Божественное провидение

      Калеб незаметно для соседей потянулся и постарался не слишком громко хрустнуть спиной. Что-что, а высидеть на каменной скамье два часа было делом не из лёгких. И пусть уже взрослым адептам Гёнеша не часто приходилось получать новые знания, изучив основы, да и посещение занятий было необязательным, юноша не мог отступиться от своего желания закончить обучение и войти в высший ранг службы великому божеству. Да и не сказать, что информация была бесполезной - техника ритуального массажа была освоена им именно во время обучения, когда сам настоятель Айзек показывал молодым людям правильное положение рук и глубину давления при движении. В каменных, частично высеченных прямо в скале стенах, где свет не мог пробиться, кроме как отблесками сотен свечей и светильников, подвешенных под потолком в лампах из толстого рыжего от времени стекла, это походило на пассы волшебника перед тем, как сотворить магию, и до сих пор эти нечастые встречи с настоятелем вызывали у Калеба ощущение тепла.       Он не мог позволить себе гордость, привыкнув к смиренной роли служителя, но в такой атмосфере знания будто сами впитывались в разум, наполняя его подобно тому, как сок иделинов наполнял новых жертв на ритуале.       Некоторые служители в начале лекции изредка оборачивались к своим соседям, но настоятель быстро завладел вниманием аудитории. Он не столь часто самолично проводил занятия, но от того его лекции ценились ещё больше, а Калеб соврал бы, если бы не признал, что перед опытом Айзека, который ощущался в каждом его слове и жесте, приумножался и перетекал к слушателям, он раз из раза ощущал себя так, будто только вчера впервые надел повседневную мантию с простой спиральной вышивкой.       Но этот же опыт иногда и пугал. Несмотря на то, что личные беседы с настоятелем практически все в храме, кроме носителей высшего сана, могли пересчитать по пальцам, тот будто знал каждого досконально. И Калеб опасался, что и о нём Айзек может сказать то, что сам молодой культист предпочёл бы скрыть ото всех. Слишком лично это было, слишком выходящей за рамки привычного была их с Шагиром дружба.       Но думать об этом на лекции не хотелось. Наблюдая за руками, прекрасно видными на фоне закатанных тёмных рукавов, Калеб едва заметно повторял всё, скромно разместив ладони на плоскости стола. Жёсткое дерево, ограниченное обрывами да локтями соседей, не могло идти ни в какое сравнение с тугим, но всё же мягким тёплым животом, до определённого момента даже податливым. Но не повторять Калеб не мог. А отработать на настоящем животе он сможет и потом.       От этой мысли Калеб тихо хмыкнул. Даже скорее громко и коротко выдохнул, на миг улыбнувшись, но в этот же момент настоятель взглянул на него. Нельзя было понять, просто ли так совпало, или он действительно услышал мечтательный вздох, но в том, что посмотрел Айзек именно на него, усомниться было нельзя. Однако он быстро перевёл взгляд, не задержав его настолько долго, чтобы это заметили остальные.       Чем-то это было страшно. Пусть на мгновение, но пронзительный взгляд из-под бровей прямо-таки впился, будто раскрыл ту самую дверь в душе культиста, которую было страшно отворить для братии. Особенно для настоятеля. Интересно, испытывал ли он когда-нибудь искушение настолько же сильное, тянущее Калеба прочь из сумрачной залы - о, что бы он ни отдал за то, чтобы проводить с Шагиром каждую секунду дня. Скорее всего, нет, возраст настоятеля всё же был не настолько велик, чтобы застать те далекие времена, когда люди и служители Гёнеша еще жили вместе. А значит, вряд ли он бы отнёсся к отлучкам одного из членов братии попустительски. Какая жалость, что именно сегодня Калеб запланировал очередной визит в хранилище с иделинами. Излишнее внимание к своей персоне он уже привлёк.       Но это не значило, что он отступится.       