Сквозь камеры и мониторы

Меттатон подобен стихийному бедствию. Каждое его появление, что на монстровидении, что в реальной жизни, — словно разорвавшаяся бомба, оставляющая за собой дымный шлейф блёсток и немого восхищения. Он мог явиться в Лабораторию и под утро, и в середине ночи, сбросить со стула кипы бумаг, сесть, закинув ногу на ногу, словно хозяин положения. И со стороны могло показаться, что он ни во что не ставит ни Альфис, ни её личное пространство. Вот только правда была в том, что сама Альфис редко когда засыпала раньше, чем часы показывали полдень, и вот уже пару месяцев не могла убрать старые расчёты с несчастного стула. Они знали друг друга дольше, чем кто-либо предполагал. Лишь Фриск удалось найти дневники Меттатона, в которых он рассказывал о заседаниях клуба поклонников человеческой культуры. Альфис присоединилась к нему, ища собеседника, и не могла даже предположить, как перевернётся её жизнь после встречи с призраком, у которого для его иллюзорного тела были неиллюзорные амбиции. Тогда Меттатон реже улыбался и чаще разочарованно вздыхал. И душу Альфис грела мысль, что она смогла исправить эту вопиющую несправедливость. Нельзя отрицать очевидного: слава всё-таки вскружила ему голову, особенно после слияния с формой ЕХ. Но каждый раз, когда Альфис видела передачи, которые с блеском вёл Меттатон, каждый раз, когда он удачно импровизировал, она вспоминала времена, когда он часами стоял перед зеркалом, оттачивая телевизионную речь и заучивая фразы, которые слышал в человеческих фильмах. И уже тогда он не просил у Альфис помощи, решив добиться популярности своими силами. Доктор лишь предоставила ему тело — тот минимум, которого хватило, чтобы дать старт карьере Меттатона. И даже после успешного развития этой карьеры он продолжал навещать её — со взрывами, съёмками очередных шоу и викторин, командной операторов и звуковиков. А ещё — с ночными разговорами ни о чём и чертежами новых МТТ-устройств. Меттатон буквально фонтанировал идеями, касающимися его передач и продукции, и этот шквал вдохновения заражал и Альфис, и она, давно оставившая научную деятельность, убирала со стола принесённый со свалки человеческий хлам и доставала инструменты. Он, конечно, был далеко не идеален, и Альфис могла бы загнуть пальцы на обеих лапках, перечисляя его негативные черты. Что она однажды и сделала, когда он вновь ворвался в её жизнь, буквально распахнув дверь с ноги. — У тебя совершенно нет чувства такта! — Да, дорогуша. — Ты только о себе и думаешь! — Конечно, дорогуша, о ком же ещё? — Только и ждёшь, когда кто-нибудь сделает с тобой селфи или попросит автограф! — Мои фанаты заслуживают этого. — Ещё и волосы выкрасил, что это вообще за цвет? — Мне нравится, надо иногда обновлять имидж. Альфис закрыла лицо руками, а затем услышала мягкое: — Андайн снова не ответила на письмо? Он всегда с удивительной точностью догадывался, что на самом деле творилось на душе у Альфис. Хотя чего удивляться, когда лишь ему она могла доверить все душевные тайны. Опасалась, что Меттатон вновь разболтает их на очередной викторине, но такое произошло лишь раз и больше не повторялось. У него тоже наверняка нашёлся бы целый букет претензий к Альфис. Но он продолжал возвращаться и болтать так, будто бы никаких конфликтов между ними никогда не было. А Альфис продолжала чинить его тело и выслушивать массу историй о том, как рейтинги его шоу вышли на новый уровень. Потому что ей правда было интересно, что происходит в жизни Меттатона. Наверно, это можно назвать дружбой?