Божественное провидение

      Ветер гонял по улице листья и гнул к земле мокрую, пожухлую траву, так что видеть в прихожей два тёмных от влаги уличных плаща было совершенно неудивительно. Другое дело, что среди них не было верхней одежды старших хозяев дома, а один так и вовсе принадлежал человеку постороннему. По крайней мере, по мнению супружеской пары.       Шагир же вовсе не считал Калеба, устроившегося подле него с тарелкой, полной тёплой выпечки, чужим. Хотя сам культист всё не мог окончательно расслабиться в доме друга. Он помнил переданные Шагиром слова его родителей о том, что им было бы спокойнее, если бы юный служитель культа более не попадался им на глаза в их доме. Поэтому он вновь вернулся к старой тактике и приходил лишь в те часы, когда родители были заняты вне дома. В отличие от Юмилии, которой уже нечего было делать на улице, а потому она всё чаще встречала гостя недовольно сморщенной мордашкой, после чего демонстративно уходила к себе.       Это было печально для сердца Шагира, что болезненно ёкало каждый раз, когда уже-не-маленькая Юми, которую он помнил с самого детства, зло хлопала дверью перед их лицами. Возможно, она догадывалась, что в брате, как и в его друге, постепенно зреют, подобно плодам иделинов, совсем недружеские чувства, которые они, впрочем, искусно сдерживали, подсознательно следуя правилам, установленным культистами. Или дело было не в непривычной для других связи, что казалось Шагиру еще более вероятным. Ритуал его сестра ненавидела всю жизнь, будто предчувствовала, что старший брат наоборот будет тянуться к этой сладкой и смертельной пытке всю жизнь, вопреки голосу разума. Как бы то ни было, сегодняшний день ничем не отличался от других, и Калеб опять получил очередной злобный взгляд перед тем, как Юми убежала в свою комнату и сидела там уже около часа.       Но был в этом и плюс - можно было отбросить стеснение и посвятить день приятному разговору, сопряженному с принесенными культистом подарками - кроме восхитительного обеда он принес с собой несколько иделинов. Один из которых Шагир уже успел съесть, и теперь переполненное чрево требовало отдыха перед внушительным десертом из божественных фруктов. Не то, чтобы за это время он пристрастился к иделинам, всё же со временем плоды теряли часть вложенной в них магии. Но не соблазниться ими всё равно было невозможно, отчего юноша всё чаще надеялся на то, что Калеб захватит с собой не только обычную еду.       - О, Гёнеш, как же я полон... - Шагир сыто икнул, придерживая колыхнувшееся пузо, и перевёл взгляд на остальные фрукты, лежащие перед ним. - Боюсь, мне нужна твоя помощь.       - Служители нашего культа всегда готовы прийти на помощь нуждающимся, как когда-то это сделал сам Гёнеш. - Почти проворковал Калеб, садясь ещё ближе.       Длиннопалые ладони ласково очертили сферу живота, с осторожностью нажимая в самых чувствительных местах. Будто флейтист, чьи пальцы быстро и искусно обращались с инструментом, поочерёдно перекрывая отверстия, Калеб безошибочно угадывал точки, которые нужно было продавить сильнее или слабее, помассировать и просто плавно проскользить.       А затем в одной его руке оказался иделин. Пока вторая ладонь продолжала выводить круги там, где руки Шагира достать уже не могли, рука с фруктом приблизилась к губам юноши, и всё внутри Калеба замерло в привычном предвосхищении. Шагир при нём съел уже не один иделин, но всё равно каждый раз Калеб был готов буквально смотреть тому в рот, а после прижимать ладони к животу, поднявшемуся соком, чтобы проследить весь путь божественного фрукта.       А Шагир словно это чувствовал, и несмотря на изнуряющую тяжесть в желудке и движениях, придвигался ближе, давая свободной руке культиста почти вплотную улечься на натянутый шар живота, где уже плескался сок, обжигая своей энергией кончики пальцев Калеба даже через кожу. Это можно было назвать своеобразным соблазнением молодого адепта, особенно когда Шагир впился в иделин и слизал золотистые капли нектара прямо с дрожащих пальцев своего гостя. Но, если это ещё не могло вывести Калеба из душевного равновесия, то болезненный стон, раздавшийся за этим от юноши из-за распираемого божественной милостью желудка, уже напрочь лишал разума и связных мыслей, оставляя лишь одно желание, которому было сложно противиться. Несмотря на стыд и горящие уши, культист не мог изгнать эти мысли из головы каждый раз, когда приносил с собой иделины. И ладно бы это было обычное плотское желание. Но нет, хотя тело всё еще его испытывало, перед желаниями искаженной служением Гёнешу души оно не шло ни в какое сравнение. И сдержать хотя бы слова о нём становилось всё труднее, хотя Калеб честно старался, оставляя многочисленные речи лишь для тишины собственной кельи, где можно было предаваться этим рассуждениям и мечтам без боязни оскорбить или напугать ими Шагира.       - Ты невероятен. - В бесчисленный раз произнёс культист, начиная массаж.       Спираль, выводимая его руками, разворачивалась от пупка Шагира, в то время как взглядом Калеб ловил каждую дрожь, пробегавшую под кожей, уже начавшей бледнеть после лета. Однако так было даже лучше. Ведь теперь иделиновому соку оставалось совсем немного, чтобы стать видным внутри живота Шагира. Маленький рыжий кусочек от большого божественного солнца прямо в комнате. Которого можно коснуться, не боясь сгореть. Это была та любовь Гёнеша к своим людям, которую они могли воспринять лучше всего.       Калеб продолжал самозабвенно массировать друга, когда, неловко двинувшись, задел коленом оставленную на кровати пустую тарелку. Та упала, но, благодаря ковру, не разбилась. Однако сигнал был слишком явным: окружавшая их посуда от просто еды теперь лишь занимала место, столь необходимо животу Шагира, который под аккомпанемент из его охов раздувало всё сильнее.       - Боюсь, мне придётся на время тебя оставить. - Вздохнул Калеб и с сожалением отнял руку от живота друга, чтобы поднять тарелку.       - Надеюсь, ох, твоё отсутствие будет не долгим. - Шагир смешливо сощурился, но тут же с довольным стоном откинулся обратно на подушки - тяжесть внутри не давала ему приподняться, вжимая всем весом в мягкие подушки. Кажется, ещё немного, и он бы попросту утонул в мягкой перине, погребённый под весом собственного живота. Это зрелище и мысль были столь прекрасны, что адепт не смог не улыбнуться в ответ перед тем, как приняться собирать тарелки.       Именно так и проводили свои последние дни жертвы перед ритуалом. Полные и тяжёлые, они были лишены возможности пошевелиться без посторонней помощи - уже в первый день подготовки животы избранников раздувались от сока, затуманивающего разум божественной любовью. И с этого момента вся забота о хрупком чреве, полном нового сока, переходила в заботливые руки культистов. Калебу было не в первой помогать неподвижным от переполнения людям в самых простейших действиях, отчего сейчас его глаза грустно проводили лежащую на кровати тучную фигуру. Он непременно вернется к Шагиру, чтобы помочь ему немного приподняться на подушках и продолжить трапезу, но сначала всё-таки надо было помыть и наполнить снова тарелки. Благо, он принес с собой достаточно пищи, чтобы этот день продлился ещё немного под согревающим вниманием Генёша. Ступив осторожно на порог комнаты, Калеб поморщился - он не хотел, чтобы это время заканчивалось. Отчаянно и жадно, но его разум просил о продолжении. О большем, как для себя, так и для Шагира. Руки внезапно вздрогнули от горячей судороги где-то внутри, и юноша едва не выронил тарелки, неловко дёрнувшись всем закутанным в тёмные одеяния телом. Нет, не сейчас. Это был неподходящий момент, но мысли упорно не шли из головы.       Как бы сильно Калеб ни винил себя за них, но он не мог бороться с благословением самого божества. Частичка всевышнего голода ныла где-то внутри, практически умоляя его соблазнить это уже готовое к ритуалу дитя Генёша на так подходящую ему судьбу. Разве не был Шагир достаточно смел духом, чтобы решиться на такое? Поставив тарелки возле кадки с водой, Калеб устало согнул плечи, словно на них повис огромный груз. Ничуть не менее огромный, чем будет живот его товарища после нескольких дней диеты из чистых иделинов. Это зрелище практически стояло у него перед глазами. Он бы сумел уговорить наставника Айзека позволить именно ему, собственными руками позаботиться о друге, проследить, чтобы последние дни его прошли как можно более... Плодотворно. Чтобы ничто не смущало Шагира, чтобы ничто не волновало его, кроме того, как выдержать весь объём съеденных фруктов. Чтобы его необъятное брюхо сравнялось по размерам с самим Генёшем, что являлся во снах к своим подопечным.       