Стоило песку в часах настоятеля опуститься вниз в последний раз, как Калеб поспешил раствориться в маленькой кучке молодых адептов и незаметно ускользнуть из залы в середине толпы. Юноши и девушки переговаривались, часть с жаром обсуждала что-то из сегодняшней лекции, заставляя уши Калеба полыхать от доносимых до них слов. Почему-то сегодня весь усвоенный материал чувствовался особенно остро, и не терпелось поскорее применить его на практике.       Хоть немного остудить горящее лицо вышло лишь тогда, когда юноша, незаметно отделившись от потока тёмных с серебром плащей, скользнул на прохладную лестницу, ведущую в глубокий вечно холодный подвал. Каждую зиму культисты наполняли специальные углубления снегом и плотно его спрессовывали, так что он, охлаждая помещение, не таял даже летом. И именно в леднике, вместе со многими прочими продуктами, хранились иделины.       Чуть матовый блеск уходил, стоило тёплым пальцам коснуться полупрозрачной кожицы, и сок внутри фруктов тут же вбирал в себя свет фонаря, отчего фрукты начинали светиться изнутри, почти как на солнце. Бегло оглядев помещение, Калеб приподнял край верхней одежды, под которой на плече висела сумка, и принялся спешно наполнять её иделинами.       В первые свои визиты он сперва тщательно обходил каждый угол и высвечивал каждую тёмную щель, чтобы убедиться, что здесь некому его заметить. Но сейчас, когда с тех пор успела пройти не одна неделя, он уже привык, что никого встретить здесь нельзя, а потому уже спокойно сразу переходил к делу. Его руки ловко снимали фрукты с разных углов ящика, чтобы, если кто и придёт проверить, то не заметил ничего подозрительного. Сумка приятно оттягивала плечо, но куда приятнее было думать о том, как съеденные иделины до предела наполнят своим соком живот Шагира. О, ему явно будет стократ тяжелее, чем Калебу сейчас. Но он поможет другу. Заодно и потренирует новые для себя элементы массажа, о которых им сегодня рассказывал настоятель.       При этих мыслях Калеб вновь не смог сдержать мечтательного вздоха, и его руки на несколько мгновений замерли над фруктами.       - Не слишком ли много для того, кто не готовится к церемонии? - А в следующую секунду его окончательно обездвижили не мечты, а раздавшийся за спиной знакомый голос. Который только что читал им лекцию. О, Гёнеш. Отделившаяся от стены тень сделала несколько размеренных, гулко разносящихся по леднику шагов и превратилась в настоятеля Айзека, с вопросом во взгляде глядевшего на опешившего подопечного.       Хотя, какое там опешившего. Всего за мгновение лицо Калеба поменяло несколько оттенков, от предсмертной бледности до густого красного цвета, просвечивающего на ушах и кончике носа под светом фонаря. Он забыл, как дышать, забыл, зачем он тут, ноги моментально начали дрожать, словно грозя не удержать трепещущее тело в вертикальном положении, а губы сами собой прошептали беззвучную молитву их великому покровителю, хотя Калеб даже не знал, о чём умолял. Даже при первой встрече с Шагиром у него не тряслись так руки, а разум не был так пугающе пуст - он не мог даже подобрать слов, взирая на настоятеля с открытым ртом.       - Н-настоятель, - несмотря на то, что Калеб шептал, голос всё равно срывался от волнения, - разве мы вправе ограничивать в любви великого Гёнеша того, кто может её принять в таком объёме?       Говорил юноша быстро и сбивчиво, боясь оторвать взгляд от края ящика. Несмотря на холод подвала, его спина покрылась испариной, когда настоятель сделал ещё несколько шагов к нему. В их храме не знали телесных наказаний, но страх Калеба от этого не становился слабее, хотя он даже и не мог представить, что с ним тогда могут сделать. Но от этого становилось жутко от мысли, что наказание будет ужасным настолько, что простой служитель не может и думать о таком.       - Я ведь всего лишь следую завету и даю благословение тому, кто его достоин.       Боясь пересечься взглядами с Айзеком, Калеб зажмурился и одновременно с этим его руки непроизвольно сжались в дрожащие кулаки. Он вдруг понял, что для него может быть куда страшнее любого наказания тела. Его могут попросту изгнать из храма.       - Хм, и почему же на вопрос достойности отвечаешь ты, а не сам Гёнеш? - Прохладная, впрочем, как и у всех адептов, длиннопалая рука с аккуратно подпиленными ногтями, сейчас особо остро напоминавшими готовые впиться в него когти, взяла юношу за подбородок и мягко приподняла голову, заставив распахнуть глаза. И столкнуться со взглядом настоятеля. Почти полностью чёрные, что зрачок, что радужка, его глаза было тяжело вынести, словно через них он видел всё, взирая в саму душу. Чем-то все служители этой обители были похожи - Гёнеш даровал им тяжёлые, пугающие очи, либо слишком яркие, либо слишком темные, но для обычных людей всегда неестественные и жуткие. Только сейчас Калеб ощущал это на себе, словно плавясь изнутри от чёрных провалов на лице настоятеля.       Он не знал, чем оправдаться, и что ответить на вопрос, он попросту не смог говорить, когда эти жуткие глаза оказались совсем близко. Будто сам их покровитель смотрел на него через Айзека. И смотрел разочарованно.       - Разве, если человек был бы недостоин, Гёнеш стал бы и дальше продолжать одаривать его своей любовью? Ведь простые люди не могут без ритуала вместить в себя и доли этой любви.       Свободной рукой Калеб огладил сумку с иделинами. Растопыренные пальцы скользнули по ткани нежно, но рвано, будто собирались одновременно укрыть от глаз настоятеля и по первому же его приказу всё выложить обратно.       - Этот человек знает и о нас, и о нашем ритуале, и сам жарко молится о том, чтобы вновь ощутить на себе любовь Гёнеша. А ведь редкий житель деревни мечтает об этом. И разве такого человека великий Гёнеш не назвал бы достойным?       Речь Калеба окрепла, даже несмотря на взгляд настоятеля. Он неожиданно ясно понял, что именно говорит, и что сам верит в свои слова о Шагире. Перед мысленным взором вновь встала картина того, как полный иделинового сока друг, тяжело дыша, выгибается навстречу массирующей руке и не выглядит как кто-то, кого Гёнеш не пожелал бы наградить своей лаской.       Вместо ответа настоятель лишь тихо хмыкнул и протянул руку за ещё одним иделином из ящика, уже потревоженного адептом. Крупный спелый плод моментально оттаял от лёгкого инея в его ладонях, отливая золотом, будто маленькое солнце. Чем-то это завораживало - наверное, именно такими остальные жители оазиса представляли культистов. Чёрной высокой тенью с гибкими паучьими пальцами, ласково держащими запретный плод. Айзек приподнял иделин к глазам так, что в чёрных зрачках заиграли отблески от шкурки.       И протянул его Калебу.       - Раз твоя уверенность столь непоколебима, что не уступает даже страху, значит, ты и правда веришь в то, о чём говоришь. Кто я такой, чтобы рушить чужую веру в нашего владыку. - Рука его мягко разогнула подрагивающую, сжатую в кулак ладонь Калеба и вложила в неё фрукт, обжегший своим холодом. Айзек не зло усмехнулся, глядя на растерянное лицо молодого адепта, и не сдержался - успокаивающе взлохматил тёмные волосы, хотя прикосновения от братии были редкостью в этих стенах. - Но все унесённые без разрешения иделины ты отработаешь.       - Тогда я должен буду или получить у вас разрешение, или отрабатывать до конца жизни. - Несмело усмехнулся Калеб.       Он ещё не мог поверить в произошедшее и даже не догадался положить отданный ему фрукт в сумку. Его не накажут и не изгонят. Ему не придётся объясняться перед Шагиром и всеми правдами и неправдами скрывать от остальных культистов, кому именно он носил фрукты и на встречи к кому сбегал с самого праздника. Кажется, у него даже получилось выдохнуть без дрожи. А потом он заговорил:       - Я буду работать в нынешнем саду сутками и беспрерывно молиться, пока мои губы не пересохнут и не потрескаются. Буду выполнять любую работу без малейшего ропота, даже внутреннего. Буду читать и петь любые служения, пока окончательно не лишусь голоса...       Слова обещаний, почти клятв, в торопливом потоке наступали друг другу на пятки, сбивались, но продолжали литься быстрой искренней рекой. Калеб, преисполненный неверия и благодарности, сейчас был готов взять на себя любые обязательства и в точности выполнить их, если ему действительно позволят брать священные фрукты для Шагира. Вероятно, почти безумный в эти мгновения блеск его глаз мог бы напугать многих даже в храме, но не настоятеля. Его спокойные омуты, полные ночи, были гораздо глубже, и, казалось, ничто не могло их растревожить.       - Спокойно, мальчик. - Айзек остановил его сбивчивую речь взмахом руки. - Не навешивай на себя больше, чем сможешь унести. И уж тем более не во вред себе - великий Гёнеш никогда не потребует от своего слуги жертвы, потому что мы и так принадлежим ему, а о своих слугах полагается заботиться.       Эти поспешность и резкость часто сопровождали молодых адептов, что выглядело умилительным зрелищем для пожилого настоятеля, чьи волосы давно окрасились сединой. Наверное, поэтому же Айзек не решился запретить юноше его похождения, хотя мог бы - слишком давно не было подобного общения у культистов, и пускать что-то новое в размеренную жизнь всё-таки было сложно, особенно не зная, чего от этого ожидать в будущем. Постепенно общество отделялось от культа, от их божества, и кто знает, какой будет дальнейшая реакция на бегающего в поселение адепта.       Но, какой бы она ни была, мешать этой дружбе настоятель не собирался. Да и кто знает, может быть, их покровитель и правда настолько благоволит человеческому другу Калеба, что однажды тот придёт к ним, выбранный слепым жребием.       - Успокойся и ступай, куда шёл, только помни, что мы можем лишь передавать людям любовь великого Гёнеша, но не нести свою, плотскую. А чтобы не напрягать себя лишний раз, можешь приводить к нам своего друга. Вам никто не станет мешать, даю тебе своё слово. А когда вернёшься, зайди ко мне, и я расскажу, чем тебе заняться. - Айзек улыбнулся и медленно отступил назад, растворяясь в тенях, до которых не могла достать лампа. И даже шаги темнота скрыла, словно настоятель и не заходил в эту комнату.       Калеб слепо сделал несколько шагов следом за настоятелем, но на негнущихся ногах не сумел догнать даже его тень, а потому остановился. Только сейчас он ощутил, как тяжело и сильно сердце ухает по всему телу, а руки дрожат, как у ветхих стариков. Юноше пришлось долго вдыхать прохладный подвальный воздух прежде, чем мысли наконец начали успокаиваться.       Настоятель знает, но не против. Он разрешил. Почти что благословил, и нужно быть полнейшим глупцом, чтобы не воспользоваться этой милостью. Только его слова о любви чуть вновь не заставили его рвануться следом за старшим культистом, чтобы приняться доказывать с горящими глазами и лицом, что он и сам прекрасно знает запреты и никогда их не нарушит. Но он остановил себя. Настоятель Айзек и так наверняка знает это, иначе бы не отпустил юношу так легко.       Когда наконец удалось унять дрожь в руках, Калеб вновь накрыл ящик с иделинами. Поднимаясь по лестнице он едва не забыл прикрыть сумку полами верхней одежды, но вовремя спохватился, заслышав над собой голоса. Определённо, в этот момент здесь не было человека счастливее него. Тяжелейший груз, сопоставимый только с тяжестью неба, наконец соскользнул с его плеч, снятый длиннопалой рукой Айзека. Ему больше не придётся скрывать хотя бы от настоятеля своих похождений, теперь он избавлен от тягостной лжи. А быть может, если он правильно понял его слова, то и ни от кого более. О, если удастся привести Шагира прямо сюда, а не носить фрукты к нему, они смогут куда сильнее наполнить его живот, ведь рано или поздно, но наступит тот день, когда тех фруктов, что может вместить сумка, окажется недостаточно. И Калеб бы очень хотел, чтобы тогда у него была возможность взять ещё несколько иделинов, чтобы они оба могли насладиться тем, как полупрозрачный тугой живот Шагира опасно вздрагивает от малейшего прикосновения. Эти мысли придавали сил и неколебимой уверенности.       Калеб и не заметил, как ноги сами его вынесли на длинную дорогу, пролегавшую через сад. Несколько тёмных плащей едва виднелись между деревьями, но Калеб не боялся попасться им на глаза. Проходя мимо деревьев, он украдкой касался каждого и шептал слова благодарности. Потому как без божественного вмешательства этого бы ни за что не произошло.