В твоих глазах бушует море

Яркая вспышка на долю мгновения ослепила юношу. Затем сплошной кракелюр белизны покрылся мелкими трещинами, расколов картину сознания. Все это произошло настолько быстро, что он не успел отреагировать — только немного сощурился от света, бившего ключом с высоких сводов потолка. Тома поднес руку на уровень глаз — хотел прикрыться, но обнаружил крупный рубиновый перстень на пальце. Драгоценный камень переливался оттенками темного красного цвета в потоках лучей. Тусклый алый блик опавшим лепестком коснулся его век, скатился кровавой слезой по щеке и бесшумно упал на пол. Безделушка, которой в иных обстоятельствах он бы не придал особого значения, злорадно поблескивала, словно напоминала ему о том, какую роль в заключительной сцене этого вечера исполняла фигура высшего сановника и каким образом следовало себя вести. Юноша примерил на себя образ: с напускной гордостью вскинул голову, развел руки в стороны, расцепив сплетшиеся в замок пальцы за спиной. Грубые, высокомерные замашки, совершенно ему не привычные, заставили Тому увидеть себя в ином свете, изобличающем все недостатки человеческой натуры. Он попытался отвлечься от этого отталкивающего чувства, направив мысль по ложному следу. Задуманный им план представлялся авантюрой, пойти на которую мог далеко не каждый из тех, кто положа руку на сердце клялся в непоколебимой верности клану Камисато. Юной госпоже предстояло вновь появиться на публике. На этот раз — в обществе фигуры, обладающей непререкаемым авторитетом, дабы наглядно продемонстрировать серьезность своих намерений. Далее Камисато Аяка должна была произнести приветственную речь, которая бы рассеяла напряженную обстановку в главном зале. Медленно, но верно подходила очередь самой затруднительно реализуемой части плана — выступление подставного лица, сопровождающего ее. Спутнику юной госпожи следовало обратиться к присутствующим с предложением, которое намеревался озвучить Камисато Аято. Завладеть вниманием аудитории. Убедить глав кланов в правильности шага. Взять на себя ответственность за каждое слово, брошенное на растерзание голодным до сплетен псам. Размышляя об этом, юноша обнаружил себя в шатком положении. Окажись вышеупомянутым спутником настоящий управляющий делами клана Камисато, человек узнаваемый и, безусловно, утвердившийся в своей репутации, ему бы с большей вероятностью удалось добиться расположения к себе. Однако чиновник дорожил тем, чем владел и чего мог лишиться, поэтому, оценив ситуацию, счел нужным не делать высоких ставок. Бесстыдно облачившись в одежды слуги, он покинул павильон под покровом ночи. Тому прошиб холодный пот. Липкая влага, казалось, насквозь пропитала дорогие одежды. Правильно ли он поступил, взявшись за это дело? Сам Камисато Аято тяготился возможными последствиями рискованного предприятия, мог ли он, Тома, взвалить на себя это бремя, не пошатнувшись от тяжести? Речь шла не только о лишении юноши честного имени, которым он — невелика потеря — никогда не обладал в глазах окружающих. Сын шлюхи, прихвостень Камисато Аято — что гнусным завистникам до чужого счастья? Может быть, он любил копаться в его грязном белье и в своем сердце, осознавал свою особенность и получал от этого удовольствие, балансируя на грани экстаза? Вновь куда-то пропали кротость и сдержанность нрава, стерлись границы дозволенного — черта, за которую нельзя заступать. Да и к чему все это? Тома был отнюдь не благородной девицей, с которой его возлюбленный стал бы делить ложе, а грубым, неотесанным юношей, не имевшим и шанса. Он видел Камисато Аято обнаженным, бывало, тот сам шел ему навстречу, медленно, слой за слоем, снимая белые одежды. Стройное тело обливалось лунным светом — юноша помнил тот единственный раз, когда дотрагивался его, в самых будоражащих душу и кипятящих кровь подробностях. Он чувствовал, как в нижней части живота завязывался и увеличивался в размерах тугой узел, словно корабельный канат, пропитавшийся морской влагой. Холодные длинные пальцы, небрежно пройдясь вдоль щеки, свелись к подбородку, заставив его вскинуть голову. — Так сильно хочется? — прошептал Камисато Аято. Тома качнулся, желая наконец сорваться в пропасть — вобрать своими губами чужие губы, затолкнув поглужбе в горло слова издевок и провокаций, разорвать дорогую одежду и телом к телу прильнуть к своему