В твоих глазах бушует море

Подброшенная в воздух медная монета на мгновение затмила солнце. Окунувшись в поток теплых лучей, она ослепительно блеснула, и, прокрутившись несколько раз вокруг своей оси, со свистом полетела вниз. Бронзовая пластинка упала в раскрытую ладонь — пальцы моментально сомкнулись в кулак. Камисато Аяка с искренним восхищением наблюдала за ловкими манипуляциями рук Томы. Зрачки ее, каждый размером с такую монету, неотрывно следили за перемещениями предмета в пространстве: то поднимались, то опускались, то собирались в кучу, придавая ее лицу очаровательное выражение, граничащее с детской наивностью. Наконец, торжественно замерев, Тома поднес на уровень глаз ладонь, развернутую тыльной стороной к зрителю. Между большим и указательным пальцами показалось ребро медной монеты. Переведя взгляд на юную госпожу, тут же спрятавшую легкий румянец за расписным веером, он улыбнулся, но промолчал. Могли ли Камисато Аяке нравиться дешевые фокусы уличного попрошайки? Спрашивать ее об этом было равносильно оскорблению. Однако Тома и в мыслях ничего подобного не имел. На самом деле, он научился этим нехитрым трюкам с монеткой прежде, чем оказался на улице. Для него это было чем-то вроде безобидной детской забавы, а вовсе не способом заработать денег, устраивая представления на потеху публике. Тем не менее, парень упорно тренировался, чтобы достичь такого уровня мастерства; он даже мог похвастаться хорошим учителем — такое прозвище получил его давний приятель. *** Взрослый Тома умел разбираться в людях. Он давно бросил привычку превозносить до небес любого, кто проявлял к нему хоть немного снисхождения. Но каждый раз, когда воскрешал в памяти образ этого человека, он невольно задерживал дыхание. Опаленная солнцем кожа, обветренные губы, растянутые в лукавой улыбке — эта редкостная красота сочетала в себе противоречивые черты. Как и примечательность во внешности, Тому не переставала удивлять способность друга совмещать невежественный нрав с манерами прирожденного аристократа. Ржавая, грязная монета в его руках превращалась в светское развлечение, а внешний изъян служил наглядным подтверждением тем захватывающим историям, которые тот любил рассказывать. Томе было с ним не сравниться — все-то выдавало в нем беспризорного щенка, сорвавшегося с цепи. Своим знакомством они были обязаны весьма странному стечению обстоятельств. Его нельзя было назвать удачным, однако обругать исход событий того дня язык не поворачивался. Сквозной ветер тихо свистел в переулке меж высоких стен. Их плиты, местами поросшие лозой и мхом, возвышались над домами, устремляясь высоко в небесную гладь. На ступеньках сидели двое мальчишек, покрытые свежими синяками после драки со сверстниками. У Томы была разбита губа, в кровь стерты колени и костяшки пальцев. На белых полосках бинтов калеки выступили багровые пятна. Они сидели в полной тишине, каждый в своих мыслях. Но стоило Томе взглянуть на окровавленную повязку того, кто находился рядом, он тут же очнулся. — Тебе не больно? Послышался едва различимый шорох ткани одежд. Тома придвинулся, осторожно коснулся чужого плеча. — Твой глаз… У тебя кровь… — О, — помедлив, отозвался парень, — ты об этом? Дотронувшись указательным пальцем бинтов, он немного отодвинул перепачканный верхний слой. Тома сглотнул. Он, не раз становившийся мишенью упреков и насмешек, прекрасно знал, о каких вещах упоминать не следовало. Однако сочувствие, вступившее в сговор с детским любопытством, одержало верх, и с губ Томы сорвалось то, что беспокоило его уже некоторое время. Тяжело вздохнув, он виновато опустил голову. Калека вопросительно уставился на него, всем своим видом демонстрируя негодование. Внезапно в единственном глазу мелькнула догадка, вспышкой понимания озарив лицо. Без видимой на то причины парень вдруг развеселился: — Ха-ха, ты же не подумал, будто у меня глаза нет? — Разве? — растерянно пробормотал Тома. Посмеявшись от души и откашлявшись, новый знакомый развернулся к Томе. Приставив ладонь к щеке, он жестом велел ему наклонился, а затем вполголоса зашептал: — Пожалуй, расскажу тебе один секрет. На самом деле, я ношу эту повязку, потому что мои далекие предки были храбрыми покорителями морей! Они путешествовали по бескрайней синей пустыне, и лишь звезды в ночи указывали им путь… Так было положено начало их дружбе. Оба позабыли о кровоточащих ранах и