Божественное провидение

      Пожухлая трава, и без того уморённая холодом, уже устала подниматься после того, как по ней проходил культист, так что тропинка, по которой он продолжал расхаживать, нервно поглядывая на тусклое солнце, чернела среди чахлой зелени. Калеб невероятно нервничал. То и дело перекладывал из руки в руку ручку корзинки, тяжесть которой совсем перестал чувствовать, расхаживал по небольшой полянке, переступая через все выступающие корешки, которые успел выучить, и не переставал задаваться всего одним вопросом: куда запропостился Шагир?       Парень опаздывал, притом необычайно надолго. Калеб даже несколько раз пробовал пойти ему навстречу, но, стоило ему хоть немного углубиться в лес, как тут же возвращался. Не потому, что не знал дороги, а из страха, что в этот раз Шагир решил избрать другу дорогу, и, когда он выйдет на поляну, то не обнаружит на ней культиста. Но шли минуты, сливались в десятки, и, наверняка, уже образовали не меньше одного часового озерца, а шагов Шагира всё не было слышно ни с привычной стороны, ни откуда-либо ещё.       А что, если он не просто припозднился, а вовсе не придёт? Конечно, ничто в окончании вчерашнего вечера не намекало на обиду со стороны парня, да и вовсе не такие мысли забивали голову Калеба роем назойливого гнуса. Зато вот родители парня вполне могли после ухода культиста устроить тому головомойку. Да ещё бы и сестра тогда присоединилась. Пусть, она и младше, но один лишний голос придал бы словам родителей ещё бо‌льшей увесистости в их собственных глазах. Ведь если культист им чем-то не понравился и напугал ещё сильнее, подтвердив опасения родителей за своего ребёнка, то в лицо ему самому они могли ничего не сказать и лишь надеяться, что тот уйдёт скорее и не будет наглым настолько, чтобы снова заявиться. Зато вот Шагиру, как только он вернулся бы в дом после прощания, могли высказать всё, а после запретить не то, что приглашать юношу в чёрных одеяниях, расшитых серебром, но и самому с ним видеться. Один только запрет вряд ли бы удержал Шагира, но его же могли запереть. А сбежать в окно, как это делал Калеб, у него бы не вышло. Ну или его бы точно успели услышать и перехватить. Да ведь и окна можно заколотить.       А что, если родители увидели подаренные фрукты? Это ведь полностью бы перечеркнуло весь образ, который Калеб так старательно поддерживал весь вечер. Несколько часов кротких улыбок, ответов на расспросы и тщательного отвлечения внимания от сидящего возле него Шагира, который всё это время набивал брюхо, пользуясь тем, что с ним почти не говорили, пошли бы насмарку. Даже если бы культисту удалось произвести впечатление того, кому практически безразлично то, насколько полон чужой желудок, то подаренные иделины громче самого отчаянного вопля говорили, что это вовсе не так. Что юноша жаждет того, чтобы его друг достиг невозможного объёма. Что культист ни на секунду не оставляет мысль о том, что будет, если Шагир, уже наевшись, будет есть ещё и ещё, не имея возможности остановиться, пока...       - О, Гёнеш, пусть это будет не так, пусть никто не заметит этих фруктов. - На миг разразился Калеб краткой молитвой, заламывая дрожание руки.       Но ведь фрукты действительно могли не заметить. Их было совсем немного, Шагир мог легко спрятать их и пронести в комнату, прикинувшись, что идёт спать, а там съесть. Он не мог не узнать иделины, чтобы беспечно держать их на виду. Значит, он бы обязательно постарался спрятать их в самое надёжное место. Калеб нервно сглотнул от одной мысли о том, как Шагир по очереди поглощает золотистые фрукты. Тело прошибло горячим потом, и стыдливый прилипчивый вечер снова зашевелился в памяти. Нет, его друг не мог лопнуть всего от трёх иделинов, это невозможно, тем более, что фрукты значительно увеличивают способность желудка к растяжению. Но ведь, в отличие от жертв, Шагир ел их не на пустой желудок. В конце вечера он и так едва сумел выбраться из-за стола, чтобы проводить Калеба. Так что чудесные фрукты могли стать критическими для и без того переполненного живота.       