Туман. 2509

Фред был прав — раны, которые нанесла та Тварь, затянулись к следующему утру. Правда, напоминания о них остались: тошнота, пульсирующая головная боль и ломота в костях, словно кто-то заменил мой скелет на ржавые трубы. Я так и не смог уснуть ночью. Уже второй раз за пару дней. Какая-то тягучая, вязкая тоска заполняла грудь, растекаясь по венам подобно холодной ртути. Наблюдая за Мейсоном, который нёс караул, я погрузился в то самое воспоминание из детства, которое преследовало меня, как тень. Мне было около шести лет, воздух дрожал от летнего зноя. Деревня, в которой я жил, располагалась недалеко от Сектора-1 — благословенное место, где мы не знали нужды. Всего было в достатке: еды, воды, безопасности. Зимы у нас как таковой не существовало — обычно стояла плюсовая температура, а редкий снег таял, едва коснувшись земли. Лето же было жарким, обжигающим, в такое время я любил бродить до океана, кидать в бирюзовую воду гладкие камни и ловить серебристых мальков в прибрежных заводях. Моя семья была большой — четверо детей, как четыре стороны света. Старшего брата я не знал, он отказался от нас и уехал куда-то в туманную даль. С младшими у меня разница в три года — три мальчика, связанные не только кровью, но и общими играми, секретами, детскими клятвами. Я бы всё отдал, чтобы вспомнить их лица, которые время безжалостно стёрло из памяти, оставив лишь размытые силуэты. Помню, было невыносимо жарко, государство отмечало какой-то праздник. Наши лица были украшены яркими рисунками — у меня на щеке красовался флаг, а на лбу — какая-то замысловатая эмблема. Мы были одеты в нарядные костюмы, накрахмаленные и неудобные, но такие праздничные. Папа что-то готовил на кухне, пританцовывая под заводную мелодию, доносившуюся из старенького радиоприёмника. Он был блондином, как и я — это я запомнил навсегда, потому что любил играть с его длинными шелковистыми локонами, которые пахли солнцем и табаком. Отец помогал своим друзьям на улице — они устанавливали деревянные столы в общем парке, смеялись, шутили, предвкушая вечернее торжество. Я понял, что что-то не так, когда услышал крик — резкий, пронзительный, разрезавший праздничную атмосферу, как нож масло. Крутясь у папиных ног и выпрашивая леденцы, я неожиданно замолчал и уставился на дверь, чувствуя, как холодок пробежал по спине. Она резко распахнулась, и на пороге появился отец — его рубашка была разорвана, а на боку расплывалось тёмно-красное пятно. Он бросил папе, задыхаясь: «Прячь детей и звони Сэму». Эти слова, произнесённые сквозь стиснутые зубы, навсегда впечатались в мою память, словно выжженные каленым железом. Пока папа отводил меня и братьев к погребу, он лихорадочно говорил с дядей по телефону, умоляя защитить нас. Его голос дрожал, а в глазах стоял такой ужас, что моё детское сердце сжалось от предчувствия беды. Когда он открыл тяжёлый деревянный люк в полу, из тёмного провала неожиданно выскочила Тварь. Мы тут же бросились обратно на кухню, где уже стоял вооружённый отец, сжимающий в руках охотничье ружьё. Пока он отстреливался от существ, папа обнимал и успокаивал нас, зажавшись в угол между холодильником и стеной. Я помню его дрожащие руки, запах страха, смешанный с ароматом его любимого одеколона, то, как он перестал обнимать нас, когда услышал отцовский предсмертный крик — хриплый, обрывающийся на полувздохе. Тогда я подумал, что умру. Обливаясь горячими слезами, я смотрел на папу, который склонился над лежащим на полу отцом, прижимая руки к его окровавленной груди. Мои маленькие братья жались друг к другу, как испуганные птенцы, а я, как более смышлёный, дотянулся до тесака на столе, ощутив его тяжесть в своей детской руке. Одна из Тварей пробилась на кухню, разбив окно и осыпав пол осколками стекла, которые сверкали в лучах заходящего солнца. Она тут же ринулась к братикам, а я так и стоял, с тесаком в руке, парализованный ужасом. Смотрел на то, как она убивает их, слышал папин отчаянный крик, который, казалось, разрывал саму реальность. Меня вытащил дядя Сэм. Он разбил окно в кухню, залез внутрь, схватил меня за шкирку и вытащил наружу. Посадил в чёрный внедорожник к какой-то куче вооружённых людей в тёмных костюмах и сел за руль. Я просил его вернуться, заливаясь слезами, соплями и истерично крича, царапая обивку сидений до крови под ногтями. Проведя рукой по лицу, я глубоко вздохнул, ощущая, как воспоминания отступают, оставляя после себя пустоту. Прошло двадцать лет с того дня, и боль притупилась, превратившись в хроническую тоску по семье, по их безусловной любви. Если бы я был старше и умел обращаться с оружием, смог бы выстоять? Не знаю. Этот вопрос преследовал меня всю жизнь. Я поднялся со спального мешка, чувствуя, как затекли мышцы, и побрёл к Мейсону, который сидел на стуле и смотрел в окно. Лунный свет очерчивал его силуэт, делая похожим на каменное изваяние. Я встал в нескольких метрах от него, но он даже не обернулся, словно был погружён в свои мысли или просто игнорировал меня. Любая критическая ситуация показывала, какой человек на самом деле. Я знал, каков Тони с его нервным смехом в моменты опасности, Фред с его хладнокровием и Салли с его непоколебимой решимостью, но Мейсон… Доверял ли я ему? Нет, наверное. Как-никак, он не из моей группы, он другой, он альфа — со всей присущей им самоуверенностью и скрытностью. — Ты почему не спишь? У тебя есть ещё пара часов до подъёма, — бросил он, не оборачиваясь на меня, его голос звучал глухо в тишине ночи. — Не мог уснуть. Я посмотрел на его профиль, вырисовывающийся на фоне тусклого света