлыст стыда ещё больнее ужалил его, ведь он всё равно хотел этого. Хотел, чтобы Шагир изнемогал от того, как его раздувающийся живот преодолевает тот объём, который бы могла заполнить обычная еда. Хотел, чтобы его друг продолжал есть и есть.       И, что самое ужасное, он не хотел, чтобы тот остановился, когда это ещё было бы возможно. На свитке пергамента остался неловкий набросок, явно похожий на пухлого светловолосого юношу с огромным животом, треснувшим прямо посередине.