В твоих глазах бушует море

Облака проплывали по небу, местами оставляя проталины. Из проталин струились ручейки солнечного света. Лучи резвились и скакали, словно зайчики по поросшему травой лугу. Один из таких зайчиков внезапно прыгнул в сложенные лодочкой ладони каменной статуи архонта — повелителя ветров. Облюбовав гладкое лицо, но не получив никакой реакции в ответ на проказу, он соскользнул вниз, заприметив кого-то куда более интересного. Белокурый мальчик, улегшись в объятиях корней раскидистого дерева, лениво пожевывал соломинку. Каково же было его удивление, когда в прикрытые глаза бросился коварный лучик, петля меж кроны и ветвей. Мальчик вскочил, соломинка выпала изо рта. Лучик, довольный тем, что шалость удалась, принялся ластиться к нему, норовя заползти под воротник свободно сидящей рубахи. Порыв ветра, будто сговорившись с ним, поднял белую ткань пузырем. Мальчику, казалось, было все нипочем — он звонко смеялся, да так заразительно, что смеху его колокольчиками вторили кристальные бабочки, кружившие вокруг. Пыльца синими искорками струилась с полупрозрачных крылышек. Вдали раздался колокольный звон, торжественный и протяжный. *** Тома проснулся в холодном поту. Стоило приподняться, знакомое ощущение охватило все его тело. Мышцы свело судорогой, и он, решив не упорствовать, медленно опустился на лежанку. Тяжело вздохнув, он устремил свой взгляд в потолок. Хотелось отвлечься: подумать об уборке в своей комнате, о всех делах, которые предстояло переделать. Блуждающие мысли, наконец, остановились на сне. Обычно Тома не запоминал содержание сновидений. Он открывал глаза, тер веки, и миры грез бесследно исчезали. Этот сон был другим. Ярким, отчетливым. Словно он, Тома, был тем самым мальчиком и своими глазами видел все, что происходило на той поляне. Впрочем, Томе часто снилось детство. Тома решительно поднялся, превозмогая боль. Он хотел забыть обо всем, что было в прошлом. Забыть о том, как смеялся, как бегал среди развешанного мокрого белья, пропуская мимо ушей сердитые крики матери. Она стояла на фоне развевающихся парусов простыни, уперев руки в боки, и звала его. *** — Тома? Аяка растерянно застыла у порога тренировочного зала. Внутри было ещё совсем темно. Там, в этой непроглядной темноте, раздавалось гулкое эхо шагов боевой поступи. По начищенным до скрипа половицам скользили таби. — Миледи. Томе не сразу удалось остановиться. Парень осел на колено, опустив меч. Выдохнув, он вскинул голову. — Разве я не сказала, что сегодня ты можешь отдыхать? — девушка обеспокоенно приблизилась к нему. — Я могла бы попросить брата, чтобы он… — Нет, — перебил ее Тома и спохватился, но заставил себя продолжить, — миледи, нет нужды его беспокоить. Девушка не отступалась: — Прости, пожалуйста, может быть, я лезу не в свое дело, — смутившись, она прикрыла нижнюю часть лица веером, — последнее время ты словно избегаешь встреч с ним. Между вами что-то произошло? — Нет, конечно. — Тома вымученно улыбнулся. — Милорд слишком занят. Не хочу навязываться. — Вот оно, как… — задумчиво произнесла Аяка. Выражение её лица сделалось немного грустным. Должно быть, она понимала — Тома был не до конца откровенен с ней. — В таком случае, — после недолгой паузы продолжила она, — я бы хотела приступить к своему занятию. — О, не переживайте! Тома отряхнул колени и поднялся. Ему не хотелось заставлять юную госпожу настаивать на том, чтобы он покинул зал. — Я как раз ухожу. — Подожди. Остановившись в дверях, он обернулся на голос девушки. — Мой брат… Он хотел тебя видеть. Капелька пота сбежала вниз по виску Томы. Он шумно сглотнул. — Если что-то произошло, поговори с ним об этом. *** Верно, они не виделись вот уже несколько дней. Однако самого Камисато Аято, похоже, это не тревожило. Равнодушие