из окна. Мне не показалось вчера — он действительно красив. Классические черты лица, словно высеченные из мрамора: четкая линия подбородка, прямой нос, выразительные скулы. В полумраке его глаза казались бездонными колодцами, в которых можно было утонуть, если смотреть слишком долго. Я обнял себя руками, пытаясь унять внезапную дрожь, отвернулся и опустил взгляд на пустую улицу, где лунный свет рисовал причудливые тени. — Тут своя атмосфера, — произнес Мейсон задумчиво, нарушая тишину. — Гнетущая, но в то же время притягивающая. Как будто город сам хочет рассказать свою историю, но не может найти слов. Я молча кивнул, соглашаясь с ним. Всё неизвестное всегда притягивало меня, манило своей загадочностью, как огонь мотылька. Дядя Сэм после того ужасного дня взял опеку надо мной, стал моим единственным якорем в мире, который внезапно потерял все краски. Я спрашивал его о тех людях в чёрном — кто они, откуда знали о Тварях, почему приехали именно в тот день. Но он лишь качал головой и говорил, что мне не стоит знать, кто они, что некоторые тайны лучше оставить нераскрытыми. Мой интерес с годами рос, прямо как я, превращаясь из детского любопытства в жгучую потребность понять, что произошло в тот день. — Прохладно сегодня, — Мейсон кашлянул и поднялся со стула, его движения были плавными, как у хищника. Он подошел ко мне, и я почувствовал его присутствие всем телом — тепло, исходящее от него, легкий запах мяты и чего-то неуловимо мужского. Мейсон снял с себя куртку — потертую кожаную, с множеством карманов — и накинул её на мои плечи, чуть задержав руки. Его пальцы слегка коснулись моей шеи, вызвав волну мурашек. Широко раскрыв глаза, я уставился на него, не в силах скрыть удивление от этого неожиданного жеста заботы. Он улыбнулся — не той дежурной улыбкой, которую дарил остальным, а какой-то особенной, мягкой, обнажающей белоснежные зубы и создающей маленькие морщинки в уголках глаз — и вернулся на своё место, снова превращаясь в неприступного стража. Куртка ещё хранила тепло его тела, словно объятие, от которого невозможно отказаться. Я сильнее закутался в неё, наслаждаясь ощущением защищенности, и незаметно поднес воротник к носу, вдыхая запах. Главенствовала мята — свежая, бодрящая, но под ней скрывались нотки корицы. Я невольно расплылся в улыбке, чувствуя, как щеки заливает румянец. — Ты можешь принести мне паёк? Пожалуйста, — попросил Мейсон и поднёс бинокль к глазам, вглядываясь куда-то вдаль, туда, где городские руины сливались с ночным небом. — Да, конечно, — кивнул я, радуясь возможности сделать что-то полезное, и отправился к тому углу, где спали остальные. Их дыхание было ровным, спокойным — Фред даже тихонько похрапывал, а Тони свернулся калачиком, подложив руку под голову. Стараясь не шуметь, я на цыпочках подошел к рюкзакам, сложенным у стены, и раскрыл тот, что принадлежал Мейсону — аккуратный, с множеством карманов и застежек. Достал коробку с рационом питания. Вытащил оттуда саморазогревающуюся кашу в металлической упаковке, взял флягу с водой и столовые приборы, завернутые в чистую тряпицу, и пошёл обратно, стараясь не споткнуться в полумраке. Пока Мейсон ел, методично отправляя ложку за ложкой в рот, я, сидя около стены, тайком наблюдал за ним из-под полуопущенных ресниц. Взгляд его был задумчивым, даже серьёзным, словно он видел что-то за пределами этой комнаты, этого города, может быть, даже этого мира. Эта сосредоточенность делала его ещё более привлекательным, придавая чертам лица особую глубину. Он сидел на стуле как царь на троне — спина прямая, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят. Глаза его были почти неподвижны, лишь изредка он моргал, словно возвращаясь из своих мыслей. В тусклом свете его радужка казалась не просто карей, а цвета подтаявшего шоколада — теплого, глубокого, с золотистыми искорками. Я не сразу заметил, когда его взгляд сместился в мою сторону. Когда же обратил внимание, то увидел, что Мейсон не просто смотрит на меня — он улыбается, и в этой улыбке было что-то интимное, предназначенное только для меня. Я смущённо отвёл взгляд, чувствуя, как кровь приливает к лицу, окрашивая щеки в яркий румянец. Сердце забилось чаще, а в животе словно запорхали бабочки — ощущение, которое я давно забыл в этом жестоком мире. Куртка на моих плечах вдруг стала казаться тяжелее, но я не хотел с ней расставаться — она была как талисман, как напоминание о том, что даже в самые темные времена можно найти свет.

***

Мы шли по дороге, лавируя между убитых временем автомобилей и грузовиков. Их искореженные корпуса напоминали скелеты доисторических животных, застывших в последнем предсмертном движении. Первым шёл Мейсон — настороженный и собранный, как натянутая тетива, всё ещё не верящий в моё нормальное состояние после вчерашней встречи с Тварью. Я следовал за ним, стараясь попадать в его шаги, словно это могло защитить меня от опасностей этого мёртвого города. Под ногами хрустели осколки стёкол — звук, разносившийся в тишине, как выстрелы. По дороге рассекал воющий ветер, приносящий отвратительный запах разложения — сладковатый, тяжёлый, от которого к горлу подкатывала тошнота. Он забирался под одежду, пропитывал волосы, оседал на коже липкой плёнкой. Изредка на пути попадались скелеты — безмолвные свидетели катастрофы, постигшей этот город. Где-то виднелись почти сгнившие тела, на которых сидели вороны с глянцево-чёрными перьями, методично клюющие остатки плоти. Их карканье звучало как насмешка над всем человечеством. Запустение, абсолютное и безжалостное, царило вокруг. Было