Калеб шумно выдохнул при мысли о том, как Шагир, съевший последний из принесённых иделинов, держится за живот в отчаянное попытке сдержать расходящиеся бока. Как его лицо, налитое блаженством, навечно застывает в этой маске, когда по животу проходит тёмная, особенно в сравнении с позолотившейся от сока кожей, линия, предвещающая разрыв. И как от одной неосторожного надавливания кожа и мышцы, не выдержал, рвутся. Это бы точно помешало Шагиру прийти.       Наверное, эти мысли мучали его ещё долго - разум культиста исходил смесью тревоги и искреннего желания такого сюжета, которому он не мог противиться, как собственной природе. Отпечаток Гёнеша на душах не стереть, пусть и проявлялся он искаженной породией на божественный голод и любовь. Но, видимо, небесный покровитель сжалился над своим слугой, посылая ему утешение.       В начале Калеб не увидел, он услышал. Под грузными шагами ветки трещали особенно громко, а дыхание Шагира, тяжелое, уставшее, адепт бы ни с чем не перепутал. В первые секунды того, как человек вломился на поляну с подзаросшей тропки и остановился, пытаясь отдышаться, Калеб его не узнал. Видимо, всё съеденное хорошо сочеталось вместе с фруктами - выглядел Шагир так, будто за ночь растолстел не менее, чем килограмм так на пять, отложившихся более глубокой складкой под грудью, смягчившимся ещё сильнее овалом лица, где явственно проступал при наклоне второй подбородок. И увеличившимся животом. Если присмотреться - пузо Шагира раздалось отнюдь не только от жира. Эффект фруктов держался всегда какое-то время, подпитывая съевшего их обильным сладчайшим нектаром, который словно бы увеличивался в объёме, стоило ему прыснуть из прокушенного золотистого иделина. И этот нектар теперь плескался о стенки растянувшегося до нечеловеческих размеров, полупрозрачного до того, что через кожу просвечивало солнце, брюха Шагира.       О, Гёнеш. Конечно, это не шло ни в какое сравнение с тем, как выглядели откармливаемые иделинами жертвы, но сейчас Шагир бы сошёл за того, кто начал свой первый день становления сосудом для сока иделинов.       - Наконец-то ты пришёл, я уж бояться начал, как бы ты не... ну. - Тут же поспешил поприветствовать друга Калеб, но столь же быстро запнулся и стушевался, в последний момент не решившись произносит столь страшное и сладостное "лопнул". - Как ты провёл эту ночь? Тебя ни о чём не спрашивали? - Культист быстро сменил тему, деликатно касаясь раздутого живота пальцами.       В момент он и думать забыл о том, что всего несколько минут его волновало то, как родители Шагира отнеслись к гостю. Всё внимание Калеба было сосредоточено на тех нескольких пуговицах, которые парню неведомым образом удалось застегнуть на животе прежде, чем рубашка перестала сходиться. Золотистое от сока брюшко нависало над штанами, раздвигали полы рубахи, так что культист просто не мог не коснуться его.       Прежде, чем руки укололо таким знакомым ласкающим жаром, Калеб успел подумать о том, что вечером, должно быть, живот Шагира должен был быть ещё больше чем сейчас. Он не шёл ни в какое сравнение с тем, какие объёмы приобретали жертвы под конец третьих суток ритуала, но мысль о том, что подобное происходило не с обезличенным для культиста человеком, а с его близким другом, стократно усиливала все ощущения.       Калеб тихо щёлкнул языком и осуждающе посмотрел на впивающиеся в кожу пуговицы рубахи. Рука сама потянулась, чтобы расстегнуть их, но в последний момент Калеб одёрнул себя и с вопросом посмотрел на Шагира. Тот никогда не отказывал, но юноше было важно получить это разрешение.       - Боже, это была самая лучшая ночь в моей жизни! Ты не представляешь, я словно до сих пор в небесных садах самого Гёнеша. - Вместо привычного "здравствуй" Шагир сам дернул ладони культиста на себя, побуждая его скорее расстегнуть давящую одежду. По красноватым линиям, отпечатавшимся на полупрозрачной коже живота было заметно, каких трудов ему далось дотерпеть до этого момента. Как только застегнуть сумел - пухлые пальцы и так долго работали над мелкими элементами, что в костюме, что в других делах. А сейчас это, должно быть, заняло немало времени. Оттого так сладок был вздох облегчения для юноши, когда его живот выкатился вперед, не сдерживаемый более ничем. И этот вид заставил руки культиста трепетать от восхищения - кожа Шагира была восхитительно натянутой и при этом нежной, кое-где покрытой новыми, кричаще-алыми растяжками, словно едва могла сдержать всё богатство божественной благодати внутри себя.       - Тогда тебя должно порадовать, что мне удалось и сегодня принести ещё один иделин, кроме остальной еды. - Улыбка расплылась на лице Калеба, как тающее масло, и культист плотнее прижался к тугому животу Шагира. - Давай сядем, а то ты так тяжело дышишь, что оставлять тебя на ногах мне кажется опасным.       Калеб быстро разостлал на траве плотную ткань и приглашающе кивнул другу. Стоило тому устроиться, как культист тут же подсел ближе и, будто невзначай, придвинул корзину к самой руке Шагира. Сам же он обе ладони опустил на живот парня, принимаясь неторопливо выводить спираль, завязывшуюся вокруг пупка. В отличие от жертв ритуала под его конец, Шагир не мог похвастаться не то, что выпуклым, но хотя бы сравнявшим с плоскостью живота пупком, однако это не помешало Калебу коснуться его пальцем второй руки и, не прекращая гладить живот, осторожно нажать. Стон, который издал Шагир, заставил и самого культиста нервно сжать зубы.       - Как ты сюда добрался? Никто не заподозрил, отчего тебя могло так... разнести за ночь? - Вернулся Калеб к неотвеченному вопросу.       Он едва смог о нём вспомнить, поглощённый созерцанием того, как едва заметно растянутая кожа всё же ещё сминалась под его пальцами. А стоило надавить чуть сильнее, чтобы образовались неглубокие, почти несущественные ямочки, на кончиках пальцев начинали плясать искры само‌й жизни.       - А я никому не показывался... Ох. - Шагир закатил глаза от удовольствия, когда адепт нежно провёл по натруженным мышцам живота. Разница в ощущениях до и после иделинов была разительная - никогда ещё человек не замечал в себе такой чувствительности, а теперь же подавался навстречу каждому поглаживанию. - Родители знают, что я могу уходить, когда захочу, а Юми ещё не вставала, когда я ушёл. И вот я здесь.       Юноша белозубо ухмыльнулся и лениво скинул с корзинки крышку. Конечно, Калеб учёл его возможное состояние, и еды было не так много. Видит Гёнеш, Шагир бы честно постарался осилить всё, что ему бы принесли, но это не значило, что его натруженное пузо выдержало бы. А внутри и без иделиновой тяги к обжорству горела тайная фантазия однажды все-таки оказаться на месте ежегодного подношения. Вопреки этикету, начал Шагир с легких сушёных фруктов - его тянуло на них сильнее всего, что не было удивительным. Не обладай он большей силой воли, и прикончил бы иделин первым, но его хотелось отложить на десерт. Ох, какое зрелище, должно быть, он устроил Калебу, со стоном засыпав в рот горсть подсушенных яблочных долек, отчего и без того круглые его щёки стали ещё больше.       - Всё равно с трудом представляю, как ты добрался до этой поляны. Наверняка ведь было тяжело...       Как Калеб ни старался, но скрыть того, с каким придыханием он это говорил, не вышло. Руки не замирали ни на секунду, продолжая выводить на животе Шагира замысловатую спираль, которая распадалась на лучи, обхватывающие живот плотной сеткой. А те места, по которым пальцы проходились с особым нажимом, вместо того, чтобы на несколько секунд покраснеть, как это бывало раньше, отливали скорее медовым золотом. И к этим местам хотелось прикасаться ещё и ещё. Что культист и делал.       Когда вслед за сушёными фруктами, которые быстро закончились, парень достал сладкую лепёшку, чтобы в два укуса с ней расправиться, Калеб как раз положил руки наверх, на самую растянутую часть живота, и ему показалось, что он почувствовал отголосок движения в тот момент, когда проглоченная еда должна была спуститься по пищеводу. Это было столь необычно, что юноша поскорее протянул другу следующее лакомство, лишь бы поскорее вновь ощутить этот слабый толчок. И он ощутил. И спина покрылась мурашками, ведь это означало, что живот Шагира стал ещё чуть туже, опять на немного приблизился к той степени заполнения, которая стала бы невозможной для человеческого организма.       - Когда ты так говоришь, мне кажется, что тебе, ик, хочется, чтобы мне было тяжело. - Тот на секунду прикрыл рот рукой, чувствуя, как сжимается горло и лёгкие от подступающей икоты. Благо, Калеб обратил свои руки на прижатую желудком диафрагму, и напряжение отпустило, позволив Шагиру выдохнуть и расслабиться. Да, пережить приступы икоты самому прошлым вечером для него, должно быть, было чистым мучением. Наверняка растянутый, полный почти до отказа живот его нещадно вздрагивал и ныл от каждого приступа, дрожа своей бледной мягкой массой, как рыхлое тесто. - Но ты прав, я едва добрался. В какие-то моменты хотелось сесть и так сидеть, не вставая. Благо, хоть немного переварил и не чувствовал, что вот-вот лопну...       Шагир облизал пересохшие губы. Говорить много в таком состоянии было трудно, но последнее слово ему хотелось сказать. Ведь он и правда опешил вчера, когда почувствовал, опьяненный иделинами, как нутро распирает изнутри. После трёх фруктов на полный желудок казалось, что нежное брюшко готово отказать в любой момент, кожу жгло от расходящихся на глазах растяжек... О, это ощущение юноша будет помнить вечно. По сравнению с вчерашним сегодня ему и правда было куда как легче, несмотря на всё ещё круглый и тяжелый живот.       Калеб очень надеялся, что Шагир не заметил, как его лицо заалело пятнами, когда парень произнёс это заветно-проклятое "лопну". Как будто невзначай брызнул соком иделинов ему на сердце, которое, удобренное божественной любовью, затрепетало, до боли натягивая душевные струны.       - Я могу тебе немного помочь с животом, но учитывай, что у тебя будет ещё один иделин. Если боишься, то можешь унести его с собой и съесть потом, когда переварить прошлое...       Голос юноши предательски хрипел, а оказавшись под заинтересованным взглядом друга, он и вовсе смолк, не зная, что его гипнотизирует больше: его полуприкрытые глаза или его живот, к которому прижались пальцы, продавливая несколько точек. И как же он хотел, чтобы Шагир и здесь проявил свою поразительную самонадеянность, решив съесть иделин прямо на этой поляне, пока его живот покрывается невидимыми спиралями и полосами.       - Не для того я сюда шёл, чтобы потом справляться с болью в животе в одиночку. - И юноша полностью удовлетворил его желание. Шагир рассеяно протянул руку за новой порцией, подцепив очередную сладкую лепёшку. Было заметно, как устали его челюсти, и с каким усилием он набивает себя сверх всякой меры. Но упорство его явно перевешивало всякую усталость. Если бы Калеб мог читать мысли, то никогда бы не предложил Шагиру прервать этот цикл обжорства даже из самых благих намерений. Наоборот, и без того нездоровую, но дарящую восхитительный сытый экстаз тягу человека присутствие культиста лишь усиливало во сто крат. Да и гладящие руки изрядно облегчали процесс фарширования пухлого тела. - Ох, боже, я не уверен, влезет ли в меня ещё иделин...       Видимо, Шагир либо задумал свести культиста с ума своими речами, либо уже не так хорошо контролировал то, что говорил. Так или иначе, но его слова заставляли Калеба лишь с большим усилием трудиться над ставшим куда более тугим, чем час назад, животом человека. Нежная плоть росла в руках адепта, становясь круглее, горячее, а сквозь позолоченную кожу было видно, как обычная еда окрасила более тёмным нижнюю часть распухшего брюха, осев на дне желудка и вытесняя сок иделинов наверх и в центр, где и Шагир и без того стонал от прикосновений. Ещё, ещё... И вот уже тот откинулся без сил на прохладное покрывало, а живот его вздымался вверх совершенно нечеловеческими объемами.       Машинально Калеб скрутил полотенце, в которое были завёрнуты высушенные фрукты, и, осторожно приподняв голову Шагира, подложил под неё мягкий рулон. Сам же культист боком прижался к тяжело вздымающемуся животу друга и обнял его одной рукой. Вторая продолжила раскручивать на животе Шагира огромную спираль.       