Семь причин ненавидеть тебя

Кадзуха всегда любил такую вещь, как тактильность. Пусть это не всегда было видно. Порой, чтобы что-то сказать, слов недостаточно. Порой язык тела может сказать намного больше. Каэдехара всегда был тактильным: с друзьями, с родителями, со всеми дорогими людьми. Было в этом что-то теплое, необъяснимо безопасное. Когда можешь спрятаться в чужих объятиях. Когда переплетенные пальцы значат больше, чем миллионы серенад о любви. Когда короткая улыбка ярче любой звезды. Когда ты чувствуешь себя важной частью чего-то личного. Кадзуха всегда любил такую вещь, как тактильность. Сейчас он ненавидит это слово всем сердцем. Нет, он по-прежнему очень трепетно относится к касаниям, каждое хранит в памяти, как драгоценный камень. Но только одни камни из его коллекции не дают ему покоя. Аметисты. В них всегда была недосказанность, в них всегда была загадка. Но загадка не та, которую нужно разгадать, чтобы найти ключ к чужому сердцу. Загадка, скорее, как в «Пиле» Джейсма Вана: страшно, безнадежно, без шанса на выживание. Нет, вы не подумайте, Скар был тактильным. Он любил прикосновения, объятия, поцелуи. Все это было. Но... Все равно что-то было не так. Каэдехаре сложно это объяснить, потому что это странно. Как можно бояться касаний самого дорогого для тебя человека? Это же глупо. Однако каждый раз, как Скар утягивал его в поцелуй в попытке прервать диалог, внезапно впивался объятьями в спину, Кадзуха чувствовал себя в ловушке. Он чувствовал, что не может оттолкнуть, не может остановить, не может сказать «Нет». Однажды он по инерции увернулся от поцелуя, когда был не в духе. Весь следующий день Скар выглядел так, будто они расстались со страшным скандалом. С того момента Каэдехара почти не сопротивляется. После каждого касания он чувствует туманный холод, который мурашками проходится по спине. После каждого касания из него будто пропадает вся энергия. После каждого касания он все больше начинает сомневаться, что жив. Может, он уже умер? Нет? Ну пожалуйста. Скар никогда не причинял ему физического вреда. Да только подниматься домой сейчас все равно как-то не по себе. Сглотнув, Кадзуха все же заходит в подъезд.

***

Скар втыкает в телефон, лежа в их комнате. Ну да, чрезвычайно важные дела, как же об этом можно забыть. На деле, скорее всего, просто увлекательнейшая беседа с Тартальей. Кадзуха вздыхает. Это его не касается. Скинув рюкзак где-то в коридоре, на ватных ногах плетется на кухню. На последний автобус он благополучно опоздал, из-за чего до дома пришлось добираться на своих двоих. Свои две были явно к этому не готовы, поэтому сейчас они еле держат своего хозяина. На полпути от Скара пришло кроткое [ты где], а после ответа Каэдехары — [да как так. иди быстрее]. Каэдехара при большом желании мог бы пойти быстрее, если бы не ветер и внезапно начавшийся дождь. Кажется, сегодня сама Жизнь была против него. Каждая минута все больше его добивает. Поэтому сейчас может спасти только чай. Кадзуха лезет в настенный шкафчик и выуживает оттуда две кружки. Уже неосознанно, по привычке. Щелкает чайником, который в ответ издает приветственное шипение. Задумывается, подперев бедром столешницу. Почти с отвращением смотрит в окно, за которым природа устроила хаос жуткого масштаба. Ноябрь этого года аномально щедр на дожди. Может, это знак? Что пора смываться отсюда? Каэдехара вздыхает, заломив запястья. Глаза непроизвольно закрываются, мозг к такому позднему времени почти перестает функционировать, убаюканный шумом ливня. Но спать нельзя. По крайней мере, не на кухне. Чайник тем временем издает отрезвляющий щелчок, отчего Кадзуха резко дергается. Даже бытовая техника пытается его довести. Встряхнув головой, он медленно и на грани аккуратности разливает кипяток по кружкам, предварительно кинув в них два пакетика черного чая. Возможно, заваривать настоящие листья было бы более эстетично и приятно, да только Каэдехара не эстетичен, как бы он ни старался. Нет у него времени и необходимости тратить ошметки своего времени на заваривание натурального чая. Крашеная вода сгодится. Да, что-то мысли у него все чаще уходят в абстрактное русло. Аккуратно подхватывает кружки и направляется в их комнату. Ноги с большими усилиями отрываются от пола, чтобы сделать шаг. Учебная неделя сказывается на организме куда хуже, чем он думал. Глаза с трудом фокусируются