странно так близко видеть мёртвый во всех смыслах город — не просто заброшенный, а именно мёртвый, как труп, из которого ушла последняя искра жизни. Ведь здесь когда-то кипела жизнь, бурлила, как вода в кастрюле. Кто-то торопился с работы домой к семье, где его ждал тёплый ужин и детские объятия. Где-то гуляли влюблённые парочки, держась за руки и мечтая о совместном будущем. А кто-то, возможно, строил планы по покорению мира, сидя в уютном кафе за чашкой ароматного кофе. Всё это было — смех, слёзы, надежды, мечты — и всё исчезло в один миг, как будто кто-то щёлкнул выключателем, погрузив целый город во тьму. Мы подошли к массивному грузовику, возвышавшемуся над остальными машинами, как гора над холмами. Удивительно, но он был цел — ни единой вмятины, ни следа ржавчины, словно время обходило его стороной. Тяжёлый замок всё ещё висел на дверцах, защищая содержимое от непрошеных гостей. Мейсон тут же начал взламывать его, его ловкие пальцы работали с отмычками, пока мы образовали вокруг него живой щит, внимательно осматривая окрестности. Сектор-5 был печально известен как оплот бандитов и мародёров — отбросов общества, которые нашли здесь свой дом. Здесь они скрывались от закона, чинили беспорядки, устанавливали свои правила. Для них эти руины были не кладбищем, а игровой площадкой. Здесь они были частыми гостями, некоторые даже постоянными жителями, обустроившими себе логова в заброшенных зданиях. Через Туман шла контрабанда всего запрещённого — оружия, наркотиков, людей — так как они знали это место как свои пять пальцев, каждую улочку, каждый проход. Ведь здесь не было никаких военных и наёмников, с лёгкостью можно было незаметно что-то протащить, растворившись в лабиринте мёртвых улиц. Замок наконец поддался с глухим щелчком, и Мейсон с триумфальной улыбкой открыл дверцу. Я заскочил внутрь первым, освещая путь фонарём, луч которого прорезал густую темноту, выхватывая из неё фрагменты интерьера. Внутри была мебель: аккуратно сложенные кровати с матрасами, столы и стулья, словно кто-то готовился к переезду или эвакуации. Рядом с ними лежало два скелета — один маленький, хрупкий, как птичья клетка, а другой большой, массивный, с широкими плечами. Они лежали, обнявшись, словно пытались защитить друг друга от неминуемой смерти. Я присел на одно колено, чувствуя, как сжимается сердце от этой картины. Осторожно, почти благоговейно, я поднял из костей цепочку с медальоном в виде сердца — серебряную, потускневшую от времени, но всё ещё красивую. Открыв его, я увидел внутри выцветшую фотографию — взрослый альфа и ребёнок, оба улыбаются в камеру, их глаза полны жизни и счастья. Я засунул медальон в карман, чувствуя странную ответственность за сохранение этой маленькой частички чьей-то жизни, и снова глянул на останки. Рядом с маленьким скелетом лежала плюшевая обезьянка — потрёпанная, выцветшая, но всё ещё узнаваемая. Точно такая же, какая была у меня в детстве — мой верный друг, с которым я делился секретами, который утешал меня в минуты страха. Я осторожно поднял её, стараясь, чтобы через дыры в ветхой ткани не начал вываливаться наполнитель. Её глазки, когда-то яркие, а теперь выцветшие, всё ещё сохранили зеленоватый оттенок — точно такие же, как у моей обезьянки. Я невольно улыбнулся, ощущая странную связь с неизвестным мне ребёнком, который, как и я, нашёл утешение в плюшевом друге. С внезапной нежностью я снял с плеч рюкзак, достал чистый пластиковый пакет и бережно сложил обезьянку внутрь, словно это был бесценный артефакт. В каком-то смысле так и было — это был не просто предмет, а символ детства, невинности, всего того, что было безвозвратно потеряно в этом жестоком мире. — Пепел! У тебя всё нормально? — раздался обеспокоенный голос Тони, эхом отразившись от металлических стен грузовика. — Да, я иду! — откликнулся я, возвращаясь из своих мыслей в суровую реальность. Я мысленно поблагодарил скелеты — безмолвных свидетелей чужой трагедии — и, взвалив рюкзак на плечи, почувствовал его новый вес, словно вместе с обезьянкой я забрал частичку чьей-то судьбы. Осторожно выбрался из кузова, металлические ступеньки отозвались глухим звоном под моими ботинками. Бережно закрыл створки, как будто закрывал дверь в чью-то могилу, и сказал остальным двигаться дальше, небрежно бросив, что там ничего интересного не было. Ложь далась легко — некоторые находки слишком личные, чтобы делиться ими даже с товарищами. Следуя дальше по дороге, где асфальт был растрескан, словно кожа старика, я не переставал думать о том, что ведь обезьянка не единственная игрушка, которая была у меня в детстве. В деревне осталось много чего — деревянная лошадка, которую вырезал отец, коллекция разноцветных камней, собранных на берегу океана, книжка со сказками с потрепанными страницами. Я бы отдал многое, чтобы хоть на пару минут попасть в родной дом, вдохнуть его запах, прикоснуться к стенам, которые помнили мой детский смех. Дядя Сэм всегда говорил, что в моей деревне больше никого нет, что всех жителей съели Твари — безжалостно, не оставив даже тел для погребения. Его глаза становились тусклыми, когда он говорил об этом, словно видел перед собой картины той бойни. Я упрашивал его сказать о местоположении деревни, умолял, иногда даже плакал, но он был непреклонен — отказывал, качая головой, мол, там теперь только Твари и обитают, опасно, безрассудно. Я не спорил, молча проглатывал горечь, которая оседала на языке металлическим привкусом, и уходил в свою комнату, чтобы в одиночестве представлять, как возвращаюсь домой. Подземная стоянка, наша цель, была всё