Конечно, она была кратно меньше тех спиралей, которые настоятель Айзек выводил на животах жертв под конец третьего дня священного ритуала. Живот Шагира восхитительно бурлил и тихо булькал, проминаясь под пальцами, но всё ещё был едва близок к тому, что происходило с жертвами иделинов. Когда рука Калеба проходила по центру, он с внутренним сожалением чувствовал, как всё ещё плотно смыкаются мышцы, не желая расходиться в стороны, чтобы открыть ширящуюся полоску нежного апоневроза. Во время ритуала он, старательно выводя лучи внизу живота жертвы, ощущал это, и ошибиться не мог. Несмотря на слова, сейчас его друг был слишком далёк от того, чтобы действительно лопнуть.       Юноша едва не отшатнулся от Шагира, как только понял, чем занята его голова. В ещё больший ужас он пришёл, когда, взглянув на свою руку, явственно узнал в своих движениях то, как руки Айзека ежегодно массировали живот жертв в течение трёх суток. До того Калеб никогда не применял ритуальный массаж, когда оставался с Шагиром, вместо этого доверяя интуиции самой угадывать, какие прикосновения сейчас нужнее всего его другу. Однако сегодня, ощутив, как внутри плещется иделиновый сок, руки сами стали повторять такие знакомые движения. Будто Шагиру на этот раз было суждено действительно лопнуть, а он лишь оттягивал этот момент, чтобы его живот успел вместить как можно больше.       И, похоже, это имело эффект. Не было заметно, что Шагир понял, чём именно массаж сегодня отличается от обычного, но по его блаженно открытому рту и прикрытым глазам было понятно, что он это точно почувствовал. Опасаясь, как бы он не заметил панику в лице культиста, тот быстро поднёс к разомкнутым губам мягкую булочку. И тут же отвернулся, пытаясь резким движением выкинуть мысли. Но они лишь множились, отчего взгляд ещё внимательнее цеплялся за живот Шагира, проникал под кожу и тонул в медовом свете.       - Ммф... Много ещё осталось? - Не помогало и то, что на человека явственно подействовал эффект фруктов, хоть и не только что сорванных с ветки - тот послушно проглатывал кусок за куском.       Как бы ему не было тяжело, как бы ни нарастали давление и боль, как бы ни ширились новая пара растяжек - Шагир испытывал истинное блаженство от своего обжорства. Ему и раньше доставляло удовольствие объедаться и чувствовать вкус каждого блюда. Но сейчас ощущения словно возросли двукратно, затопив разум юноши приятной тугой негой, которую лишь усиливали правильные, специально для этого состояния выверенные движения. Да, было больно, особенно, когда нежные подушечки пальцев давили на пока что сомкнутые прямые мышцы живота, что удерживали распираемую соком и едой брюшину на месте. Но несколько затуманенный ещё с первого укуса иделина разум Шагира считывал эту боль наслаждением.       Наверное, это состояние должно было бы напугать любого другого, осознай он после, насколько был порабощён его разум чуждой ему тягой. Но что-то подсказывало, что, полностью переварив свою многую трапезу и избавившись от влияния божественных фруктов, ведь те не были недавно сорванными, Шагир лишь влюбится в это состояние еще больше.       - Совсем немного.       Калеб очень надеялся, что Шагир не заметил, в какое недоумение он привёл культиста своим вопросом. Отчаянно борющийся с собственными мыслями о том, как его друга будет распирать иделиновым соком, когда он съест их слишком для себя много, Калеб неверно понял вопрос. С его языка едва не сорвался ответ о том, что на самом деле осталось гораздо больше, чем уже есть, ведь этого объёма слишком мало не то, что для разрыва, но даже для того, чтобы на животе начали образовываться синяки, которые из-за сока иделинов должны были быть нежно-персиковыми, а не пурпурно-фиолетовыми. Но культист успел среагировать и глянуть в почти что опустевшую корзинку, чтобы ещё раз повторить:       - Тут только пара сухарей с сыром и иделин. С сухарями ты точно справишься. - Ободряюще улыбнулся Калеб и легко побарабанил пальцами по животу Шагира. Культист немного отстранённо наблюдал за тем, как зубы парня с громким хрустом размалывают сухари вприкуску с душистым сыром. Его рука снова крутилась возле пупка Шагира, но Калеб не пытался запретить себе этого, понимая, что это будет бесполезно. То и дело палец погружался в немного разгладившуюся впадину пупка, чтобы огладить, но пока Калеб не обращал внимания на тихие сдавленные стоны, следовавшие в ответ на эту ласку. Дело в том, что он то и дело посматривал на иделин. Всего один, но юноша старался выбрать тот, что будет покрупнее.       - Ты уверен, что будешь его сейчас?       За вопрос хотелось откусить себе язык, ведь он давал возможность отказаться, но дружеское на миг перевесило в культисте. Его рука с иделином была в нескольких сантиметрах от рта Шагира, и Калебу стоило больших трудов не ткнуть им в губы другу прямо сейчас, чтобы те разомкнулись, открывая зубы, чтобы те могли пропороть тонкую полупрозрачную кожицу и дать нежной мякоти, насквозь пропитанной соком, скользнуть на язык, а затем в желудок. О, Гёнеш, если бы кто-нибудь мог знать, насколько сильно Калебу хотелось это видеть вживую, он бы понимал, что ответ "нет" был бы попросту убийственным.       Шагир сглотнул, и зрачки его расширились от взгляда на нежно-золотистый бок фрукта. Его живот сейчас был почти таким же, и лучи полуденного солнца заставляли раздавшееся нутро светиться изнутри, исключая разве что нижнюю часть желудка, где осела вся обычная пища. Свой будущий ответ на вопрос Калеба он уверенно повторил бы в любое время дня и ночи в любом состоянии. Настолько это предложение было похоже на сбывшуюся мечту. Хотя, со стороны скорее проходило на страшные сказки о том, как культисты соблазняли непредназначенных на ритуал людей, но сейчас соблазнял разве что сам Шагир своего покорного помощника своим видом. Так что иного ответа быть не могло, и покрытые крошками губы распахнулись, чтобы ответить громкое: - Да!       И чтобы обнажить мелкие зубы, впившиеся в заботливо поднесённый ко рту фрукт. Гёнеш всемогущий, в этот момент время для обоих людей на поляне словно застыло и растянулось.       Калеб всё же замер на несколько секунд. От первого укуса Шагира иделин засочился нектаром, мгновенно пачкая им побелевшие от напряжения пальцы культиста. Второй рукой юноша быстро собрал едва не упавшие с ладони капли и поскорее поднёс ко рту Шагира оставшийся фрукт. Не до конца прожевав предыдущий укус, тот послушно вновь открыл рот. Оставшаяся часть была едва ли больше предыдущей, но культисту всё равно показалось удивительным то, что Шагир смог полностью вместить её в свой рот и даже закрыл его, с сочным чавканьем впиваясь в мякоть иделина.       Казалось, что не только растянутые едой щёки, но и влажные от сока губы пустили в сплетение тонких сосудов ломкие солнечные лучи. Даже зелёные глаза Шагира, едва видные из-за почти закрытых век, будто стали на несколько тонов теплее и теперь напоминали скорее кошачьи.       Но окончательно Калеб потерял голову, когда парень неожиданно обхватил его запястье и поднёс руку к своему рту. Сока на пальцах оказалось достаточно, чтобы Калеб замер, боясь потерять это ощущение, хотя те, кто во время ритуала кормил жертву, за трое суток не останавливались ни на секунду, вероятно, сумев взять над собой верх. Но юный культист пока так не мог. Но помочь ему с этим мог Шагир, принявшись слизывать с ладоней драгоценные капли. Сам Калеб бы так никогда не сделал, не смея даже поднести ко рту иделин, не говоря уже о том, чтобы попробовать, а вытирать о ткань ценнейший субстрат было подобным личному оскорблению в сторону Гёнеша. Но даже когда ему руки стали чисты от сока, культист ещё какое-то время не имел сил пошевелиться, затерявшись в мыслях, из которых его вызволил вновь Шагир, тихо застонав. Попавший в желудок сок принялся распирать его ещё сильнее.       Теперь у Калеба был шанс увидеть хотя бы малое исполнение своих вчерашних фантазий вживую. Под его руками, принявшимися с ещё большим усердием массировать переполненное чрево, то становилось всё туже и прозрачнее, словно кожа Шагира вмиг растянулась до лёгкой золотистости. Сквозь которую было ещё лучше видно солнечные лучи, окрасившие живот юноши в яркий золотой оттенок, сквозь который было видно сокращение мышц желудка, перемешивающего содержимое. Это зрелище было поистине волшебным, особенно с осознанием того, как сейчас себя должен чувствовать человек.       