В твоих глазах бушует море

В тишине раздался негромкий скрип половиц, дверь отодвинулась — на пороге тускло освещенной комнаты появился темный силуэт. Пламя свечи ласково скользнуло по лицу юноши, в темноте ярким изумрудом блеснули глаза. Силуэт шагнул вглубь зала, слившись с окружающей обстановкой. Он двигался осторожно и беззвучно, словно вор, пробравшийся в золотую палату. Тома не мог объяснить свое поведение: что-то на уровне бессознательного инстинкта подсказывало — здесь его не ждали, раз свет был потушен. Он пробирался на ощупь. Подушечки пальцев касались поверхностей различной формы предметов, которыми, судя по всему, было заставлено все помещение. По известным причинам Тома посещал это место довольно часто, а потому имел представление о том, как господские покои выглядели в тёмное время суток: Распахнутые двери во внутренний дворик — теплый ветер приносил лепестки вишневого дерева на порог. По полу стелилась ковровая дорожка, усеянная щедрыми дарами весеннего цветения. Полноводная река выходила за берега, и лунный свет разливался по всему залу. Здесь было свободно и просторно, никакого нагромождения мебели или предметов интерьера. В один из таких вечеров Тома сидел на корточках, старательно подметая все, что налетело со двора. Еще с самого утра того дня он самозабвенно драил полы да тер пыль — усадьба, по его мнению, нуждалась в генеральной уборке. Порочный круг домашних дел завершался самой большой комнатой — покоями господина. Признаться, он немного опоздал: к тому времени, когда подошла ее очередь, Камисато Аято уже занял свое рабочее место. С виноватой улыбкой на лице Тома вошёл, аккуратно прикрыв за собой дверь. Синие глаза смерили его фигуру задумчивым взглядом. Камисато Аято работал с документами. Тома не помнил, чтобы его господин уделял много внимания официальным бумагам, однако последнее время все чаще заставал его, напряженного и сосредоточенного, за письменным столом. Он мог часами сидеть так, вдумчиво вчитываясь в отчеты подчиненных и другие письма, будто занимаясь поисками смысла между строк. Переутомление заметно сказывалось на молодом господине: под глазами залегли круги, кожа побледнела, приняв болезненный вид. Тома беспокоился за него, но каждый раз, когда порывался проявить излишнюю заботу, упирался в невидимую стену. Камисато Аято. Холодный блеск глаз — бушующий океан в стеклянных зрачках, уголки губ, приподнятые в многозначительной улыбке. Он прощал Томе маленькие вольности, бывало, сам становился инициатором мимолетной близости. Однако снисходительное отношение менялось, когда слуга опрометчиво переступал границу дозволенного. Поверхность воды сковывало льдом, вдалеке завывал пронизывающий до костей ветер. Иногда его господин вёл себя так противоречиво — это приводило юношу в полное отчаяние. Он чувствовал себя посторонним, не имевшим никакого отношения к тому, что происходило в жизни дорогого человека. Вот уже несколько лет Тома пытался примириться с мыслью о том, что он был обыкновенным слугой. Для таких слуг не могло найтись укромного уголка в сердцах благородных господ. Им оставалось выражать свою благодарность в смирении и беспрекословном послушании, надеясь вновь ощутить сладость капли меда на языке. Внезапно послышавшийся гулкий удар кулака по столу привел Тому в чувства, вырвав из собственных мыслей. Тряпка, скользившая по полу, остановилась — под ней тут же натекла небольшая лужица. Бросив свое занятие, Тома обернулся и взглянул на Камисато Аято. Последний же неподвижно сидел, сжимая в руке кончик письменного листа. Бледные пальцы било мелкой дрожью — того и гляди разорвут бумагу в клочья. — Тома, подай мне воды… — прозвучал хриплый голос. Юноша спешно подошел к столу и опустился на колени подле своего господина. Не без усилий ему удалось заставить Камисато Аято поднять голову и посмотреть прямо. Синие зрачки затянула пелена, словно морские воды окутал густой туман, в белках пульсировали кровавые прожилки. На лбу выступили крупные