Наверное, настолько остервенело эту посуду ещё не оттирали никогда. Кажется, даже кончики пальцев у Калеба замёрзли, пока он не отложил в сторону последнее блюдо, теперь лишенное прилипших к нему крошек. Он чувствовал, как в душе его нарастает что-то непреодолимое, с чем он не мог бороться. Тем более когда бороться было не с чем - его страхи были ветряными мельницами, что рассыпались, стоило подойти к ним поближе. А разум упорно звал его в родную обитель, где даже сейчас, в разгар непогоды, под куполом из тончайшего стекла, в их садах царило вечное лето, и деревья иделинов не сбрасывали свои листья, медленно напитываясь силой земли, окроплённой каплями божественного сока. И отнюдь не в одиночку хотелось Калебу их посетить. От мысли, что Шагир мог бы прийти туда, в их обитель, как гость, как желанный и долгожданный подарок от Генёша, что-то внутри сердца заныло. Да так, что культист замер перед горой тарелок, не решаясь взять их в руки, чтобы не разбить во время вытирания. Лишь скомканное в трясущихся ладонях мягкое полотенце затряслось, когда он изо всех сил сжал ладони, как хотел бы сделать, держа их на тугом горячем животе, прогретом солнцем и теплым соком иделинов. Он не был плохим человеком, но никогда и никому, кроме Шагира и своих братьев, Калеб бы не смог объяснить такого жадного желания. Даже если оно имело свойство заканчиваться. Но почему-то в его душе страх потери друга не шёл ни в какое сравнение со страхом, который Калеб испытывал от мысли, что так и не увидит... Увидит конец этой прожорливости и готовности к большему, которой обладал Шагир. Это было абсолютно неправильно с точки зрения обычного человека, но для культиста это древнее священное желание проводить согласную душу под венец божественной любви было куда чище и сильнее, чем страх увидеть смерть. Наоборот, терзающие его мысли всё более погружались в эту глубину, смаковали на вкус фантазии о том, как именно не выдержит переполненное иделинами брюхо Шагира, как солнечный свет и тепло выльются наружу тёплыми потоками золотой от благодати крови и сока, как...       - Ты ещё тут!       Резкий вскрик вырвал Калеба из сосредоточенной рутины - тарелка, укутанная в полотенце, выскользнула из вздрогнувших рук и с громким звоном разлетелась по полу, прямо под ноги вошедшей в кухню сестры Шагира, что замерла на пороге с нескрываемым выражением ненависти на лице, явно направленным на ненавистного ей гостя.       - Я уберу. - Тот неловко попятился было назад, но уткнулся спиной в стол и резко опустился на колени, принявшись собирать осколки. Лишь бы не видеть этого холодного лица у столь юного ребенка, что смотрела на него с непередаваемым презрением в сморщившихся глазках, такого же цвета, как у её брата. Благо, Юмилия не задержалась надолго - увидев, что культист не собирается спешно убираться прочь, испуганный её гневом, она покраснела до кончиков ушей и развернулась в сторону коридора так быстро, словно её гнали туда пустынные духи.       - Будь ты проклят, вестник смерти! - Выпалила она в сердцах и практически бегом кинулась обратно в свою комнату, не собираясь задерживаться в одном помещении с Калебом хотя бы на лишнюю минуту.       Сердце стало болеть ещё сильнее.       - Извини, немного задержался. - Новые блюда Калеб внёс, практически балансируя в воздухе. Полезный навык, который со временем приобретали все культисты, особенно те, кто уже прошёл свои первые ритуалы - именно в начале младшие члены культа чаще всего занимались притаскиванием новых порций иделинов, пока их сердце и разум не окрепли достаточно, чтобы перенести весь восторг от прикосновения к полному животу жертвы. Поэтому уместившиеся одна на другой тарелки аккуратно легли на стол у кровати, а одно из блюд, полное рассыпчатой каши с нежными кусочками мяса, было поставлено прямо на живот Шагиру, что благодарно улыбнулся и с трудом потянулся за ложкой.       - Ожидание способно подарить много удовольствия, если его завершение будет приятным. - Юноша, иллюстрируя свои слова, неловко зачерпнул немного каши и погрузил её в рот, чуть не застонав от вкуса. После иделинов мало что могло сравниться с их нежным соком, но Калеб каждый раз создавал настоящие шедевры, услаждающие даже самого искушённого дегустатора, а таковым Шагир отнюдь не был. Всё ещё полный и тяжело дышащий, сейчас он хотел лишь одного - воспользоваться способностью чудесных фруктов и заполнить себя как можно туже, пока на тело действовало божественное благословение. К следующему вечеру, к сожалению обоих товарищей, эффект от иделинов начинал пропадать, пока не становился минимальным. На что, через силу набив щеки кашей и проглотив прокатившийся под мягкой кожей пищевой комок, юноша и пожаловался севшему подле адепту Генёша. Ведь кто ещё понял бы его мысли так же хорошо: - Я уже не могу дождаться нашей следующей встречи, пусть эта ещё не закончилась.       Калеб лишь тяжело вздохнул и вернулся к прежнему занятию - руки легко обхватили выпуклость желудка и нажали именно там, где под растянутой, немного просвечивающей от сока иделинов кожей чувствовался пузырь воздуха, тут же нашедший свой путь наружу через болезненную отрыжку, что вырвалась из уст Шагира.       - Не подумай, мх... - Тот на секунду прикрыл рот рукой и поморщился - от натуги хотелось облегчить тянущий к перине живот, но отрыжка уже не спасала. - Не подумай, что я так жду этих встреч только из-за твоих подарков.       Несомненно, он имел в виду фрукты, и, даже, будь это конечной целью юноши, Калеб бы не смог осудить его. Мало кто из людей устоял бы, вкусив хоть немного. Не удивительно, что, прикармливая сына торговца столь ценной едой, Калеб практически не оставил ему выбора - ещё самый первый золочёный бок прохладного иделина был для Шагира подобен глотку воды в пустыне. Оттого хотелось принести их только больше и больше, покуда это брюшко, сейчас туго торчащее вперёд над отчётливой складкой жира, словно надутый воловий пузырь, не переполнится до края. Возможно, это было ужасным поступком со стороны культиста, но то, с каким аппетитом Шагир поглощал новые порции пищи после прохладной сочной мякоти, не шло ни в какое сравнение с муками совести. Несомненно, решение адепта было божественным провидением - иначе они бы никогда не достигли таких высот и объёмов, кои сейчас мягкими выпуклостями обрамляли тучное тело зеленоглазого юноши.       – А я жду их не только за тем, чтобы иметь возможность прикасаться к сошедшему на землю солнцу, подобным которому становится твой живот, когда его переполняет соком. – Калеб сумел улыбнуться в ответ, ничем не выдав свои мысли, тяжесть которых, в отличие от тяжести живота и боков друга, не доставляли ни капли удовольствия. – Но не будет зазорным признать то, что эта тяга в нас обоих достаточно сильна, чтобы мы ждали каждой нашей встречи с большим нетерпением, нежели на них были только мы двое, без прикосновения божественной любви.       Культист показательно взвесил на ладони последний и самый крупный из принесённых иделинов прежде, чем поднести его к губам Шагира, который с удовольствием принялся за припрятанный ранее фрукт. Упиваясь соком, о сладости которого Калеб мог только догадываться, юноша тихонько мычал и не был в силах прекратить есть, несмотря на то, что его живот уже не поместился бы ни в одной его одежде. Если бы только можно было принести их больше, чем мог перенести на себе один человек… Но, к сожалению, божественные фрукты меняли физические способности только лишь живота того, кто их ел. Тот же, кто желал помочь вместилищу чудесного сока, приходилось обходиться одними своими силами, доказывая тем самым искренность своих намерений. Хотя, конечно, был способ накормить Шагира большим количеством фруктов, вот только для того, чтобы его предложить, требовалось набраться смелости.       - Тебя что-то беспокоит, друг мой? - Шагир заметил тень замешательства на лице друга и отвлёкся от иделина в своей руке. А ведь если бы он съел их больше, то сладость наполнения затуманила бы и разум приятным золотистым маревом - машинально подумал Калеб и встряхнулся, скидывая с себя липкие нити сомнения.       - Если и беспокоит лишь то, что я не в силах принести достаточно иделинов, чтобы ты мог ощутить тот объём божественной любви, которую Гёнеш в действительности готов тебе подарить. - С каждым произнесённым словом голос становился увереннее и ласковее, всё больше похожим на сладкий тягучий сок иделинов. - Но я бы хотел, чтобы тебе это стало доступно. Однако для этого нужно будет преодолеть небольшое испытание. - Голос культиста понизился до заговорщического шёпота.       - И что же я должен буду сделать? - Шагир подхватил игру и придвинулся близко настолько, насколько позволял живот.       Культист сглотнул ставшую вмиг вязкой слюну. Не слишком ли далеко он зашёл? Не осудят ли его другие обитатели храма? Не подведёт ли он настоятеля Айзека этим предложением, готовым сорваться с языка, словно у демона из сказок, зазывающего героя в сладкое падение прямо в пропасть? Но Калеб чувствовал, что этот шаг изменит всё, сделает правильнее, полнее раскроет спрятанную в их душах тайну. Даже час в обличии обычного человека был ему недоступен, он уже ощутил это во время ужина с родителями Шагира. Не мог тот, кто отдал душу Гёнешу, спокойно дышать и ходить по земле, не задумываясь о мыслях столь страшных и губительных, что все остальные бы отвернулись от служителей культа, пади на них хоть тень от его черных одеяний.       Но только не Шагир. Его пухлые губы сочились светом солнца, в зелёных глазах играли яркие лучи, а кожа на животе стала немного прозрачной, что уже было абсолютно неестественно для любого человека. Можно было сказать, что это всё - вина Калеба, как, несомненно, думала вся семья юноши, следя за его падением в пропасть чревоугодия. Что это чёрный ворон из храма утащил его душу и соблазнил божественными фруктами, от которых любой потерял бы голову и себя самого. Но они оба знали, что это было не так. Тяжело дышащий друг полностью отдавался наслаждению сам, сам поймал чёрную птицу за крылья, не дав ускользнуть, сам был готов есть в три горла, лишь бы почувствовать на себе обжигающе-тёплые глаза пустынного божества, что было только радо одаривать поклоняющегося ему человека своей любовью руками культиста. Наверное, поэтому семья Шагира практически не вмешивалась, заранее смирившись с тем, что их сын и брат идёт к собственной гибели - сладкой и оттого желанной для него. Не желай он этого сам, и его бы смогли вырвать из когтей смерти. Но сейчас Шагир с удовольствием позволил ладоням Калеба лечь на выкатившийся, твердый от еды живот и почесать ногтями растянутую линию апоневроза.       - Всего лишь прийти в назначенный час к задней стене нашего храма, но так, чтобы тебя не видели люди в деревне. - Решился Калеб и сжал пухлые ладони Шагира своими сильными пальцами и заговорил тихо и серьёзно, но даже это не могло скрыть благоговейного трепета, пробивающегося вместе с дыханием в каждом слове. - Я собираюсь показать тебе то, что никогда не видел ни один человек, не принадлежащий храму душой и телом. Туда могут приходить лишь те, кто уже прошли посвящение и получили свою мантию. У других же единственный шанс оказаться там - это полностью отдать себя в услужение Гёнешу так, как никогда не сможет даже наш настоятель.       - Но что это за место? - Брови Шагира чуть нахмурились. - Даже в алтарную комнату хоть иногда должен приходить мастер-каменщик, и я знаю, что вы сами его зовёте.       С лёгкой улыбкой Калеб забрал из рук друга недоеденный иделин и поднял его в пробившийся в комнату луч солнца. Фрукт вспыхнул в пальцах надкушенным солнцем, и в его середине проступили пятнышки нескольких семян, которые были до того нежными, что обычно их съедали, совершенно того не чувствуя. Аккуратным, точным движением Калеб достал из мякоти чуть выглядывающее семечко и положил на руку, в маленькую лужицу из пары капель сока.       - Я отнесу это семечко в то место, куда приведу тебя, и заодно покажу, каким оно станет через несколько лет, когда несколько священных жертв достаточно его напитают.       Глаза Шагира в удивлении расширились. Он понял, о чём говорил его друг, который теперь наслаждался произведённым эффектом, пока заворачивал семечко в платок. Ведь в храмовом саду действительно было запрещено было появляться тем, кто не принадлежал культу! Воистину, Гёнеш действительно должен был выделять Шагира среди прочих своих подопечных, чтобы позволить Калебу такую неслыханную дерзость.       Плечи Шагира чуть дрогнули, и юноша обнял своего товарища, едва сумев дотянуться до него из-за живота.       - Наверное, только ты можешь представить, сколько для меня значит это предложение. - Калеб рвано вздохнул и прикрыл глаза - он мог только надеяться, что его решение не приведёт к неисправимым последствиям. Или, по крайней мере, к тем, которых они оба желали достигнуть.