Как нарастающее давление не просто распирает обретшие большую эластичность стенки, но неимоверно давит на них, вызывая у непривыкшего к этому человека судорожные вздохи. Да и нельзя было к этому привыкнуть. Если бы не влияние иделинов, то Шагир бы сходил с ума от боли ещё иделин назад, но теперь новая порция божественного фрукта дарила ему настоящее блаженство от ощущения распирания и судорог, схватывающих перетруженные мышцы. И Шагир был просто божественно красив таким, как бы это ни было тавтологично. Пресыщенный и поспевающий, наливающийся золотистым соком, чей объём увеличивался в желудке с помощью магии Гёнеша. Пальцы Калеба уловили эту грань, когда горячая кожа в его руках прекратила натягиваться, и культисту захотелось заплакать. Ещё немного. Шагир с трудом вгонял воздух в прижатые неимоверно раздутым желудком легкие, прикусив палец, чтобы не застонать в голос от ощущений. Но, несмотря на его ошеломлённо-счастливый вид, адепт был уверен, что его личному искушению нужно стать больше.       - Теперь ты не скоро сможешь встать, чтобы пойти домой. С таким-то животом. - Неловко усмехнулся Калеб, чтобы немного скрасить затянувшуюся паузу.       На самом деле сказать хотелось иное. Восхититься тем, как туг его живот и подколоть словами о том, что он мог бы быть ещё больше. Если бы было больше иделинов. Даже больше, чем мог бы принести Калеб в полной корзинке и дополнительно ещё и нагрузив оба кармана. Если бы к иделинам был почти неограниченный доступ. Если бы Шагир был следующей жертвой на ритуале. Каждый раз, когда Калеб открывал рот, чтобы сказать это, чтобы переложить в чужую голову свою идею, у него выходила лишь очередная необязательная глупость, должная вызвать улыбку. Юноша попросту не мог предложить этого Шагиру. Не сейчас, когда его лицо столь блаженно. Калеб не хотел, чтобы между бровями легла резкая морщина, а затем бы и всё лицо или расчертилось, безнадёжно портя приятное мягкое лицо парня. Культист не мог разрушить этот момент, а потому продолжал рассеянно ворковать, продолжая массировать живот, чтобы Шагир точно не задумался о лишнем и не ощутил бы той бури, что бушевала внутри культиста, и которую он так не хотел привносить в разливающийся океан спокойствия, которым был полон его друг.       А тот и не задумывался о чём-то настолько сложном. Вернее, задумался бы, дай ему Калеб эту тему для разговора. И ответ был бы однозначным согласием. Может быть, они бы даже смогли обойти условие рандомизированного выбора жертв, ведь Гёнеш точно принял бы такое желающее подношение, почерпнув немало сил из энергии жизни того, кто всю эту жизнь подпитывал себя без стеснения. Но никто так и не произнёс этих мыслей вслух, каждый по своим причинам. Шагиру было тяжело даже попытаться что-то сказать, а Калеба прижимал груз стыда за своё, вроде бы естественное для него желание, пусть и не совсем полноценное, как у его покровителя.       И адепт явно не собирался быть сегодня первым в своих признаниях, потакая своей тяге с непрестанной внутренней борьбой. Казалось, каждый круг пальцев вокруг нежной впадины пупка лишь сильнее загонял его в свою тревогу, смешанную со сладостными мечтами. В его голове эти нежные покровы, сдерживающие напор сока внутри, расходились прямо под руками от своей полноты, и, кажется, Калеба начинало потряхивать от нестерпимого желания это увидеть. Частичка его души, навсегда посвящённая духу плодородия, жадно требовала своего, и бороться с этим было трудно.       Но, глядя на расслабленного Шагира, чьё наслаждение светилось в его лице даже ярче, чем утонувшее в толще сока солнце, Калеб чувствовал, как в ограде его сдержанности будто сами собой появляются новые и новые доски. Только от этого вместо облегчения приходил глухой стук, с которым мысли, уже готовые облачиться в слова, стучались о сомкнутые зубы, не находя выхода. И выпускать их юноша не собирался, вместо этого лишь сжимая ещё и губы, которые тут же изгибались в дрожащей улыбке.