капли пота. Тома сделал глубокий вдох, чтобы унять беспокойство и взять себя в руки. — Милорд, вы много работали, поэтому устали, — мягко заговорил он, стараясь скрыть тревожные нотки в голосе, — как только я помогу вам лечь в постель, сразу принесу воды. Юноша старался не обращать внимание на постороннее — его, в первую очередь, заботило состояние молодого господина — однако он все же несколько смутился от того, как прозвучали собственные слова. Произнесенные в интимной обстановке, они приобрели двойственный характер, суть которого можно было истолковать превратно. Может быть, господин не услышал, или у него попросту не осталось сил, чтобы сделать замечание — он только кивнул, невнятно пробормотав что-то себе под нос. Поддерживая Камисато Аято под руку, Тома помог ему подняться и дойти до широкой кровати — тот присел, уронив раскалывающуюся от боли голову в руки. Окинув своего господина обеспокоенным взглядом и оценив его состояние, Тома задумался, как можно было помочь. С другой стороны, выбирать не приходилось: семейный лекарь прибыл бы только утром, а пользы от суетливой прислуги было бы не больше, чем от одного человека. Более того, общая суматоха, поднятая посреди ночи, могла потревожить сон юной госпожи Камисато. Впрочем, предусмотрительный господин и заботливый брат, судя по всему, пришел к этим выводам раньше Томы, поэтому до сих пор вел себя тихо. Весь горячий от жара, он шумно втягивал воздух, местами срываясь на приглушенный стон. Юноша рассудил, что больше нельзя было терять времени: следовало помочь господину раздеться, принести воды и вытереть пот. Когда с первой и, пожалуй, самой легкой частью задуманного было покончено, Тома, присев на край кровати, принялся освобождать изнеможенное тело от одежд: стянул широкий пояс, распахнул полы верхних слоев кимоно. Его руки потянулись к тонким белоснежным тканям, препятствовавшим соприкосновению ноющих подушечек пальцев с нежной кожей. Но стоило только дотронуться — Тома отстранился так резко, словно обжегся раскаленным докрасна железом. Он замер и еще некоторое время сидел как зачарованный, прижимая руку к груди. Камисато Аято горел, как мотылек в пламени фонаря, но дело было вовсе не в том. Господин не позволял себя касаться. Однако в этот короткий миг, казалось, пали неприступные стены возведенной им крепости — даже рассудок покинул его, оставив во мраке. Преодолев мысленный запрет и несколько раз повторив про себя фразу «прошу меня простить», Тома запустил пальцы под ткань его нижних одежд и потянул на себя, обнажив тяжело вздымающуюся грудь. Кожа блестела от влаги, на гладкой поверхности отчетливо выделялись ореолы чувствительных сосков. К счастью, юноша поджал губы прежде, чем те предательски задрожали. Смочив полотенце и отжав лишнюю воду, он принялся обтирать взмокшее от пота тело: шею, ключицы, руки. Вскоре дыхание господина сделалось глубоким и размеренным, на лице отразилось облегчение. Теперь, когда большая часть работы была выполнена, Тома мог перевести дух. Он принял решение остаться подле кровати, в случае, если бы господину понадобилось что-нибудь ещё. Однако чем дольше он смотрел на Камисато Аято, такого непривычно уязвимого, тем тяжелее от скопившейся во рту влаги становилось его дыхание. Остался ли он потому, что действительно хотел помочь, или им двигали другие мотивы? Тома не отдавал себе отчёта. Губы жаждали чужих губ, обилия слюны хватало, чтобы смочить любую поверхность. В одночасье хотелось дать волю своим самым сокровенным желаниям, столькими годами изливавшимся на незапятнанную кровью и прочими выделениями любимого человека совесть. — Тома… — позвал Камисато Аято. — Да? — с легким придыханием отозвался он. В этот момент сознание прояснилось — к Томе пришло понимание того, чем он занимался. Отпрянув от Камисато Аято, он попятился, словно пес с поджатым между задних лап хвостом. — Я… Простите… — сорвалось с дрожащих губ. — Что такое? Ответа не последовало — только звук удалявшихся шагов.