возлюбленному. — Постой… — вдруг произнес Камисато Аято, остановив его. Оба замерли, губами ловя дыхание друг друга. — Ты уверен? Тома медленно поднял взгляд, неизбежно встретившись с этими глубокими, мерцающими в темноте глазами. В такой ситуации он ни в чем не мог быть уверенным. *** К возвращению юной госпожи в зале стоял гул недовольных голосов. Девушка сделала глубокий вдох, словно силясь набрать в грудь побольше воздуха. — Миледи, как вы себя чувствуете? — заметил ее беспокойство Тома. — Прошу прощения, — девушка опустила голову, сжав ткань кимоно в руках, — я просто задумалась. Голос ее прозвучал тихо и холодно, реплика — формально, так, словно она находилась в официальном кругу, а Тома действительно был высокопоставленным чиновником. Юноша, обведя взглядом собравшихся и убедившись в том, что мало кто мог видеть их, склонился к госпоже Камисато, прошептав: — Я бы хотел, чтобы вы знали, миледи, я рядом. Он не настаивал на том, чтобы Камисато Аяка открывала свои сокровенные тайны, глубокие переживания. Что-то подсказывало ему — случись подобное против ее воли, оно бы оборвало те хлипкие нити, которые связывали их теплые отношения; которые одну за другой пресекал ее старший брат. Однако сколь усилий ни прилагал Камисато Аято, один урок ему давно бы следовало усвоить. — Тома, я… Твои волнения не напрасны. Прости, не хочу быть навязчивой, — неожиданно заговорила Аяка. — Но ты действительно хочешь знать? Не дождавшись ответа, она взволновано продолжила: — У отца всегда были проблемы со здоровьем, сегодня стало хуже. Аято говорит, что все в порядке, но мне с трудом верится. В последний раз, когда это случилось, он оказался при смерти. Хоть опасения лекарей и не подтвердились, с тех пор он так и не поправился полностью, а теперь… — девушка сделала паузу, чтобы дать навернувшимся вновь слезам на глазах высохнуть и выровнять тембр голоса. — Я даже не смогу попрощаться с ним, если случится что-то непредвиденное… Людям было угодно развлечение. Однако в то время, когда они смотрели представление, за кулисами творился хаос. Как же мог молодой господин Камисато такое допустить? Плечи Аяки задрожали, и девушка, больше не в силах выдержать наваждение, опустила голову, беззвучно роняя на пол горячие слезы. Все, что до этого момента ей приходилось тщательно скрывать, выплеснулось наружу. Юная госпожа впервые плакала у кого-то на глазах. — Прости, пожалуйста… — Аяка несколько раз моргнула, но это совершенно не помогло. — Мне не нужно было тебе это рассказывать… — Миледи. Тома, не постеснявшись интимности жеста, взял её руки в свои, едва ощутимо сжав. — Нет ничего плохого в том, что вы рассказали. Когда что-то приключается с близкими, дорогими нам людьми, мы беспокоимся. Может быть, клан никогда не был ему семьей, а к Камисато Аято юноша и вовсе питал чувства, далекие от родственных, он не мог оставаться безучастным — послушно делать то, что велел его господин. Неужели Камисато Аято не видел, во что постепенно перерастали их отношения? Или отказывался видеть? Где-то на задворках памяти мелькнуло письмо, которое юноша как-то собирался отправить домой. Однако он оставил эту мысль — сейчас было не время. — Миледи, вы можете плакать. Сколько угодно, правда, только не держите эту боль в себе. Вот так, — юноша присел напротив, протянув девушке белый носовой платок. Аяка без малейшего колебания приняла его, поднесла к лицу, аккуратно промакивая слезы. — Спасибо, что доверились мне. Тома тепло улыбнулся, растопив между ними лед отчуждения и неуместности. Оттого слез не поубавилось, но на душе стало легче, спокойней. *** Взошедший на небосвод полумесяц был встречен громкими всплесками фейерверков. Мириады искр вспыхивали и осыпались на землю. На помосте стояла нарядно одетая девушка, ветер играл ее волосами, обдавал колкой прохладой лицо и шею. Сердце от волнения билось часто-часто, румянец пульсировал на щеках. Даже костяшки предательски подрагивавших пальцев покраснели — Тома заметил это, когда его госпожа заправила выбившуюся из прически прядь за ухо. Казалось, сотни человек устремили свои взгляды в их направлении, от них было не скрыться. В глазах читались недоумение, раздражение, осуждение — все, кроме теплоты и приветствия. Впрочем, можно ли было собравшихся за это винить? Они провели много времени в ожидании кульминации вечера, утратив