А если бы...

Аушвиц, весна 1942 Мария — Хотел бы я знать, о чем ты думаешь, постоянно рассматривая это фото? Вот никогда не привыкну к его привычке появляться из ниоткуда. — Просто фото моих родителей. Наверное, думаю, как бы все сложилось, будь они живы. — Ну, если я правильно понимаю, то будь они живы, ты бы вряд ли была сейчас фрау Зауэр. Да неужели, герр Зауэр даже умеете подкалывать? Если начистоту, то полтора года, что мы женаты, меня волнуют два вопроса: Первый — приказал ли он убить моего отца. И второй — знает ли он наверняка, кем была моя мать. Именно страх заставляет меня так часто смотреть на это фото. Останься отец или особенно мать живы, мое место было бы с другой стороны этого лагеря. Это я знаю точно. Если до весны тут были только поляки, то с марта стали прибывать первые составы с евреями. — Дорогая, ты не хочешь немного приукрасить обстановку в доме? Или может быть для себя что-то? Такая молодая девушка должна баловать себя красивой одеждой? О чем это она? Не слышала, что у нас открывают магазин. — Хедвиг, вы серьезно? В Берлине наконец-то решились и у нас открывают Кауфхаус? — Ой Мария, все-таки видно, что вы настоящая венка. Мне так нравится ваш юмор. Нет, дорогая. Это будет кое-что получше. Я вам скажу по секрету, первые транспорты с евреями из Европы уже начали прибывать и сейчас сортируют их вещи. Вы же знаете, сколько добра они награбили у нас, простых немцев. — И? Им, наверное, эти вещи нужны будут самим? Они же должны будут устраиваться на новом месте? — Милая откуда такая наивность? Там, куда их отправляют, вещи им не нужны. Ну а те, кто останется — для них достаточно лагерной формы и деревянной обуви. Достаточно эти пиявки грабили немецкий народ, пришло время платить по счетам. Прошло около недели с того разговора. Был вроде как весенний день, хотя весна в этих краях еще не думала наступать, местами еще лежал снег, а там, где она пришла — была непролазная грязь, которая по утрам покрывалась ледяной коркой. Темнело довольно-таки рано, и серый линялый вечер приносил с собой какую-то неизбывную тоску. Вдруг в сумерках раздался вой. Наверное, если бы это описывали в книгах, то наверняка бы написали "нечеловеческий". Но он был человеческий, человеческий вой из тысяч голосов, в котором уже не различишь, кричит ли это мужчина, женщина или ребенок. Что там происходит? В эту минуту я бы была рада даже Герхарду, но дома его не было, да и понятно, что по должности он там, в эпицентре этого крика. Что же происходит. Я вышла на улицу, ничего не видно и не ясно. Со второго этажа вилы Хёссов еще можно было частично увидеть лагерь, но у нас был одноэтажный дом. — Фрау Зауэр, какая встреча. Передо мной стоял, ни больше ни меньше, сам Максимилиан Грабнер, начальник политотдела. О том, что он копает под коменданта, знала даже я. А раз копает под коменданта, то копает и под его окружение. А если узнают, что жена заместителя коменданта не совсем арийского происхождения... В общем, я старалась обходить его десятой дорогой. Вдобавок ко всему он был как и я из Вены и служил не более ни менее как следователем в венском полицейском управлении. Интересно, что ему тут нужно. Хотя я кажется знаю что. Элеонора, прислуга Хёссов, пару раз я видела из окна их короткие встречи. Наверняка стучит на Рудольфа. Дура. Прислуге у них не так плохо. Одеты, обуты и накормлены. Как будто не помнит каково ей было по другую сторону забора. Или думает, что дядюшка Макс ей предложит место получше? По мне, так в такие игры лучше изначально не влезать, а пересидеть в сторонке. — Не волнуйтесь фрау