ближе — её серая бетонная коробка вырисовывалась среди руин, как надгробие на кладбище. Мы, наконец, дошли до поворота на соседнюю улицу, где ветер гонял обрывки старых газет, как призраков прошлого. Стоянка казалась маленькой, над землёй возвышался всего один этаж — приземистый, с выбитыми окнами, похожими на пустые глазницы черепа. Я и Тони, переглянувшись, молча решили идти сразу вниз, в чрево здания, а остальные пошли осматривать наземную часть, их шаги постепенно затихли, оставляя нас наедине с тишиной. Связь держали через рации — маленькие черные коробочки, которые иногда потрескивали, напоминая о том, что мы не одни в этом мертвом мире. На ходу поправив плохо отстиранную от крови штанину — бурое пятно напоминало о недавней схватке с Тварью — я опустил на глаза прибор ночного видения. Мир тут же окрасился в зеленоватые тона, как будто я смотрел сквозь бутылочное стекло. К автомату я прикрутил глушитель. Тони последовал моему примеру, его движения были отточенными, механическими, как у робота. Его руки — сильные, с выступающими венами — ловко зарядили снаряд в подствольный гранатомёт. Из моего рта вырвался нервный смешок, который эхом отразился от бетонных стен. Будь я врагом альфы, то боялся бы попасться ему на пути больше, чем самой смерти. Мало ли, вдруг его извращенные способы борьбы дойдут до заряда бомбы в рот или живот пленного. Он это мог, я не сомневался — в его глазах иногда мелькало что-то такое, от чего холодело внутри. Темнота стоянки постепенно становилась гуще, обволакивая нас, как чернила, разлитые в воде. Мне казалось, что я могу потрогать её — вязкую, плотную, почти осязаемую. Если бы я сказал Тони, что тьма пропитана запахом страха, безысходности и горя, что она шепчет голосами тех, кто умер здесь, он бы посчитал меня сумасшедшим, покрутил бы пальцем у виска. Пусть и прибор ночного видения подсвечивал окружение призрачным зеленым светом, но его хватало лишь на метров десять — дальше была лишь непроглядная чернота, в которой могло скрываться что угодно. Я слышал только хруст асфальта под подошвой своих тяжелых ботинок и своё бешено колотящееся сердце, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Я командир группы, восемь лет уже как наёмник, практически ветеран с десятками успешных миссий за плечами, но всё равно многого боюсь до дрожи в коленках, до липкого пота, стекающего по спине холодными ручейками. Живот неприятно скрутило, когда до носа донёсся густой запах разложения — сладковатый, тошнотворный, от которого к горлу подкатил ком. Я принялся дышать ртом, стараясь не думать о том, что этот воздух наполнен частицами гниющей плоти. Мне не нравилась тишина, которая царствовала здесь — не просто отсутствие звуков, а какая-то гнетущая, давящая тишина, словно сам воздух замер в ожидании чего-то ужасного. На первом уровне под землёй не было ничего, даже машин — лишь пустые парковочные места с выцветшей разметкой и разбросанный мусор, поэтому мы пошли ещё ниже, спускаясь по бетонной лестнице, каждая ступенька которой отзывалась глухим эхом. Моё плохое предчувствие, сидевшее где-то под ложечкой тяжелым камнем, оказалось не самовнушением, когда я понял, что нам на пути попадаются оторванные человеческие конечности. Руки, ноги, пальцы — практически сгнившие, смердящие, с остатками плоти, свисающей клочьями, как мокрая бумага. Некоторые были свежее, с запекшейся кровью и синюшной кожей, другие — почти скелеты, обтянутые пергаментной кожей. Они лежали в странном порядке, словно кто-то расставил их намеренно, создавая жуткую инсталляцию. Я сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Что-то здесь было не так, что-то гораздо хуже, чем мы могли представить. Тони рядом со мной напрягся, его дыхание стало прерывистым, а пальцы крепче сжали оружие. Мы обменялись взглядами — в его глазах я увидел то же, что чувствовал сам: смесь страха и решимости, желание развернуться и бежать, но понимание, что нужно идти дальше. Спуск продолжался, и с каждым шагом тьма становилась всё гуще, а запах — всё невыносимее. Мы шли навстречу чему-то, что ждало нас в глубине этой бетонной могилы, и я не был уверен, что мы готовы встретиться с этим лицом к лицу. — Итан, ты только глянь, — прошептал Тони за моей спиной, его голос был напряжен, как струна, готовая лопнуть. Я медленно обернулся на альфу, который застыл, словно статуя, запрокинув голову и уставившись на потолок. Его лицо, освещенное зеленоватым светом прибора ночного видения, выражало смесь ужаса и завороженности. Я проследил за его взглядом, прищурился и нахмурился, чувствуя, как по спине пробежал холодок. В углу у потолка висел огромный кокон — чёрная, слизистая конструкция размером с небольшой автомобиль. Он был пуст, разорван изнутри, словно что-то вылупилось из него и ушло на охоту. Повинуясь внезапному импульсу, я убрал прибор ночного видения и, на свой страх и риск, включил фонарь. Яркий луч прорезал темноту, выхватывая из неё картину, от которой кровь застыла в жилах. Вокруг нас лежали трупы Тварей — огромных, с хитиновыми панцирями и множеством конечностей, их детёнышей — маленьких копий родителей, с еще не затвердевшими покровами, и люди, много людей. Точнее то, что от них осталось — разорванные тела, оторванные конечности, внутренности, разбросанные по полу, как содержимое опрокинутой корзины. Потолки и стены были обгоревшими, покрытыми слоем сажи, словно здесь что-то подожгли — возможно, пытаясь уничтожить гнездо. Запах горелой плоти смешивался с вонью разложения, создавая миазмы, от которых слезились глаза и першило в горле. Я дотронулся