расположение к каким-либо переговорам. Главы кланов были отнюдь не лестного мнения о хозяевах, допустивших подобное упущение. О чем только думал этот совет министров во главе с управляющим? Глупость промедлений была настолько очевидна, что Тома позволил себе предположить — намерения людей, работавших на клан, могли оказаться не в пользу последнего. Какое это имело значение теперь? Провинившиеся остались безнаказанными, разбежались кто куда, предоставив юной госпоже в одиночку расхлебывать последствия. Девушка подняла глаза на своего друга. Тома совершенно не был похож на себя. Волосы, собранные в тугой хвост, головной убор придавали его новому образу строгости и официозности, глаза, подведенные снизу — хищной живости, присущей азартному нраву. Дорогое кимоно с бирюзовой накидкой поверх кричало, надрывая горло, о состоянии и высоком статусе. Приготовившись говорить, Тома шагнул вперед. Тревога уступила место решимости и отчаянности — пути назад не было. Внимание публики тут же обратилось к человеку, которого до настоящего момента не видели стены этого зала — впрочем, как и никто из присутствующих. Оживилась женская аудитория: — Какая изысканная внешность! — Надо же, иностранец! Один внимательный господин резонно заметил: — Насколько высока должность, занимаемая иностранцем, раз ему позволено находиться здесь? — Может быть, это квалифицированный иностранный специалист, приехавший в Инадзуму после длительного обучения, чтобы вести дела клана Камисато. — мигом возразили ему. — Немыслимо, я бы скорее поверил в то, что он — иммигрант! — Конечно, тебе трудно это представить, ты-то себе такого позволить не можешь! — А я слышала, — вмешалась пожилая госпожа, которую, похоже, расположил к себе Камисато Аято, — что молодой господин Камисато довольно прогрессивный политик. Разумеется, реакция собравшихся не была однозначной. Более консервативная группа гостей была настроена против, отрицая какую-либо дозволенность нарушения устоев, другая, состоявшая преимущественно из молодых людей, не выказывала особого недовольства, но и поддерживать новобранца — управляющего делами клана Камисато — не спешила. Тома рассудил, что мелкий конфликт касательно его появления, не являвшийся чем-то из ряда вон выходящим, мог даже сыграть ему на руку, пустив рябь по поверхности стоячей воды. Именно в противостоянии зарождались оппозиции, одна из которых, предположительно, могла прислушаться к его словам. Дождавшись подходящего момента, когда гул голосов немного поутих, Тома решился действовать. — Дамы и господа! — он вскинул руки. — Слово госпоже Камисато! С этими словами юноша отступил, почтительно склонив голову перед Камисато Аякой. Было заметно, как девушка немного смутилась от столь церемониального жеста, едва не попятившись назад. Она все еще стояла, глубоко дыша, будто не знала, с чего начать. — Миледи, — произнес Тома так, чтобы фраза была слышна лишь ей, — все будет в порядке, что бы вы не сказали. Я уверен, если глава клана или милорд могли видеть вас здесь, они бы гордились вами. Тома не мог видеть, как сказанное повлияло на Камисато Аяку, однако, судя по тому, как девушка расправила плечи и вскинула подбородок, можно было сказать многое. — Господа, сегодняшний вечер — особенный. От лица клана Камисато я рада приветствовать вас всех здесь… Юная госпожа говорила спокойно, мягко. Вскоре сомнение и робость сменила уверенность. Камисато Аяка делала акценты в нужных местах, понижала и повышала интонацию, там, где требовалось. Голос ее неумолимо набирал обороты, становился все звучней, четче. Морщины на лицах слушателей разгладились: теплая речь — не без намека на раскаяние — мало-помалу возвращала прежние настроения, приводила гостей в хорошее расположение духа. Но Тома особо не следил за тем, что происходило в аудитории. Он смотрел на свою госпожу, неприкрыто восхищаясь ей. Как же преобразилась у него на глазах эта тихая, скромная на вид девушка! Ее мимика, жестикуляция, ораторское искусство — и вот, на первый взгляд совершенно разные брат и сестра породнились. Ощущение было таким, будто перед ним выступал сам Камисато Аято. Камисато Аято. Наконец, к Томе пришло полное осознание того, что все это время мучило его совесть. Он любил этого человека. Любил самой преданной, пылкой любовью. И, как ни странно, он не был готов ни на шаг поступиться своими чувствами, даже