В твоих глазах бушует море

Дымок тонкой струйкой поднимался в воздух, конец белой нити терялся и вскоре рассеивался. В комнате стоял насыщенный аромат благовоний. Тома сидел на коленях, сложив руки в молитвенном жесте. Мертвенную тишину нарушил скрип половиц — юноша поднялся на ноги, легонько дунув на ароматическую палочку. Пепел осыпался на лепестки серебряного поддона, оформленного в виде раскрывшегося бутона цветка. Шаги сопровождались легким поскрипыванием половиц. За тонкими бумажными стенами мелькали тени. Контуры силуэтов были видны гораздо отчетливей. Зрительный эффект создавался то ли потому, что фигуры ходили вплотную к дверям, то ли потому, что они были одеты в темные платья по случаю траура. Однако несмотря на призрачную иллюзию чьего-то присутствия, в коридоре не было ни одной живой души. Слуги медлили ступать на тропу скорби, ведшую к высоким дверям главного зала, где с минуты на минуту должна была начаться прощальная церемония. Проходя мимо, юноша отодвинул створку, выглянув во внутренний двор. На террасе было непривычно людно, пришедшие разделить скорбь утраты выглядели серо и понуро. Приближавшаяся ночь кутала их одежды во мраке, словно желая перенять часть душевной боли. Но значил ли излишек эмоций искренность? Наметанным глазом Тома отметил несколько застывших фарфоровых масок, лица хозяев под которыми не выражали ничего, кроме безразличия и холодного расчета. Глава клана Камисато был довольно известной личностью, разумеется, прибыло много людей, чтобы проводить его бренную душу в долгий путь. Но пришли и те, чье присутствие здесь было лишь формальностью, убедительным предлогом для того, чтобы поглядеть на бледное лицо покойника и усмехнуться в рукав кимоно — надо же, клан Камисато вновь пришел в упадок. А что же молодой господин? Юноша отстранился, прикрыв дверь. Руки его дрожали от напряжения, пальцы сжимались в кулак. Однако он заставил себя расслабиться. Любые необдуманные слова или телодвижения неизбежно влекли негативные последствия. Следовало быть сдержанней. Он направился прочь. Двери главного зала были торжественно распахнуты. Так, словно в эти часы принимали гостей. Томе показалось это неправильным, поэтому, переступив порог, он счел нужным закрыть их за собой. Помещение было абсолютно пустым. Лишь у импровизированного алтаря, находившегося севернее от центра комнаты, неподвижно сидели две фигуры. В них Тома узнал своего господина — Камисато Аято — и свою госпожу — Камисато Аяку. В объятиях благоговейной тишины им вспоминались счастливые времена, мимолетные улыбки — они всегда оставляли отпечаток на душе, запечатлев светлый образ в самом сердце. Тома никогда не знал главу клана, однако, должно быть, его господина многое связывало с этим человеком. Помимо безграничной родительской любви, возможно, как и его с матерью — печаль, сожаления о том, чего не вернуть. Утрата чего-то столь привычного и родного, вроде конечности тела, от которой хотелось и плакать, и кричать, лишь бы заглушить эту нестерпимую боль. Томе было знакомо это чувство, но его господин сталкивался с подобным впервые. Камисато Аято выглядел усталым, потерянным в пространстве, словно не знал, куда деть себя, разбитого, так некстати пришедшего в расстройство. Сейчас в нем нуждалась его сестра, слуги ожидали дальнейших распоряжений, а враги затаились, готовясь нанести новый удар. Он должен был быть сильным. От чего-то юноше захотелось поговорить со своим возлюбленным, даже подарить ласку, сладость физической близости, если бы это могло его утешить. Неожиданно его окликнули: — Тома. Похоже, его присутствие потревожило самого Камисато Аято. — Прошу прощения, милорд. Гости приехали, церемония вот-вот начнется. В ответ на это от господина прозвучало короткое «хорошо», но, конечно, ничего хорошего в этом не было. Он помог сестре подняться; проходя мимо, задержал взгляд проницательных глаз на Томе, и, более не медля секунды, покинул