до рации, висевшей на груди, и позвал Фреда и Мейсона, мой голос звучал неестественно спокойно, хотя внутри всё сжималось от ужаса. — Прикрой, — приказал Тони, его голос был хриплым, как будто ему не хватало воздуха. Он пошёл к одному из трупов, что был более-менее в нормальном состоянии. Если, конечно, отсутствие головы можно таковым назвать — шея заканчивалась рваной раной, из которой торчали осколки позвонков, похожие на сломанные зубья. Присев около другого трупа на одно колено, я убрал автомат за спину и потянулся к карманам его униформы, пропитанной засохшей кровью. В одном из них нашлась потёртая, но ещё чёткая фотография, защищенная пластиковым чехлом. На ней было трое: два парня — один высокий, с военной выправкой, другой пониже, с добрыми глазами — и ребёнок лет пяти с щербатой улыбкой. Семья погибшего? Я оставил фото в кармане, не в силах забрать последнюю память у мертвеца. В жилете у него была кровавая карта — бумага пропиталась бурыми пятнами, но контуры местности всё ещё можно было различить — и жетон на цепочке. Руки моментально вспотели, когда я разглядел символ на металлической пластине. Я поднёс жетон к глазам и прикусил губу до крови — элита, специальное подразделение, подчиняющееся напрямую правителю. Бросив железку, словно она обожгла пальцы, я метнулся к другому трупу, который тоже оказался из группы правителя — такой же жетон блеснул в луче фонаря. Таких мертвецов на стоянке оказалось четверо — элитные бойцы, лучшие из лучших, те, кого считали непобедимыми. Обнаруженный мною последний боец оказался целее всех, лишь грудина была пробита насквозь, образуя дыру, через которую можно было видеть бетонный пол. Я оглядел его тело, подмечая, что разложение началось не так давно, может дня четыре назад, если судить по фиолетовым крапинкам на лице и характерному запаху. — Нашли что-то интересное? — прозвучал голос Мейсона, вышедшего из лестничного пролёта с первого этажа. Его силуэт вырисовывался на фоне тусклого света, проникающего сверху, как фигура из кошмара. — Очень, — я оскалился, оборачиваясь, чувствуя, как адреналин пульсирует в венах, — вон, погляди, элита мёртвая. Лучшие бойцы правителя валяются, как мусор. — Ну и дебилы, — Мейсон сплюнул на пол, его лицо исказилось в гримасе презрения. — Какие черти их сюда занесли? В этот гадюшник? — Есть у меня кое-какое подозрение, — я задумчиво оглядел своих парней, стоящих вокруг с напряженными лицами, освещенными призрачным светом фонарей. Гнездо сожжено, куча мёртвых бойцов элиты и следы бандитов — часть нашего задания по сути выполнена, но не нами. В голове роились вопросы, как потревоженные осы. Знал ли Нельсон о том, что тут побывала элита? Возможно, но тогда зачем ему отправлять нас сюда, на верную смерть? Выходит, что не знал. Или знал, но хотел, чтобы мы увидели это своими глазами? — Возможно элита зашла сюда просто перекантоваться, — начал я, выстраивая версию событий в голове, — но наткнулась на гнездо, где и пришлось сразиться с Тварями. Эти насекомые-переростки убили их, а после набежали бандиты, как стервятники на поле боя. — С чего такой вывод? — Мейсон скрестил руки на груди, его глаза сузились, как у хищника, оценивающего добычу. — Может это бандиты убили Тварей, а элита просто попала под раздачу? — Ты сомневаешься в нашем командире? Совсем что ли? — возмутился Фред, его обычно спокойное лицо исказилось от гнева. Он сделал шаг к Мейсону, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Мейсон задаёт правильные вопросы, Хирург, — поспешил вмешаться я, чувствуя, как напряжение между ними нарастает, готовое вспыхнуть, как сухая трава от искры. — Они набежали после. Видишь где-нибудь снаряжение элиты? Их оружие, рации, боеприпасы? Их нет — выжившие бандиты спёрли всё, что могли унести. Они пришли сюда после бойни, как шакалы, добили раненых, забрали шмотки и сожгли гнездо, чтобы замести следы. Я обвел рукой помещение, указывая на обгоревшие стены и потолок, на пустые кобуры у мертвецов, на отсутствие оружия рядом с телами. Всё указывало на то, что здесь произошло нечто большее, чем просто стычка. Это была бойня, после которой пришли мародеры и забрали всё ценное. — Но зачем элите вообще соваться в Сектор-5? — спросил Тони, его голос звучал напряженно, как натянутая струна. — Они же обычно действуют только по прямому приказу правителя. Этот вопрос повис в воздухе, тяжелый и неприятный, как запах разложения вокруг нас. Зачем действительно? Что могло привести элитное подразделение в это проклятое место? — Логично, — произнес Мейсон, его голос эхом отразился от бетонных стен, наполненных тенями и смертью. Фред недовольно фыркнул и отвернулся, его плечи напряглись, как у зверя перед прыжком. Я же призадумался, сверля взглядом Тони, который что-то сосредоточенно считал на пальцах, его лицо выражало глубокую концентрацию, словно он решал сложную математическую задачу посреди этого кладбища. — Я понял, что не даёт мне покоя, — Тони внезапно развёл руками, его глаза загорелись, как у ребенка, разгадавшего загадку. — Элита не вся, их четверо, а должно быть минимум шестеро. В каждом отряде шесть бойцов — это стандартный протокол. — В точку, — я улыбнулся, чувствуя странную гордость за его наблюдательность, — только от этого не легче. Наше задание по сути с лёгкостью можно не засчитывать — тут всё сделали за нас. Мы пришли на готовенькое, как падальщики. — А значит, мы не получим всю сумму от контракта, — продолжил Тони, его лицо мгновенно погрустнело, как небо перед дождем. Он провел рукой по волосам, оставляя в них следы грязи и пыли. — Нельсон не