на окружении, чтобы не пропустить нужную комнату. Не пропускает с трудом. Скар, кажется, вообще все это время сидел в наушниках, поэтому велика вероятность, что возвращения Кадзухи он не услышал. Поэтому, когда он резко дергается, заметив движение на периферии, Каэдехара только в этом убеждается. — Ты где так долго? — требовательно спрашивает он, оторвав свой прекрасный аметистовый взгляд от экрана телефона. Кадзуха силится не уронить чашки и подходит ближе. — Пешком я хожу, знаешь, не так быстро, — спокойно отвечает он, присаживаясь на край кровати рядом со Скаром. — Я чай сделал. — Зачем два? — А нас тут что, трое? — возможно, сонливость несколько атрофирует чувство меры, потому что в ином случае Каэдехара сказал бы что-то другое. — А с каких пор ты такой саркастичный? — Скарамучча с самым скептичным видом на свете вскидывает бровь. Кадзуха поджимает губы. — Извини, — и без того тусклый свет в рубинах сливается с серостью неба, и он отставляет вторую кружку на ближайшую тумбочку, угрюмо сделав глоток из своей. На короткую минуту в комнате воцаряется прежняя тишина, только теперь к циничному спокойствию Скара, который снова приковывает внимание к телефону, прибавляется еще и Каэдехара, которому в их общей комнате иррационально неуютно. Стены будто начинают съезжаться, давят своей однотонностью. Нет, конечно, отсутствие узоров на обоях была их общая идея, но сейчас Кадзуха думает, что пару завитушек не помешало бы. Было бы на что отвлечься. Уйдя в свои мысли, окружающие его звуки несколько притупляются, яркость картинки перед глазами снижается, и в этом астральном состоянии Каэдехара совершенно не улавливает движение за спиной. Поэтому, когда чужие руки резко обвивают его шею, он испуганно дергается, едва не пролив чай. — Прости, — мгновенно отзывается Скар, закусив губу. А потом двигается совсем близко, опаляя шею горячим дыханием. Мурашки на коже не то что бегут, они нахрен устраивают догонялки. — Ты что, обиделся? — С чего бы? — Кадзуха вопросительно выгибает бровь и поворачивается к Скару. Аметисты оказываются летально близко, надо бы эвакуироваться. Люди не выдерживают такой дозировки. Стоит ли шутить про то, что Каэдехара уже мертв? — С того, что я невнимательный придурок, — уклончиво отвечает Скар и утыкается Кадзухе в ключицу. — Чего ты такой уставший? — спрашивает он ровным тоном. Кажется, температура кружки в руках Каэдехары сейчас значительно проигрывает его горящим щекам. — Я не уставший. — Я вижу. Кадзуха недовольно выдыхает. Он не умеет спорить. Тем более, со Скаром. Тем более, когда он так непростительно близко. Когда невесомый, но ощутимый поцелуй обжигает щеку, Каэдехара неуютно ежится. В первый месяц подобные вольности вызывали у него пылающий огнем румянец, который можно было бы увидеть из Натлана, дрожь, лавой растекающаяся по телу, и дофамин, который носился по его крови, как бешеный. Сейчас он просто неуютно ежится. — Скар. — Что? — пара аметистов утыкается в него мутным взглядом, и сердце подскакивает к горлу. — Ничего. Правильно, ничего. Ничего ты не можешь ему сказать, Кадзуха. Чай в руках уже начинает медленно остывать, когда Скар аккуратно выуживает кружку из пальцев Каэдехары. Последний не говорит ничего. Он слишком устал, чтобы что-то сейчас говорить. — Как прошел день? — неуверенно тянет Кадзуха, Скар разворачивает его к себе и утыкается в него объятиями. — Да никак, это неважно. — Мне важно. — У меня слишком скучная жизнь, — поднимает глаза на Каэдехару. — За редким исключением. К тому же, надеюсь, ты помнишь, что я плохой рассказчик. — Неправда. — Не спорь. — А вот и буд- Скар уже мастерски владеет такой техникой, как «заткнуть Кадзуху за одну секунду». Потому что, судя по прошлому опыту, лучше не вырываться. Так безопаснее. Чужие губы тонкие и холодные, по спине бегут мурашки. Каэдехара закрывает глаза, потому что он просто ослепнет, если аметисты будут на таком близком расстоянии. Хотя он и так слепее некуда. В темноте становится совсем как-то тоскливо и сонно, будто ложишься спать в дождливом лесу. Вокруг ливень стоит непроглядной стеной, а где-то на грани слышимости рыщут дикие звери. И ты втайне надеешься, что они-таки до тебя доберутся. Скар отрывается всего на секунду, накрыв щеки Каэдехары ладонями. Дышит глубоко, словно собирается наполнить свои легкие всем кислородом, который остался в этой комнате. Чтобы