***

      То, как за культистом закрылась дверь, Шагир скорее услышал, чем увидел: Калеб выпроводил себя сам, когда время стало поджимать. На прощание друг оставил ему ещё один иделин из тех, что смог унести. Воистину, их запасы были просто огромны, отчего захватывало дух - большая часть наверняка была скрыта в хранилище культа, и вся она предназначалась жертве. Хотя, насколько Шагир знал, ещё никто не смог осилить больше половины.       Взволнованно вздохнув на это, юноша прикрыл себе рот рукой, чтобы вместе с рваным дыханием из него не вырвалось постанывание от того, как на вдохе ещё сильнее натянулась кожа на животе. Да уж, придётся сегодня до конца дня задержаться в комнате, чтобы не пришлось объяснять родным то, почему его живот теперь похож на большую полупрозрачную ягоду. Однако даже прямо сейчас в доме был тот, кто прекрасно знал, что культист принёс с собой в их дом, чтобы оставить в самом подходящем для этого месте. Вернее, та.       - Ну и стоит ли это того, чтобы умереть глупой и уродливой смертью?       Юмилия без стука появилась на пороге и прислонилась худым плечиком к дверному косяку, скептически глядя в лицо брату. Огромное брюхо Шагира её взгляд старательно огибал, хотя сделать это было крайне сложно с учётом того, насколько неестественно огромным оно уже было. - Тебя же просто хотят использовать как удобрение на следующем «празднике». - Девушка сморщилась так, будто слово было отвратительным насекомым, которое её заставили съесть. – А ты ведёшь себя либо как глупец, который не понимает этого, либо как сумасшедший.       - Юмиль, побойся хотя бы если не обидеть меня, так Генёша. - Шагир поморщился и с трудом привстал на подушке, чтобы видеть сестру. Ему было тяжело, но ещё тяжелее было слышать слова Юмиль. Сестра словно специально выбирала наиболее злые интонации и фразы, чтобы уязвить его. Заставить испугаться. Но это бы ей вряд-ли удалось. Удобрение - Шагир с придыханием сглотнул слюну, пусть так. Его тело будет наилучшим удобрением для божественных плодов, чтобы колесо времён года повернулось вновь, и поля заплодоносили. В том числе и их собственные. - Ты ходишь по земле, отвоеванной у пустыни с помощью этого "удобрения". Ты ешь и пьешь благодаря тому, что раз в год культ разливает божественный нектар не только по своим садам и полям, но и по нашим. Нектар, без которого ни одна травинка не выросла бы на горячем песке.       Голос Шагира стал громче, и юноша положил руку на раздувшийся живот, где зрел тот самый божественный сок, пусть и в совсем ничтожном количестве.       - Благодаря моей жертве вы все проживете ещё один год, если тебе так угодно называть это жертвой. Но для меня это лучшее, что только может быть в моей жизни. Если не ради меня, так хоть ради себя, перестань оскорблять Калеба и порадуйся, что в следующем году, я надеюсь, к Гёнешу вознесется истово желающая того душа.       - Так и вправду сошёл с ума! - Девушка в ужасе отшатнулась от брата, будто его безумие было заразным, и в глазах блеснули слёзы. - Почему ты говоришь так, будто тебя уже избрали жертвой? Неужели эти дурацкие фрукты затмили в тебе даже свет надежды?       От нахлынувших эмоций ярости и отчаяния Юмилия даже притопнула ногой, а кулаки её сжались до того сильно, что Шагир с жалостью представил следы от ногтей, которые останутся на ладони сестрёнки. Сам же он тяжело вздохнул. Как он мог объяснить ей свои чувства, если никто в их деревне не считал жертвоприношение ничем иным, кроме ужасного наказания? Никто не мог представить, чтобы чей-то разум мог желать подобного. А блаженные улыбки на лицах жертв все могли лицезреть лишь после того, как сока оказывалось в их животах достаточно, чтобы солнечный свет свободно проходил через растянутую кожу. Шагиру оставалось только тяжело вздохнуть и избрать самую терпеливую и ласковую интонацию, на которую он только был способен.       - Я так говорю, потому что быть жертвой для меня - не страдание, а желанный выбор. Я бы сам хотел оказаться на жертвенном столе, когда...       - Тебе просто вскружили голову фруктами! - Уверенно перебила его Юми.       Но Шагира это не смутило, и он продолжил, выразительно повысив голос - не только отец в их семье мог говорить громко, и он был сыном своего отца, если того желал.       - Я и без них много лет мечтал о такой участи. Ещё до того, как ты даже была в планах у родителей, я уже взахлёб читал священные тексты и возносил молитвы Генёшу, мечтая о подобной участи. - Что было абсолютной правдой. Некоторые истории и старинные сказки были выучены Шагиром, едва он научился читать. Впрочем, его довольно рано предоставили самому себе, решив, что знания не пойдут во вред ребёнку - подсознательно родители чувствовали, что Шагир найдет любые способы сделать по-своему, несмотря на запреты. Впрочем, подобный характер прослеживался и у Юмиль, отчего мягкосердечная мать с ней явно не справлялась. Но даже родственные чувства не должны были затмить в разуме Шагира его истовое желание вкусить божественную любовь. Отчего он достаточно резко закончил свою мысль: - Не думай, будто то, что ты мне сестра, позволяет тебе говорить со мной в столь неуважительном тоне и ставить под сомнение волю того, благодаря кому мы все ещё живы.       - А ты тогда наоборот, лучше подумай! - Наставнический тон совсем не действовал на Юмилию. - Если он нас так любит, то мог бы тогда перенести наших предков в более плодородные земли, а не запирать посреди пустыни! Мы же просто как загон со скотом, из которого он каждый год выбирает самого сочного барашка и приказывает его заколоть на потеху своим мясникам...       - Не смей так говорить о служителях Гёнеша!       Кулак Шагира в ярости врезался в стену, заставив всё его тело вздрогнуть, а стену и потолок осыпаться дождём мелкой пыли. Живот юноши опасно колыхнулся, и тот со стоном схватился за брюхо, которое в миг пронзило такой болью, будто божественная длань уже сейчас протягивала к нему свой невидимый кинжал, чтобы помочь вскрыть. Лицо Юмилии исказилось болью пополам с жалостью.       - Не забывай, что один из них - мой друг. Он единственный, кого не испугало моё желание, и кто может помочь мне с ним. - Тише добавил Шагир, жалея о кратком приступе ярости, от которого теперь болели кисть, живот и сердце, которое не могло вынести вида обиженной и испуганной сестрёнки. - Я буду несчастен до конца жизни, если откажусь от этого. Особенно теперь, когда наконец смог обрести.       Юмиль на это обиженно шмыгнула носом - крик Шагира её напугал. Старший брат редко кричал на неё, но каждый раз доставлял её сердцу боль, словно она была неразумным младенцем, на которого ругаются взрослые. От этого сердце самого Шагира на секунду сжалось, но он всё-таки сурово сдвинул брови и указал сестре на дверь:       - А теперь выйди и успокойся, пожалуйста. Хоть раз в жизни подумай о том, что не все могут разделять твою точку зрения. Ты причиняешь мне боль своими словами, сестра, куда более страшную, чем что-либо другое.       Хоть по лицу Юмиль и было ясно, что она не поняла слова брата, девочка молча развернулась и закрыла за собой дверь, оставив Шагира беспомощно лежать на кровати, смотря в потолок.       Стоило ли так резко обращаться с сестрой? Или всё же был шанс всё ей объяснить спокойно? С тоской подумал Шагир. Возможно, не заволоки злость его разум, он бы смог подобрать слова, которые бы подействовали на Юмилию. Это бы не умалило её страх за брата, но, быть может, она бы смогла понять, как же для него важно и дорого это ощущение переполнения, которое бы не хотелось прерывать ничем иным, как разрывом. Тогда у неё было бы много времени, чтобы принять это для себя и на следующем празднике не так страдать. Теперь же за это время вместо смирения и тихого утешения в её душе может возвыситься злость, ведь она сейчас ни за что не придёт к нему за помощью для себя.       - Надеюсь, мы оба ещё успеем найти силы для того, чтобы достойно распрощаться. – Тихо прошептал Шагир в пустоту.