из тех, кто платит за чужую работу. — А мы кому-то скажем, что его выполнили не мы? — раздражённо бросил Фред, его голос звенел от едва сдерживаемой ярости. — Если нет, то нас даже проверять не станут — поверят на слово. Кто полезет в этот гадюшник проверять наши слова? Тут уж как командир скажет, — последние слова он произнес с явным сарказмом, бросив на меня взгляд, полный презрения. — Мы одна команда, я с вами почти всегда советуюсь, — с прищуром глядя на Фреда, прошипел я, чувствуя, как внутри поднимается волна гнева, горячая и неконтролируемая. — К тому же, всем нам нужны большие бабки на свои цели. Если что-то не нравится, можешь выбрать себе другого командира и другую группу. Скатертью дорога. Воздух между нами, казалось, наэлектризовался, готовый вспыхнуть от малейшей искры. Наши взгляды скрестились, как клинки в смертельном поединке. — Воу, полегче, парни. Вы чего завелись? — Тони поражённо посмотрел на меня, протягивая руки в примирительном жесте. Его обычно беззаботное лицо выражало искреннее беспокойство, морщинка пролегла между бровей. — Не твоего ума дело, Харт, — отрезал я, не отрывая взгляда от Фреда. — Фред знает причину моего негодования, уж поверь. Он прекрасно понимает, о чем я. — Мы с тобой оба молодцы, забыл? — Фред сделал шаг вперед, его глаза сузились, как у хищника перед атакой. — Я отличился, да, каюсь, но ты… — Заткнись, — я угрожающе двинулся на него, чувствуя, как кровь стучит в висках, а руки сами собой сжимаются в кулаки. — Не смей. Еще одно слово, и я забуду, что мы в одной команде. — Вы о чём? — спросил Тони, вклиниваясь между нами, как миротворец на поле боя. Его глаза метались от меня к Фреду и обратно, пытаясь понять причину конфликта. — Да что с вами произошло за пару дней? Вы же всегда ладили! — Я о том, что наш командир вовсе не бе… — Ты совсем охренел на своего командира бычить? — Мейсон, до этого молча наблюдавший за перепалкой, внезапно отвесил Фреду подзатыльник, звук которого эхом разнесся по помещению. Фред сразу замолк, как будто ему перекрыли кислород. — Не нравится, вали из группы. Будешь в одиночку по Туману шататься. Посмотрим, как долго протянешь. Я смотрел на Фреда и крепко сжимал кулаки, пытаясь скрыть дрожь, которая охватила всё тело. Внутри бушевал ураган эмоций — гнев, страх, обида, всё смешалось в токсичный коктейль, готовый выплеснуться наружу. Потёр пульсирующие болью виски, чувствуя, как под пальцами бьется вена, словно пытаясь вырваться из-под кожи. Повернулся к группе спиной, не желая, чтобы они видели мое лицо, искаженное эмоциями, и вытащил из кармана таблетки — маленькие белые пилюли, мой личный спасательный круг. Трясущимися пальцами вытряхнул несколько на ладонь и тут же закинул в рот, не запивая. Привычная горечь разлилась по языку, отрезвляя, как пощечина. Кажется, я начинаю слишком часто терять самообладание, нельзя так ссориться с членом группы, пусть он и мудак. От этого зависит не только успех миссии, но и наши жизни. Шумно выдохнул, собирая осколки своего самообладания, и повернулся обратно, сверля их тяжёлым взглядом. В полумраке мои глаза, должно быть, казались почти черными, как у Твари. — Ладно, забыли, — выдохнул скопившееся напряжение, чувствуя, как таблетки начинают действовать, притупляя острые края эмоций. — Пора идти к фитнес-центру, там последний раз горел маячок элиты. Может, найдем ответы на наши вопросы. Тони с облегчением кивнул, Мейсон молча проверил оружие, а Фред… Фред просто отвернулся, его профиль в тусклом свете фонаря казался высеченным из камня. Я знал, что наш конфликт не исчерпан, он лишь отложен, как бомба с часовым механизмом. Рано или поздно она взорвется, и последствия могут быть катастрофическими. Мы двинулись к выходу, оставляя позади кладбище элитных бойцов и разоренное гнездо Тварей. Каждый шаг отдавался эхом в пустом пространстве, словно мертвецы провожали нас своими невидимыми взглядами. Я чувствовал их присутствие спиной, холодное и неумолимое, как сама смерть. Впереди нас ждал фитнес-центр и, возможно, ответы на вопросы, которые множились в моей голове, как раковые клетки. Но одно я знал наверняка — что-то здесь было не так, что-то гораздо более зловещее, чем просто неудачная вылазка элитного отряда. И я был полон решимости выяснить, что именно. Мы сидели на крыше десятиэтажного здания, устроив небольшую передышку. Бетон под нами был холодным и шершавым, покрытый мелкими трещинами, как морщинами на лице старика. Небо над головой затягивали тяжелые свинцовые тучи, обещая скорый дождь. Чувствовал я себя, мягко говоря, не очень хорошо — словно внутри меня поселился маленький демон, методично выкручивающий мои внутренности. Снова появилась тошнота, подкатывающая к горлу горьким комом, и ломота в костях, будто кто-то заменил мой скелет на ржавые гвозди. По телу бежал предательский холодок, вызывающий мурашки, заставляя кожу покрываться пупырышками. Да и слабость какая-то навалилась, мешающая думать, словно мозг обернули в вату. Мы выбрали такое местоположение не просто так — стратегическая высота давала преимущество. Из-за того, что здание возвышалось на десять этажей над мертвым городом, можно было нормально оглядеть местность, раскинувшуюся перед нами, как потрепанная карта. Мейсон и Тони сидели на разных концах крыши, их силуэты вырисовывались на фоне серого неба, как часовые на посту. Они методично сканировали окрестности в бинокли, выискивая хоть малейший намёк на элиту — движение, блеск металла, что угодно, что могло бы выдать присутствие выживших бойцов. Я же пытался сосредоточиться на карте, что лежала