зал в компании Аяки, направившись навстречу вновь прибывшим. *** На протяжении следующих дней юноша неуклонно носил темные одежды, соблюдая общий траур, молился за своих господ, не жалея палочек для благовоний. В детстве этот ритуал казался ему таким загадочным — не иначе как люди действительно слышали богов во время церковного молебена. На деле же ничего столь сверхъестественного не происходило: прихожане зажигали мириады свеч, каждая из которых являла собой просьбу, теплящуюся в груди надежду на искомый ответ. Тома сидел напротив низенького стола, скрестив ноги, — поверхность была расчищена от нагромождения письменных принадлежностей и бумаг — шептал что-то едва различимое. Своих слов он не слышал; делал это уже порядком уставшим. Игра бликов свечи отражалась в зрачках таинственным янтарным сиянием, словно золотые своды куполов храма освещал свет из узкой дверной скважины, за которой проводился какой-то старинный обряд. Уже засыпавший Тома услышал, как в комнату кто-то вошел. Обернувшись, он узнал в своем посетителе того человека, которого меньше всего ожидал увидеть в столь поздний час на пороге своей скромной обители. Несчастного беглеца, волей архонтов сохранившего честь и достоинство. — Приветствую вас, управляющий. — сперва юноша не соизволил оказать подобающий прием сановнику, удостоив того лишь коротким кивком. Мужчину, казалось, совершенно не смутило поведение слуги — знал ведь, в чем дело. Однако напоминание о собственном бесчестном поступке нисколько не огорчило его, наоборот, заметно подняло ему настроение. — Прошу прощения, если помешал тебе. — О нет, — выдержав паузу, Тома встал, сдержанно поклонился, как того требовали рамки приличия, — что может быть важнее вашего внезапного визита. — Значит, ты не был занят. До этого предельно вежливый тон чиновника наполнился свойственным ему снисходительным презрением: — Я дал тебе шанс выйти из неловкого положения, но твое невежество не знает границ. Что ж, тогда какое оправдание дашь своему непростительному оскорблению? От таких речей у Томы кровь закипела в жилах. Неужели после перенесенных позора и унижения этот человек считал себя достойным занимаемой им должности? По крайней мере, он продолжал общаться к людям так, словно имел над ними неограниченную власть. — Что же вас оскорбило? — юноша поднял на старшего взгляд, в глазах — откровенный вызов. Не только его прямота в разговоре, но и ощутимая разница в росте давали Томе существенное преимущество. — Вы уже настолько оскорбили себя, едва ли я могу оскорбить вас больше. Однако чиновник отнесся к этим словам терпеливо; так, будто он застал недовольного жизнью слугу бранящим стену, и проклятия с его грязных уст не имели к нему никакого отношения. — О, мой дорогой друг, ты не представляешь, как сильно ошибаешься. Господин хочет видеть тебя. Похоже, он очень недоволен тем, что произошло на последнем мероприятии. Ошибками, допущенными твоим, между прочим, неумелым руководством. Тома решительно возразил: — Я уверен, это лишь потому, что до сих пор мне не представлялось возможности объясниться с ним. Теперь, когда выпал шанс, я не примену им воспользоваться. Он шагнул к двери, потянувшись к деревянной выемке ручки. — Можешь не спешить. — окликнул его чиновник. — За тебя это уже сделали свидетели того, что ты учинил тем вечером. Юноша замер, его рука остановилась на незначительном расстоянии от своей цели. Словно ручка двери превратилась в горячее железо, от неосторожного прикосновения к которому пальцы могли покрыться волдырями от ожога. — Что, простите? Учинил? — Все верно. Как управляющий делами клана Камисато я не могу позволить наглецу, посеявшему смуту в ближайшем окружении молодого господина, а затем выступившему с путаными речами на публике от его лица, остаться безнаказанным. Тома в неверии уставился на говорившего — тот не терял времени, навешивая на него новые красноречивые ярлыки: — Подобная измена сродни