Сквозь камеры и мониторы

Каждая встреча с ними — укол в сердце тупой иглой, словно кто-то провёл по запёкшейся старой ране когтем. Нет, не вскрыл, но вновь напомнил о боли, о стыде, о собственном ничтожестве. О собственных ошибках. Сколько времени они провели вот так, слившись друг с другом? Альфис не считала. Лишь заботилась о них, раз не в её силах было как-то помочь бедолагам. Благо, они не часто ели и пили, их тела претерпели слишком сильные изменения, чтобы их потребности остались прежними. Полутёмные комнаты Настоящей лаборатории выглядели жутко. Амальгаметам не нужен свет, они передвигались не то на ощупь, не то осязая пространство какими-то совершенно особенными органами. Альфис же знала эти помещения наизусть, могла пройтись по ним с закрытыми глазами. Белые фигуры выступали к ней из тьмы. Первым подскакивали Эндогини. Их собачьи повадки могли напугать того, кто впервые увидел бы их громадное тело, колышущееся и истекающее слюной из чернеющих отверстий. Но, к счастью, они остались такими же дружелюбными, как и до фатальной трансформации. Альфис всегда брала с собой пачку их любимых печений, и Эндогини с урчанием поглощали её вместе с упаковкой. Перебирали многочисленными лапами, склоняли головы набок — и вновь убегали, не заинтересованные более учёной. Куда больше проблем доставлял Лимонный Хлеб. Он встречал Альфис пронзительным криком, жвала щёлкали в воздухе угрожающе, норовя схватить её и раскусить пополам. Но в его вое злость мешалась со страхом, и он отпрыгивал в сторону, когда Альфис проходила мимо. У неё мороз проходил по коже от воплей Хлеба, но он ни разу не попытался воплотить угрозы в жизнь. В его агрессии было что-то беспомощное. Порой он начинал терзать голову сильными руками, словно пытался стащить чудовищный парик, избавиться от вынужденного сосуществования с самим собой, наконец стать из целого раздельным. Но от этого ему становилось только больнее, и тогда он кричал особенно отчаянно. Альфис отличала этот крик среди прочих, бежала за аптечкой — пускай она и доктор наук, но кое-что смыслит в первой помощи — и покрывала лечебной мазью раны Лимонного Хлеба, пока он в страхе жался в углу. Это было всё, чем она могла помочь его исстрадавшейся душе. Куда спокойнее себя вела морозная монстресса. Кажется, в Сноудине у неё остались муж и сын — по крайней мере, если вслушаться в её шёпот, можно было услышать эти слова среди бесконечно повторявшегося «сн… еж… но». И этот шёпот ранил душу Альфис в разы сильнее криков Лимонного Хлеба. У этой амальгаметы всё ещё сохранялись крупицы воспоминаний, но они причиняли ей лишь боль. Она не обращала внимания ни на других собратьев по несчастью, ни на учёную, что порой проверяла, работает ли холодильник, где жила амальгамета. Иногда Альфис с замиранием сердца думала, что, стремясь замёрзнуть, монстресса просто-напросто хочет поскорее погибнуть. Но амальгаметам не страшно никакое физическое воздействие, она уже много раз в этом убеждалась. Память несчастного существа раз за разом возвращала монстрессу к родному морозу. Быть может, она пыталась отыскать в нём тех, кого едва помнила. Птица-Жнец, кажется, тоже что-то помнила. По крайней мере, иногда пыталась заговорить. Её огромный глаз с неизменным любопытством оглядывал Альфис при каждом её новом визите, звуки доносились не из клюва, а откуда-то из груди амальгаметы. Она выгибала шею и хлопала крыльями, силясь что-то сказать, но каждый раз её слова звучали на три разных голоса, и они тонули друг в друге, так что совершенно ничего нельзя было разобрать. Тогда Птица злилась сама на себя, ворчала и перебирала тонкими ногами, но снова приходила в хорошее расположение духа, когда видела пачку чипсов у Альфис в руках. Иногда, когда та не приносила гостинцев, расстроенно щебетала, будто выпрашивая подарка. Меморихэд же ничего никогда не просил. Сплавленный сам с собой до устрашающего состояния, он никак не реагировал на попытки Альфис или других амальгамет заговорить или как-то иначе взаимодействовать с ним. Альфис однажды видела, как Эндогини, осторожно подкравшись к нему, тронули его лапой, после чего отпрыгнули в сторону и проскрежетали что-то необъяснимое. Затем свернулись клубком и попытались лапами закрыть то, что заменяло им глаза и пасти. Больше они к Меморихэду не лезли. Значило ли это, что внутри этот амальгамет страдал куда больше остальных? Или напротив, он смог ужиться со своей новой сущностью, но эта гармония с собой ужасала других амальгамет? Альфис не знала. Она сама боялась приближаться к Меморихэду, опасаясь, что и её может затянуть в этот тугой узел из чужих тел. Кроме этих амальгамет, свободно бродивших по лаборатории и не прятавшихся от неё, Альфис порой видела ещё одного. То за занавеской, то в углу общего зала, то в конце коридора — и всегда он умудрялся скрыться до того, как она догоняла его тонкую фигуру. Он не был похож на монстра — разве что от него прежнего остался лишь тонкий стержень с утолщением-головой и единственным отростком, напоминающим руку. Пару раз Альфис заставала его рядом с другими амальгаметами. Длинной «рукой» он поглаживал головы Эндогини, в его присутствии Лимонный Хлеб затихал и успокаивался, Птица-Жнец умиротворённо прикрывала глаз и однажды даже смогла внятно произнести слово: «Друг». Альфис назвала его Часовым и была благодарна непостижимой судьбе за то, что у неё есть помощник, пускай и такой жутковатый. Его присутствие развеивало скорбь, что, словно пыль, скапливалась в этом месте. Альфис могла покинуть Настоящую лабораторию, зная, что в её отсутствие есть кому присмотреть за несчастными.