если тем, кто просил это сделать, был сам его возлюбленный. Речь Камисато Аяки закончилась под бурные аплодисменты — девушка ответила изящным поклоном и непринужденным «благодарю». В этот раз она позволила себе обернуться на Тому и легким кивком головы пригласить его продолжать. — Господа, есть еще кое-что, о чем следует упомянуть прежде, чем этот вечер подойдет к своему завершению. Он устремил вспыхнувшие огнем глаза на аудиторию. Действительно, настроить глав кланов на сотрудничество не представляло большей сложности, чем договориться о соотношении цены и качества с торговцами. Более того, невежество и заинтересованность в получении прибыли усложняли задачу куда больше, чем светские манеры. Верно? Разве он не справится? — В настоящее время кланы переживают не самые лучшие времена. Но истина состоит в том, что только путем сближения и объединения усилий мы сможем избежать напрасных недопониманий и предрассудков. Это, в свою очередь, позволит нам выдержать любые невзгоды. С возвышения Томе не составило труда разглядеть гостей в меховых накидках и масках, а среди них — пресловутую знакомую, которая играла с ним в переглядки. — Не стоит забывать, кто посеял семя раздора на почве взаимной выгоды. Стоит ли доверять этим людям? — Тома нарочно задержал на ней взгляд. Та поморщилась, словно увидела что-то очень неприятное. Фиолетовый фонарь в ее руках заискрился, предупреждая о том, что шутки закончились. — Комиссия Ясиро нуждается в сплочении кланов во главе с кланом Камисато. — Тома переключил внимание на гостей. — Надеюсь, господа рассмотрят предложение в перспективе и поступят так, как посчитают нужным. Под конец его речи наступила такая тишина, что, когда послышались первые звуки одобрения, Тому словно полоснуло клинком по ушам. Гости зашептались, принялись приглушенно переговариваться, затем кто-то выкрикнул юноше слова поддержки. Вскоре зал взорвался от голосов, стремившихся перебить один другого, и новой волны рукоплескания. Юноша, похоже, хотел что-то добавить, но его уже не было слышно со сцены. Ничего не оставалась, кроме как отступить перед натиском, покорно поклонившись. Он не ожидал, что его совместное с юной госпожой выступление могло произвести настолько сильное впечатление на присутствовавших. Переведя взгляд на Камисато Аяку, Тома вздрогнул от неожиданности увидеть широкую, радостную улыбку. Может быть, подобное и не предписывалось правилами подобающего поведения, но до чего же такая улыбка была ей к лицу! Он невольно залюбовался своей госпожой. До сих пор его одолевали сомнения в правильности своей затеи, но вот, солнце показалось из-за туч, и юноша смог облегченно выдохнуть, вместе с тем испытав прилив невероятного воодушевления. Вот бы в один прекрасный день Камисато Аято одарил его именно такой улыбкой! Тома прижал ладони к заметно порозовевшим щекам. Малости было вполне достаточно, чтобы сделать его счастливым. Почему же он до сих пор не испытал этого счастья? *** Остаток вечера прошел благополучно, однако докучающе шумно. Гости в подробностях обсуждали произошедшее. Кто-то тихо возмущался, а кому-то, наоборот, пришелся по нраву дебют юной госпожи, выступившей лицом своего клана, подобно электро архонту, представшей пред своим народом. Другие вспоминали весьма неожиданное возникновение на редкость харизматичного чиновника, гадая о его происхождении и статусе. Бывший советник, не в силах перебить горечь обиды сакэ, не мог смотреть на знакомых без зависти. В тот день, вопреки обыкновению, он был одет скромнее, да и место ему досталось заурядное. Мужчина был очень зол: в пестрой какофонии голосов он даже себя расслышать не мог — это вызывало жуткое раздражение. — Так и знал, что не явится. — бормотал он себе под нос. — Ха-ха, обвинял меня в недобросовестности, только представьте. Он опустошил пиалу в один глоток, стукнув кулаком по колену. — Какого неопытного управляющего нашел, решил набрать людей себе под стать. Все в этом новоявленном чиновнике, от начала и до конца, не нравилось бывшему советнику. Смазливое личико казалось смутно знакомым, а дерзость и простота — не иначе как невежественными. — Так это же… — от собственной догадки он едва не подавился напитком. Во всяком случае, кому какое было дело до бреда изрядно выпившего с горя бывшего советника клана Камисато, тем более пониженного в должности?