поведению пса, укусившего руку, которая его кормила! — мужчина всплеснул пышными рукавами, демонстрируя крайнее возмущение. — Вы… Вы хоть сами себя слышите?! — голос юноши дрожал. — Что с того, если в действительности все иначе? — чиновник приблизился к нему, наклонившись над самым ухом. — Глава клана Камисато молод и глуп, но даже в том случае, если что-то смекнет, задумается о последствиях. Проще наказать слугу, чем выискивать изменников в кругу ближайших подчиненных и устраивать разборки внутри клана — это приведет к потере всего. Надеюсь, Камисато Аято дорожит тем, чего добился его отец. Тогда мы сможем относительно быстро и безболезненно прийти к согласию на счет управления кланом. К сожалению, новый господин не очень правильно расставляет приоритеты в ведении дел. Получив власть, я позабочусь о том, чтобы это исправить. Тома сорвался, подобно долгое время впивавшейся в пальцы тетиве лука для стрельбы — он не мог сидеть сложа руки, когда честное имя его любимого человека втаптывали в грязь у него на глазах! Действительно, ему нужно было срочно увидеться с Камисато Аято. Пихнув дверь, Тома встретился лицом к лицу с самураями из личной охраны своего господина. Оба телохранителя обнажили блестящие клинки, преграждая ему путь. Пожалуй, последний раз Тома чувствовал себя настолько беспомощным, когда, будучи оборванцем, ввязавшимся в уличную потасовку, повстречал Камисато Аято. Управляющий, довольный собой, ехидно потирал руки. Лишних слов не требовалось — юноша поднял голову, окинув взглядом внушительные фигуры, обступившие его, покорно опустил глаза в пол и спокойным шагом двинулся по коридору. *** Стремившиеся ввысь арки потолков были подсвечены лампадами. Отбрасываемые тени казались настолько величественными в своих размерах, что могли поглотить человека заживо. На лице юноши чередовались тусклые золотистые полосы. Он шел, не смея оглянуться или задержаться — охрана преследовала его повсюду. Процессия остановилась у закрытых бумажных дверей, расписанных горными пейзажами. Знакомая осенняя палитра, острые своды крыш, по которым мальчик беспрестанно водил пальцем, гадая, позволено ли ему было войти. Раньше эти двери вызывали у Томы чувство радости от предвкушения скорой встречи. Теперь от чего-то собственные руки не слушались — он медлил их открывать. — Пошевеливайся, — сварливо проворчал чиновник. Распихав локтями самураев, разошедшихся по восточную и западную стороны от входа, он толкнул юношу. Никак не ожидав подобной выходки со стороны своего сопровождающего, Тома поддался импульсу, резко раздвинув двери в стороны. Створки звучно хлопнули. Юноша наклонился вперед, едва не упав на руки, вовремя сделав упор на колени. Обнаружив себя в крайне неудобном положении, он мигом выпрямился, подняв глаза на фигуру в темных одеждах, которая стояла на противоположном конце зала. Длиннополый плащ стелился по полу, разверзаясь бездонной пропастью. Рука, оправившая край, блеснула рядами тонких железных пластин, скрывшись из виду. Высокий хвост, туго затянутый грубой тканью, едва заметно качнулся, и молодой человек, до этого стоявший к нему спиной, развернулся вполоборота. Тома не удержался от восхищенного вздоха. — Милорд… Камисато Аято несколько раз моргнул, прежде чем вернул самообладание. Томе показалось, он посмотрел на него холодно, с таким безразличием, от которого у самого отъявленного преступника, не раз избежавшего оков правосудия, невольно поднялась бы тревога за собственную никчемную жизнь. — Ты что, не знаешь, как себя вести? — громко сделал ему замечание чиновник. — Поклонись своему господину! Юноша не успел прийти в себя, как цепкие пальцы впились ему в плечи, сильные руки потащили вниз, привлекая к повиновению. — Милорд… Что это значит? — одними губами прошептал Тома. Растерянный, он не знал, как следовало поступить. До настоящего момента Камисато Аято никому не позволял так обращаться со своими прямыми подчиненными, но