причиняло боль, но Тома не привык жаловаться. Что могло измениться? Погруженный в раздумья, он направился в покои своего господина. В голову приходили догадки, одна смелее другой. Он хотел дать ему особо важное поручение? Собирался что-то сказать? Наконец, в томительном ожидании Тома достиг апогея отчаяния и решимости. Очередная догадка заставила сердце биться чаще. Мог ли господин знать о его чувствах? Тома спал в его кровати, стиснув одеяло между ног. Он стирал его вещи — и каждый раз трепетно касался губами белоснежной ткани. Тома совершенно не отдавал себе отчёта в том, что творил. Как теперь было оправдываться? Тома прекрасно знал — Камисато Аято, вероятно, в скором времени предстояло жениться. Подобное отношение с его стороны было бы оскорблением самой фамилии Камисато. Тома строго запретил себе продолжать думать в этом направлении. Сердце и без того бешено колотилось, готовое вот-вот выпрыгнуть из груди. К тому времени, как Тома подошел к закрытым дверям, он задыхался. Остановившись, он прислонился спиной к стене, устало прикрыл глаза. Нужно было поскорее прийти в себя. Но Тома не успел. Темный силуэт появился на фоне бумаги, подсвеченной одинокой лампадкой в коридоре. Его тут же заметили. — Тома, — позвал его голос господина, — проходи. *** Посреди просторной светлой комнаты располагался широкий письменный стол. Прозрачная завеса трепетала в воздушных потоках. Пол дорожками устилали свитки. Глаза быстро поднимались по ступенькам — бесчисленным строкам, выписанным лёгкими движениями кисти. Тома взглянул на человека, восседавшего за столом. Камисато Аято улыбнулся ему. Выпрямившись, Тома осмотрелся вокруг. Взгляд его задержался на небрежно застеленной кровати, находившейся на невысоком выступе в углу комнаты. Задумавшись, он не заметил, как коснулся пальцем нижней губы. — Какой беспорядок у меня тут, правда? — проследил за его взглядом хозяин комнаты. — Справишься? — Конечно. Вопреки обыкновению, Тома был совсем не многословен. Он присел на пол, принявшись скатывать свитки. Внимание его было рассеянно, руки едва заметно подрагивали. Необычное поведение не укрылось от Камисато Аято. Он отложил свои записи и принялся наблюдать за Томой, подперев щеку рукой. — Что с тобой? — Камисато Аято прищурился, словно пытался что-то разглядеть. Тома не ответил. То ли увлекся делом, то ли не услышал вопрос. Камисато Аято не имел привычки говорить тихо или невнятно. Он не любил повторять дважды, однако раздражался еще больше, когда его игнорировали намеренно. — Знаешь, зачем я позвал тебя сюда? — спросил он напрямую. Откуда ему было знать, что именно этот вопрос Тома желал слышать меньше всего. Какой угодно, только не этот. Мурашки пробежались по спине. Лицо сделалось мертвенно бледным. Разумеется, если господин спрашивал об этом, то причина имелась. Более того, Тома мог назвать ее самостоятельно. Мог ли он сам быть виновником их встречи? У парня земля ушла из-под ног. Наказание в сложившейся ситуации казалось Томе наилучшим исходом. Ведь Камисато Аято мог попросту выставить его из своей резиденции, отправив на все четыре стороны. Как бы то ни было, теперь ему, «заядлому преступнику», в качестве последнего шанса предоставлялась возможность чистосердечного раскаяния. — Милорд, я… В полной тишине раздался звук рвущейся бумаги. Это Тома поднялся на ноги, не обратив внимания, что наступил на свиток, который нервно теребил в руках. Камисато Аято неодобрительно нахмурился. — Я прошу прощения! — Тома выпустил деревянные ручки, и те с грохотом упали на пол. От этого звука парень в ужасе отшатнулся, огромными глазами уставившись на своего господина. Он понимал — своей оплошностью он отрезал себе все пути к отступлению. — Небеса, дайте мне терпения. — не выдержал Камисато