Кадзуха нахрен задохнулся, вероятно. Едва он успевает открыть глаза, как Скарамучча утягивает его в еще более глубокий поцелуй, прижавшись всем корпусом к нему. Каэдехара чуть было не теряет равновесие, но в последний момент успевает подставить руку опорой сзади. А что, собственно, случилось? Скар выглядит так, будто максимально не хочет говорить. Будто хочет молчать, будто слова ему до смерти противны. Будто ему до смерти противно, что Кадзуха умеет говорить. Кадзухе, конечно, тоже иногда обидно, что он не немой. Но сейчас даже он не понимает, почему ему так настойчиво не дают говорить. — Скар, — мычит он сквозь поцелуй. Скар отрывается всего на секунду, смотрит на него стеклянными обсидианами и еще более грубо приникает к его губам. Давит на плечо, из-за чего рука, стоявшая в опоре, подгибается, и Каэдехара падает на спину. Возможно, сейчас это была роковая ошибка. Одной рукой Скарамучча упирается в кровать прямо около пепельных волос, вторую он припечатывает к чужой щеке. Воздух в комнате постепенно начинает раскаляться, и Кадзуха на задворках сознания думает, что он сейчас либо задохнется угарным газом, либо сгорит заживо. Или и то, и другое. Даже не знает, что лучше. Но мысли быстро возвращаются в реальность, когда Скар отрывается от его губ и наклоняется ниже, осыпая щеки и шею поцелуями. Каэдехара бы соврал, если бы сказал, что это неприятно, но... — Скар, что-то... что-то случилось? — с одышкой говорит он, отбиваясь от чужих рук. Отбиваться он, как вы догадываетесь, умеет плохо, поэтому разум медленно, но верно начинает бить тревогу. Потому что Скар его будто игнорирует. Будто намеренно. — Скар... что происходит? — пара горящих аметистов пригвождает его к кровати. Так, это уже не смешно. Еще больше не смешно становится, когда Скар кусает его за губу. Кадзуха дергается всем телом, но Скарамучча только вдавливает его запястья в кровать. — Скар, — ноль реакции, снова укус, только сильнее. Каэдехара с силой разрывает поцелуй. — Скар, мне больно! — но разрывает ненадолго. Все это комом колючей проволоки царапает ему внутренности. Сердце испуганно вжимается в позвоночник, легкие будто сдавливает огромным прессом. А чего же только одни легкие? Давайте, расплющьте его целиком! Ну пожалуйста. Паника ударяет в голову, кровь шумит в ушах, перемешиваясь с чужим прерывистым дыханием над ухом. Все это звучит просто ужасно, Кадзуха хочет содрать с себя кожу. Или вывернуться наизнанку. Ну, тут как пойдет. — Скар! — резким звуком вылетает из него, а голос почти дрожит, в носу начинает щипать. — Скар, отпусти! — правое запястье кое-как оказывается вытянуто из-под железной хватки. Каэдехара упирается ему ладонью в грудь, но никаких результатов это не дает. Дыхание сбивается, сердце ошарашенно трезвонит внутри. — Скар! — с надрывом повторяет он. — Пожалуйста! Когда Скарамучча снова пытается прибить его руку к кровати, в голову приходит только одно: «Если я не выберусь сейчас, то не выберусь никогда» И принятые на адреналине меры действительно работают. Кадзуха резко сгибает колено, из-за чего Скар мгновенно от него отшатывается, складываясь пополам. В комнате не осталось ничего, кроме звука сбитого дыхания и страха. Каэдехара резко отползает назад, приложив ладонь к груди. Скар смотрит на него исподлобья подбитым остекленелым взглядом. Вторая волна тревоги подкатывает к горлу тошнотой, пробегается холодом по спине и рукам. Комната вокруг растягивается и размывается, теряет свои геометрически ровные очертания, кажется, даже появляется несколько причудливых узоров. Кровать под ним такая мягкая-мягкая, Кадзуха в нее проваливается с головой. И летит, летит несколько минут, а может, часов, а может, лет. Летит, как непутевая Алиса, свалившаяся в кроличью нору. Но мир постепенно стабилизируется, и его сбившееся дыхание снова заполняет комнату. А потом он переводит взгляд на Скара. Тот неотрывно наблюдает за ним нечитаемым взглядом. Будто дикий зверь, который вот-вот набросится. Каэдехара сглатывает. Когда Скарамучча поднимается с кровати, недоумение накрывает Кадзуху похлеще страха. А потом Скар берет... и уходит. Просто уходит из комнаты. Через полминуты Каэдехара понимает, что не дышал все это время, и закашливается. Обхватывает себя трясущимися руками и громко всхлипывает. Переводит взгляд мутных рубинов на тумбочку. Там стоят две остывшие кружки с чаем.