Зауэр, ничего ужасного не происходит. Просто эти крысы даже умереть цивилизованно не могут. Я даже потратил время, чтоб выступить и успокоить их. Но эти животные почуяли свой конец и подняли вой. — Простите, герр унтерштурмфюрер кажется, я не совсем понимаю, о чем вы говорите. Этот вой не заканчивался, бил по нервам, мешал воспринимать обращённые к тебе слова. — Я об этих презренных евреях, наконец-то они перестанут быть пиявками на теле великой Германии. В тысячелетнем Рейхе их, к счастью, больше не будет. — Мне, наверное, лучше вернуться домой. — Я ошибся или вы моя землячка? Вот ведь ищейка вынюхал. И чего меня потянуло с ним разговаривать? Венский акцент в моей речи был неистребим. Равно как и в его. И зачем, спрашивается, я решила с ним разговаривать? Только не начал бы спрашивать, где жила, где училась. Врать не получится, этот точно будет проверять. Неожиданно страшный вой оборвался, так же резко как и начался. — Вот все и закончилось, спасибо за компанию герр унтерштурмфюрер. — Можно просто Максимилиан. Ага, прямо сейчас. Может, еще меня проводишь и напросишься на чашечку кофе? — Мария, что ты делаешь на улице, уже поздно. Кажется, сегодня я тебе даже рада Герхард. — Просто ваша жена была несколько напугана непривычными звуками, я просто не мог оставить ее одну. — Благодарю вас герр унтерштурмфюрер, не могу больше отнимать у вас столь драгоценное время. — Хайль Гитлер, — зигнул Грабнер и исчез в темноте. Что это только сейчас было? Тонкая издевка? Судя по тому как он выделил звание Грабнера так и есть. Хоть формально как сотрудник политического управления, тот подчинялся напрямую Гестапо, а не лагерному начальству, Герхард был выше его по званию. Странно, с чего вдруг он решил поддеть гестаповца? Обычно он вообще ни на что не реагирует, разговаривает бесстрастным голосом, идеальная машина. Видимо, что-то случилось. — Пойдем домой Мара. Видимо, что-то плохое случилось. Впервые он обратился ко мне на ты. — Будешь? В руках у Герхарда было два бокала судя по цвету с коньяком. Как говорит моя домработница Данута: "йезус-мария, что на белом свете творится". Ладно воспользуюсь предложением, тем более ужас вызванный "непривычными звуками" до сих пор не отпускал меня. Коньяк разлился по телу обжигающе—приятной теплотой. — Кажется, я сделала глупость. Мне не нужно было разговаривать разговоры с Грабнером. — Ну делать глупости тебе, конечно, не впервой, но если он позволил себе повести себя неподобающе, то я обязан об этом знать. Ну вот, кажется, кто-то вернулся в свое привычное состояние. Хотя нет, привычно собранный Герхард на этот раз сидел полуразваливашись в кресле, китель расстегнут, даже верхние пуговицы рубашки. Он смотрел на меня с какой-то грустной полуулыбкой. — Я не буду рассказывать тебе, все, что было сегодня там. Просто скажи для чего? Для чего мы живём? Да, интересный вопрос. Я даже не знаю, для чего я сама тут живу в постоянном страхе, что тебе надоест играть со мной в кошки мышки и я окажусь на той стороне. — Не знаешь? А я скажу. Я сегодня понял. Жить ради самой жизни. Неважно какой, но жизни. Запомни Мара, жизнь это и есть смысл. Да, кстати, чем тебя напугал Максимилиан? — Он понял, что мы земляки. — И что? Что ты успела натворить в Вене за первые 14 лет жизни? Нет, ну он что, издевается? Он же прекрасно знаешь что. Или от меня услышать хочет. — Мари, чтобы ни было — не бери в голову. А сейчас позволь маленький сюрприз. Герхард, пошатываясь, подошёл к пианино. Только сейчас я заметила, что бутылка наполовину пуста. В отличие от меня, герр Зауэр не ограничился