Аято, поднявшись из-за стола. — Ты скажешь мне, что, в конце-концов, происходит с тобой?! Впервые господин повысил на него голос. Нет, Тома был совершенно не готов к тому, что должно было за этим последовать. — Я виноват, — бесцветно произнес он, — но прошу милорда пересмотреть свое решение на мой счёт. Камисато Аято замер. Тома развернулся к нему спиной. Плечи дрожали — он держался из последних сил. Твёрдым шагом он направился к раздвижным дверям. Стоило переступить порог, сорвался на бег. *** Шумный город встречал распахнутыми воротами. На мосту толпились повозки, нагружённые всякой всячиной — кто чем торговать горазд. Распихивая локтями и беспрестанно извиняясь, мальчик с головой окунулся в поток прибывающих людей. Руки ловко сновали меж плащей и накидок, прокладывая путь. Казалось, ещё немного, и он бы глотнул свежего воздуха, как вдруг перед ним вырос страж. Последнему не составило труда выудить парня из толпы. — Тома! — раскатами грома заклокотал мужчина. — Ах, ты, бездельник! Опять до полуденного часа опоздал! Мальчик виновато улыбнулся, опустив голову. Однако полыхающего под покровом тучных бровей гнева в глазах стража не поубавилось, даже наоборот. Поняв, что по своей оплошности подлил масла в огонь, Тома поджал губы. — …Пока ты на лугу барашком травку знай себе щиплешь, твоя мать места себе не находит! — продолжал он. — Отца на тебя нет… Тут страж замолчал, словно припомнил о чем-то. Над его лицом нависла тень. Этот мальчик рос без отца. Прошло уже несколько лет с тех пор, как отец Томы покинул город, оставив жену с малолетним сыном на руках. Мать Томы была доброй, работящей женщиной. Она любила своего сына, делала все, чтобы взрастить зернышко на почве неполноценной семьи. Переступив через свое достоинство, она вышла на работу официанткой в таверне «Доля Ангелов» в весьма преклонном возрасте. Протирала столики, разносила напитки, выслушивала исповеди пьяниц. Слухи расползались быстро. Вскоре все узнали, какая участь постигла семью Томы. В городе четырех ветров свобода слова ценилась превыше всего. Вот, почему многие, не стесняясь, выражали свое мнение на этот счет. Негласным судом дела матери-одиночки был вынесен приговор, позорным клеймом отпечатавшийся на щеке подсудимой. Однажды Тома бродил по городу. В переулке, куда он свернул, было особенно тихо. Меж стен домов гулял ветер. Над головой тянулась вереница высушенного на веревках белья. Топот и громкие крики нарушили тишину. С шумной площади в переулок высыпались дети. Занятые каким-то спором, они не обратили внимания на мальчика, шедшего им навстречу. Завидев их, Тома втянул шею в плечи, ускорив шаг. Но, стоило только подумать о том, что ему повезло остаться незамеченным, как мальчишки, заговорщически перешептываясь, принялись тыкать в него пальцами. Тома напрягся, невольно вслушиваясь в их разговор. Внезапно его лицо залилось краской, а руки сжались в кулаки до хруста в пальцах. Он выступил, крикнув: — А ну, повтори, что ты сказал! Мальчишки затихли, уставившись на Тому. Обидчик нехотя поднял на него взгляд. Помявшись на месте, он сделал пару нерешительных шагов вперёд. — А что, если повторю? Что ты мне сделаешь? — Это ни для кого не секрет, — вступился за него другой, — подумай сам. Ты когда-нибудь видел своего отца? А знаешь, чем зарабатывает твоя мать? Так что такого в том, что мы называем вещи своими именами? — Сын шлюхи! — выкрикнул какой-то смельчак, ретировавшись за спины товарищей. Дыхание Томы участилось. На глазах выступили слезы. Все это было неправдой, неправдой от начала и до конца! Его плечо легонько тронула чья-то рука. Тома обернулся и увидел позади себя мальчика. Должно быть, мальчик был калекой. Половину его лица скрывало плотное бинтование. Он смотрел на него с беспокойством, отражавшимся