теперь, когда на его глазах разворачивалась унизительная сцена, он молча смотрел, не выражая ровным счетом ничего. — Мне… Мне нужно вам кое-что сказать… Юноша рухнул на колени, вздрогнув от резкой боли, косой молнией пронзившей ноги. В глазах заискрило — ощущение было не из приятных. — Довольно. Звонкий голос острым клинком вспорол мешок раздора, заставив управляющего замолчать, а телохранителей — ослабить хватку. — Вы. — Камисато Аято перевел строгий взгляд на двух самураев. — Убирайтесь. Поклонившись, оба статных мужчины незамедлительно проследовали на выход. — Смутьян и нарушитель порядка найден, мой господин! — тут же принялся распинаться чиновник. — Прошу отметить, найден и доставлен к вам мной лично! — Я вас услышал. — Камисато Аято склонил голову. — Благодарю за проделанную работу. — Что вы, разве нужно меня благодарить! Я был покорным слугой вашему отцу, и вам… — Да. — коротко согласился господин, не дав собеседнику продолжить. — Я ценю вашу преданность и надеюсь, что удача в вашем лице и впредь не отвернется от меня. Он молчал, словно раздумывал над словами: — Оставьте меня наедине с виновником. Исходя из всего ранее услышанного, я вынесу ему соответствующее наказание. В голосе звенела сталь, но не звучало былой воли. Тома сглотнул. Его посетило странное предчувствие — здесь явно было что-то не так. Чиновник, расплывшись в улыбке и выразив искреннюю надежду на скорейшее благополучное разрешение инцидента, покинул зал. Когда двери за ним закрылись, а топот и шорох одежд в коридоре стихли, Камисато Аято, подобно прекрасному мраморному изваянию, еще некоторое время стоял неподвижно, закрыв глаза и вслушиваясь в тишину. Наконец, светлые ресницы дрогнули. — Милорд, — Тома подался вперед. Позабыв о том, что стоял на коленях, и он еле удержался от того, чтобы не растянуться на полу. — Вас намеренно вводят в заблуждение. Не знаю, что вам рассказали, но, прошу, прежде, чем решать, выслушайте меня! На самом деле, этот чиновник, управляющий, он… Не успел юноша закончить, как воздух потряс оглушительный звон пощечины. В одно мгновение фигура в темном плаще преодолела расстояние между ними и, замахнувшись, ударила его так, что на устеленный пол брызнула кровь. Тома опустил голову, разглядывая алые пятна, пропитавшие дорогие полотна. Пальцем он дотронулся разбитой губы, поморщившись от жжения. Рука, звякнув металлическими пластинами, схватила чужой воротник, потянула обессилевшего юношу за собой. — Может быть, это поможет тебе прийти в себя? Зал погрузился в пучину будоражащей тишины, и лишь тяжелое дыхание, ускользавшее плена губ, изредка нарушало её. — Скажи, что мне с тобой делать? — чужие пальцы сжали ткань до хруста нитей в петлях. Помимо этого, казалось, ничего в господине не выдавало пограничного состояния: ровный тембр голоса, брови, нахмуренные скорее так, как если бы он с необычайным интересом разглядывал живописную картину на одном из тех многочисленных полотен, которыми владел. Впрочем, такой картине, стало быть, впору называться истинным произведением искусства. — Отвечай. Стоило юноше услышать столь жесткий, безапеляционный приказ — его словно ушатом холодной воды окатили. — Отвечай. По мере того, как чувства обоих стремительно приближались к апогею, готовые вот-вот вырваться наружу упреками, а то и гневными обвинениями, воздух накалялся, постепенно становилось нечем дышать. Кому-то это удушье приносило лишь невыносимые страдания, а кому-то — сладостную муку. Однако ответ на вопрос, какое из этих ощущений в тот момент было ближе его господину, Тома так и не узнал. Закрыв глаза, он подтянулся к своему возлюбленному, и — кровь бросилась к щекам — своими губами поймал его губы. Осторожными, нежными касаниями он как будто произносил слова, и Камисато Аято не отталкивал его — внимательно слушал. Жар вспыхнул с новой силой, и, боясь упустить свой единственный шанс, Тома с легким придыханием возобновил поцелуй.