ссадинах — его новый знакомый принялся рассказывать увлекательную историю, заверяя в том, что его дед в самом деле был настоящим пиратом. *** Этот человек был первым, о ком вспомнил Тома, когда сел за письмо. Сколько лет прошло с тех пор, как он порывался написать домой. Каждый раз он бросал это бесполезное занятие: слова давались через силу, ладони потели, и чёрная тушь расплывалась по бумаге, смешиваясь с каплями пота. Как же хотелось начать все с чистого листа — сперва следовало собрать ворох скомканных и разорванных в клочья писем, окружавших его. Только так, признав ошибки прошлого, Тома мог продолжить свой путь, оставив позади стенающих призраков. Они кричали, рыдали навзрыд, скреблись длинными когтями, чтобы привлечь к себе внимание. Притворяясь, будто не слышал оглушающих воплей, мальчик долгое время сидел, беспомощно обхватив уши руками. В жуткой какофонии звуков он узнал хриплый, безжизненный голос матери. Некогда родной, теплый голос звал его по имени, проклиная, сравнивая его поступок с поступком отца. Подняв мокрые глаза, мальчик устремил взгляд в тёмную, окутанную туманами даль. На долю мгновения ему показалось, будто там, на горизонте, забрезжил рассвет. То был одинокий молодой человек в плывущих белых одеждах, державший источник света в руках. Чарующий глаз огонёк от обилия влаги в воздухе осел на самое дно своего жилища — складного бумажного фонаря на бамбуковой спирали. Фигура остановилась в нескольких шагах от него. Скрипнула ручка опустившегося подле фонаря. — Ты ни в чем не виноват. Источник света вспыхнул неугасаемым огнем, осветив окрестности. Пляшущие на стенах тени исчезли, пугающие звуки стихли. Мальчик вскочил на ноги. Он огляделся по сторонам — хотел поблагодарить своего спасителя, — однако никого не обнаружил поблизости. *** Прибравшись, Тома вновь опустился за приземистый стол. Он озадаченно подпер кулаком подбородок, окинув пергамент задумчивым взглядом. В голову пришла неплохая идея. Мучимый бременем совести, Тома не мог написать в родительский дом, однако у него по-прежнему оставался друг, к которому он мог обратиться. Он вновь поднял кисть и принялся за работу. Проведя так порядка нескольких часов, Тома, наконец, отложил письменные принадлежности и перечитал получившийся текст. К своему удивлению, он остался доволен написанным. Не хватало лишь нескольких мелких, но немаловажных деталей. Тома имел представление о процессе высылки писем — пусть это было довольно сложно, однако выполнимо. Хоть он не знал точного адреса, достаточно было указать нужный регион. Одна из ключевых проблем заключалась в том, что он не знал судьбы своего друга детства — за годы их разлуки многое могло произойти. Что еще хуже, Тома совершенно не помнил его имени. Как же его звали? Указательными пальцами юноша принялся массировать виски. Прежде, чем Тома успел прибросить пару возможных вариантов, он заметил знакомый силуэт. Юноша не знал, когда появился его господин — увлеченный своим занятием, он не обращал внимание на стоявшего в дверях уже некоторое время Камисато Аято. Последний же наблюдал за ним, выжидающе сложив руки на груди. — Тома, ты очень занят? Камисато Аято переступил порог. Он окинул взглядом комнату, с улыбкой отметив, что некоторые из его щедрых подарков все-таки нашли применение в украшении интерьера. — Нет, милорд. Расчистив стол, Тома с готовностью поднялся на ноги. — Прекрасно. В таком случае, идем, мне понадобится твоя помощь в одном деле. Кратко изложив суть и обменявшись с подчиненным еще парой двусмысленных любезностей, господин отправил его в место назначения, пообещав вскоре присоединиться. Когда дверь за Томой закрылась, Камисато Аято еще немного постоял на месте, наблюдая за передвижениями теней на плотной бумаге. Убедившись в отсутствии лишних свидетелей, он направился к письменному столу, скромно стоявшему в углу комнаты. Погребенный под свитками и кистями лист не укрылся от пытливого взора. Как бы невзначай остановившись, Камисато Аято прищурился. Что-то в собственном поведении показалось ему гротескным — он прикрыл рот рукой, усмехнувшись. Глаза бегали по строчкам, внимательно вчитываясь в содержание письма. Губы раскрывались, еле слышно произнося слова. Казалось, даже застигнутый за этим занятием господин остался бы невозмутимым. Лицо его не выражало ровным счетом ничего. Только в синих глазах бушевало море, выдавая истинные чувства.