в единственном здоровом глазу. Покачав головой, он тихо произнес: — Не делай этого. Они того не стоят. Но разве мог он понять, что испытывал Тома? Разве он мог?! В тот вечер Тома, покрытый свежими синяками и ссадинами, сидел на кровати. Он упрямо отказывался повернуть голову и взглянуть на мать. Женщина сидела перед ним на коленях, старательно обрабатывая свежие раны. На табуретке стояла свеча, ронявшая горючие слезы прямо в тазик с водой. Прозрачная поверхность меняла цвет по мере того, как в тазик окуналось все больше и больше запачканных кровью тряпок. — Тома, — мягко приговаривала она, — ну же, потерпи немного. Мать никогда не ругала Тому за то, что он ввязывался драки. — Мама… — прошептал Тома. Вопрос, который Тома хотел задать, он задавал далеко не в первый раз. — Что случилось с моим папой? — Твой папа…— с грустной улыбкой отвечала она, — Твой папа уехал от нас туда, где восходит солнце. На той земле, далеко-далеко за морем, деревья роняют розовые цветы. Представляешь? Сейчас твой папа занят важными делами, но в скором времени обязательно вернётся. — Мне не нравится твоя сказка! — воскликнул Тома, глаза его наполнили слезы разочарования. Женщина нежно взяла его руки в свои, сжав. Ощущение тёплого прикосновения заставило Тому, наконец, посмотреть на нее. Улыбка плыла, лицо утратило какие-либо очертания. Голос разнесся гулким эхом и угас. *** Взрослый Тома сидел на причале, устремив взгляд вдаль. Солнце купалось в море, окрашивая его в багряные оттенки. Эти воспоминания затаились на дне сознания, выжидая подходящего момента, чтобы напомнить о себе. Стоило отчаяться, как с темной глубины к Томе потянулись черные щупальца. Медленно обвившись вокруг тела, они заключили его в удушающие объятия. Он совершил столько ошибок. Ради чего был проделан весь этот путь? Тома всегда довольствовался искаженным представлением о любви другого человека — будь то отец или его господин. В итоге он не нашёл того, что искал, и потерял то, что у него было. Темная дымка заволокла сознание. Нить мелких пузырьков оборвалась, и тело потянуло вниз. — Тома… Услышав свое имя, он раскрыл глаза. Солнца уже не было видно. Оно словно раскололось на сотни маленьких светил, сиявших на небосводе. — Тома. — настойчиво повторил знакомый голос. Стоило парню прийти в себя и понять, кто обращался к нему, он едва не потерял равновесие и свалился с борта в воду. Благо, чужая рука вовремя поддержала его. — Милорд? Тома прищурился, дабы убедиться в том, что это был именно Камисато Аято. Признаться, он никогда не видел своего господина таким — волосы взъерошены, наспех запахнуто кимоно. Камисато Аято опустился рядом с ним, тяжело дыша. — Надо же, какое красивое место. — произнес он. Какое-то время оба молчали. Облака разогнал ветер, показался бледный полумесяц. Первым заговорил Тома: — Милорд, я… — Тома, — прервал его Камисато Аято, тяжело вздохнув, — ты ни в чем не виноват. — А… Прежде, чем он успел что-либо сказать, два пальца небрежно дотронулись его губ. Он так и застыл, глупо сведя глаза в одну точку. — Ты действительно странно себя ведешь. Не знаю, в чем дело, но у меня есть догадки. — Камисато Аято перевёл на него взгляд, в котором читалась вина. — Я как раз хотел спросить, не слишком ли нагружаю тебя… Тома удивленно моргнул. — …Ты все время проводишь в зале, занимаешься, выполняешь все мои поручения. Только попроси, я не стану тебя нагружать. Неужели тебе здесь настолько плохо, что ты решил довести себя до изнеможения? Парень хотел мотнуть головой, вырваться из плена чутких пальцев. Уверить своего господина в том, что беспокойство было напрасным. Он молчал только потому, что не хотел отказываться от желанного прикосновения. — …Я беспокоюсь о тебе, Тома. Прошу, давай вернемся, обо всем поговорим.