несколькими глотками. "Grüß mir mein Wien". От мелодии защемило внутри, вспомнилось детство, наши прогулки по выходным в Шёнбрунне, Дунай, дом, детские мечты. Стало вдруг невыносимо тоскливо и одиноко. Одиночество было настолько сильным, что мне физически нужно было почувствовать, кого-то рядом. Я подошла сзади и положила свои руки ему на плечи. Наклонив голову вбок, он потерся щекой о мою руку. — Тебе не нравится, Мара? — спросил он. И тут плотина рухнула, я разразилась рыданиями. Никогда не скатывалась в истерики, но сейчас я как последняя идиотка плакала, уткнувшись в грудь Герхарда. "Ну наконец-то", прошептал он. Герхард Как только я увидел, что на рампу приперся Грабнер, я понял, что с этим транспортом будут проблемы. Он не помогать сюда притащился, разгрузка транспорта вообще не в его компетенции. Но этот лис откуда-то вынюхал, что Хёсса опять не будет на приемке, вот и явился, так сказать, лично убедиться. Наверняка отправит донесение в Берлин. Про Рудольфа по лагерю ходили нехорошие слухи, дескать, спит герр комендант со своей прислугой Элеонорой. Кто-то активно подогревал версию, что она к тому же еврейка. Хотя я наверняка знал, Элеонора Ходис — итальянка. Но так или иначе, если это правда, ситуация складывалась паршивая. Роман с прислугой, отсутствие при прибытии транспорта. Все это тянуло на пренебрежение рабочими обязанностями. — Штурмбаннфюрер, в условиях отсутствия коменданта я беру на себя обязанность разъяснить прибывшим условия пребывания. Вот ты говнюк Грабнер. Только твоих речей мне не хватало. Он просто ломал всю устоявшуюся схему. Согласно ей, обреченные не должны стоять без дела, потому что стоящий без дела начинал думать и сопоставлять. Быстрая выгрузка, селекция, постоянные понукания действовали безотказно. Не имея времени на раздумья, люди просто повиновались приказам и делали, что им говорят. Выступить он решил сразу после селекции. Обращаясь одновременно обоим группам: обречённым на смерть и обреченным на медленную смерть от тяжелого труда и болезней он долго говорил о роковой роли евреев в истории Германии, закончив свою речь торжественным: "те, кого не признали сегодня трудоспособными, знайте, фюрер, немецкий народ и великая Германия делают это с вами не из чувства мести и не держат на вас зла". Ну не идиот. Именно тогда поднялся страшный вой. Люди поняли, для чего их разделили и что за этим последует. Я повернулся к гестаповцу, если он сегодня за коменданта, может, и дальше продолжит. Но его уже не было рядом. И тут я увидел женщину. Она стояла справа, среди тех, кому посчастливилось пройти селекцию. В ее глазах была безудержная радость, радость того, что, несмотря на все тяготы и лишения, она осталась жить. Солдаты кое-как загнали левую группу в "душевую", вой прекратился, я могу быть свободен. Около дома я снова увидел Грабнера. Что он тут выискивает? В глазах Марии плескался страх. Услав ретивого Максимилиана куда глаза глядят, я подался домой. Мне как никогда захотелось выпить. Хотя я не особо люблю это дело. Надо и Маре дать пару глоточков, уж очень она испугана. Я решил поделиться своим открытием: "запомни, жизнь это и есть смысл". Интересно все-таки, что пытался выведать Грабнер? Оказалось, что они земляки. Из-за этого она мучается или там есть что-то еще? Я не могу понять, почему она так боится города своего детства. Мне хочется сделать ей приятное. Я играю "grüß mir mein Wien" и вдруг я чувствую ее руки на своих плечах. Через минуту она наконец-то разражается истерическими рыданиями. "Наконец-то" прошептал я, эти слезы вернут тебе самую себя.