на моих коленях, но буквы и линии расплывались перед глазами, как будто я смотрел на них сквозь мутное стекло. Правую руку рвало изнурительной болью — не просто дискомфорт, а настоящая агония, пульсирующая в такт сердцебиению. Рядом с нами находилось здание администрации — массивное строение из стекла и бетона, некогда символ власти и порядка, а теперь лишь пустая оболочка. Пару месяцев назад там сожгли очередное огромное гнездо Тварей — операция, о которой ходили легенды среди наемников. Если его заново не заселили эти твари, то оно могло быть безопасным убежищем, местом, где можно перевести дух и перегруппироваться. Резко подул ледяной ветер, пронизывающий до костей, заставляя меня вздрогнуть. Я в последний момент успел схватить чуть не улетевшую карту, бумага трепетала в руках, как пойманная птица. Из-за моего рывка рука заболела ещё больше, словно кто-то вонзил в нее раскаленный прут, а внутренности опасно сжались, грозя вывернуться наизнанку. Убрав карту в карман рюкзака, я сгорбился, обхватив себя руками, и тихо зашипел сквозь стиснутые зубы. Мысли лихорадочно метались в голове: либо рана плохо затянулась, что было бы меньшим из зол, либо пошло заражение — перспектива, от которой холодело внутри. Я надеялся на первый вариант, хотя внутренний голос нашептывал, что всё гораздо серьезнее. — Всё в порядке? Ты бледный, как полотно, — Фред неожиданно оказался рядом, его голос звучал непривычно мягко, с нотками искреннего беспокойства. Он коснулся моего плеча теплой рукой, но я раздражённо сбросил ее, как надоедливое насекомое. — Сколько раз я тебе говорил не прикасаться ко мне? — мой голос прозвучал резче, чем я намеревался, слова вылетели, как пули. — Прости за тот инцидент на стоянке, — Фред опустил глаза, его обычно уверенное лицо выражало смесь раскаяния и упрямства. — Меня бесит твоя сплочённость с Диасом. Вы как будто на одной волне, понимаете друг друга без слов. — Что ж ты прицепился ко мне? — я тяжело вздохнул, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, словно мокрое одеяло. С Фредом было проще, пока я не знал о его влюблённости, пока мог списывать его странное поведение на обычную дружескую заботу. Он осторожно погладил меня по спине, его прикосновение было легким, почти невесомым, но я ощутил его всем телом, как электрический разряд. А потом его рука скользнула к моей шее, пальцы нежно коснулись кожи, вызывая непроизвольную дрожь. Я замер, кажется, сердце тоже остановилось, время растянулось, как резина. Он приподнял мне голову, заставляя встретиться с ним взглядом, прикоснулся к щеке шершавыми пальцами и улыбнулся — не той обычной ухмылкой, а какой-то новой, интимной улыбкой, от которой внутри всё перевернулось. Он начал тянуться навстречу, его глаза полузакрылись, а дыхание участилось. Забыв о плохом самочувствии, я упёрся ладонью в его лицо, оттолкнул с силой, которая удивила меня самого, и сделал кувырок назад, чувствуя, как адреналин вытесняет боль и слабость. Резво вскочил на ноги и нахмурился, встав в боевую стойку, готовый защищаться, если потребуется. — Совсем охренел?! — выкрикнул я, чувствуя, как кровь приливает к лицу от гнева и смущения. — Хочешь, чтобы я тебя с крыши спустил? — Чёрт, прости, — он зажмурился, как от удара, и спрятал лицо в руках, его плечи поникли. — Ты сводишь меня с ума, Итан. Мне голову сносит, когда думаю о тебе. Я не могу контролировать это. — Успокой свои гормоны, а ко мне не прикасайся! — я отступил на шаг, создавая между нами безопасное расстояние. — Ты не в моём вкусе, Фред. Никогда не был и не будешь. Я устало вздохнул и опустился на бетон, потирая ноющие виски, чувствуя, как пульсирует кровь под кожей. Ситуация становилась всё более напряженной, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть в любой момент. Вернусь в Сектор 3, постараюсь что-нибудь придумать, лишь бы Фред выбросил всю дурь из головы, перестал смотреть на меня этими щенячьими глазами. Нельсона задействовать? Попросить перевести его в другую группу? Или найти себе «партнёра»? Всем говорить, что мы вместе, а на деле нет… Мысли крутились в голове, как карусель, но ни одна не казалась достаточно хорошей. Краем глаза я заметил, что Мейсон наблюдает за нами, его взгляд был непроницаемым, как у профессионального игрока в покер. Интересно, сколько он видел? И что думает обо всем этом? Почему-то его мнение вдруг стало важным, хотя я едва знал этого человека. Небо над нами потемнело еще больше, первые тяжелые капли дождя упали на крышу, разбиваясь о бетон с глухим стуком. Погода, казалось, отражала мое внутреннее состояние — бурное, неспокойное, грозящее разразиться штормом. — Чего собачитесь? — спросил Фреда подошедший Тони, его голос прорезал напряженную тишину, как нож масло. Он выглядел обеспокоенным, между бровей залегла глубокая морщинка. — Меньше трогать меня будет, — вяло и без интереса проговорил я, чувствуя, как усталость разливается по телу тяжелым свинцом. Мой взгляд был прикован к Мейсону, который продолжал сверлить взглядом округу, его профиль, четко вырисовывающийся на фоне серого неба, казался высеченным из камня. — Я уже несколько раз повторил, в следующий раз применю грубую силу. — Остынь, Фред, держи свои яйца при себе, — Тони хлопнул Фреда по плечу, его тон был легким, но глаза оставались серьезными. — Мы здесь на задании, а не на свидании. — Я понял, извините, — альфа зябко поёжился, обхватив себя руками, словно пытаясь сдержать что-то внутри. — У меня, наверное, гон скоро. Эти слова ударили меня, как ледяная вода. Я испуганно посмотрел на него, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха. Если он так лезет ко мне в простое время, то что будет во время гона? Когда его разум затуманится гормонами, а инстинкты возьмут верх над рассудком? Он сильнее меня, а я не смогу защититься, особенно в моем нынешнем состоянии. Гулко сглотнул, ощущая, как пересохло в горле, и отсел подальше, косясь на него, как на бомбу с часовым механизмом. — Да быть не может у тебя гона, — Тони недоверчиво покачал головой, его лицо выражало скептицизм. — Он был несколько недель назад. Да и омег в течке поблизости не видно, чтобы спровоцировать его. Тебе просто нужно с кем-то переспать, — он улыбнулся и дружески похлопал Фреда по плечу, словно это могло решить все проблемы. Джонсон посмотрел на меня, его взгляд был красноречивее любых слов — вот он, омега, прямо перед тобой. Я отрицательно помотал головой, всем своим видом показывая, что он не должен даже думать о чём-то таком. Мое сердце колотилось, как пойманная птица, а во рту пересохло от страха. Тот согласно кивнул и отвернулся, но что-то в его глазах заставило меня усомниться в искренности этого жеста. — Нашёл! — крикнул Мейсон, его голос прорезал воздух, как выстрел. Он энергично махнул нам рукой, подзывая. — Идите сюда! Боль моментально отступила на второй план, словно кто-то повернул выключатель. Все мысли заняли пропавшие бойцы, которых только что обнаружил Мейсон. Опережая Тони и Фреда, я рванул к альфе, чувствуя прилив адреналина. Подошёл к нему со спины и наклонился, принимая бинокль из его рук, ощущая тепло его пальцев. — Куда? — спросил я, вглядываясь в панораму мертвого города, раскинувшуюся перед нами. — На одиннадцать часов, — Мейсон указал направление, его голос звучал напряженно. Я посмотрел чуть левее, на здание фитнес-центра — массивную конструкцию из стекла и бетона, некогда место, где люди заботились о своем здоровье, а теперь лишь еще одни руины. Выходит, как элита была тут несколько дней назад, так и продолжает сидеть? Стал смотреть внимательнее, регулируя фокус бинокля. В окне второго этажа появился оранжевый оттенок, теплый и живой среди серости города — начинающий свет от костра или лампы. Потом мелькнула тень, загородившая собой половину окна, массивная и угрожающая. Это были бандиты, сомнений не оставалось. Тот, что загородил окно, отошел, и за ним показалась сгорбленная фигура — человек, сидящий на стуле или привязанный к нему. Приглядевшись, я смог отличить на предплечье командирскую повязку элиты — красную с золотым шитьем, символ власти и силы. Крепко стиснул зубы и с досадой отодвинул бинокль, чувствуя, как в груди вскипает глухая злость, горячая и едкая. Как ни крути, спасение элиты подразумевает убийство, хоть мы и не выполняли подобные функции. Мы были разведчиками, а не убийцами, но иногда грань между этими профессиями стиралась до невидимости. От занятия меня отвлёк шумный вздох около моей шеи, теплый и влажный, как дыхание хищника. Я резко повернул голову и уставился на Мейсона, наши лица оказались в опасной близости. Его выражение лица было будто шокированным и злым одновременно, брови сошлись на переносице, а ноздри расширились, словно он принюхивался. — Что за запах? — спросил он, его голос звучал странно, почти хрипло. — У тебя какой-то одеколон? Мейсон двинулся ближе ко мне, его глаза сузились, как у хищника, почуявшего добычу. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок страха, а сердце пропустило удар. Я судорожно вздохнул, начиная паниковать. Так, спокойно, он не знает. Не мог узнать или понять. Таблетки должны были подавить мой запах, они всегда работали безотказно. Может, доза была недостаточной? Или эффект ослаб из-за ранения? — Это крем для тела, — солгал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Отодвинься от меня, пока в лоб не получил, — попытался придать голосу холода, чтобы у него точно не возникло никаких подозрений, хотя внутри всё дрожало от страха. Мейсон послушался и сел на пару метров в сторону, задумчиво глядя перед собой, его лицо выражало концентрацию, словно он пытался решить сложную головоломку. Я вернулся к слежке за фитнес-центром, но краем глаза продолжал наблюдать за ним, готовый в любой момент отреагировать. — Показалось, — пробормотал Мейсон и потёр лицо руками, словно пытаясь стереть какую-то мысль. — Беты же не имеют запаха. Я расслабленно выдохнул, чувствуя, как напряжение немного отпускает. Пронесло. Оглянулся на парней, что обсуждали что-то между собой, их голоса доносились приглушенно, как сквозь вату. Вот и хорошо. Пока никто не смотрел, я незаметно достал из кармана маленькую баночку, закинул пару таблеток в рот и разжевал их, ощущая знакомую горечь на языке. Мейсон не должен узнать мою тайну. Если узнает он — командир другого отряда — то обязательно расскажет всё Нельсону, а тот выгонит меня без суда и следствия. Скажет, что я диверсант какой-нибудь или предатель, решивший своими феромонами принести раздор в отношения альф. К чёрту, лучше продолжу принимать таблетки, хоть из-за них моя вероятность забеременеть с каждым годом становилась меньше, превращаясь из мечты в несбыточную фантазию. Я посмотрел на свои руки, покрытые шрамами и мозолями — руки бойца, а не омеги, которому предназначено рожать и воспитывать детей. Иногда я задумывался, правильный ли выбор сделал, скрывая свою природу, живя во лжи. Но потом вспоминал, как обращаются с омегами в нашем обществе. Нет, я не жалел о своем решении. Лучше быть свободным бетой, чем защищенным, но запертым в клетке омегой. Я снова поднес бинокль к глазам, фокусируясь на задании. Сейчас не время для сомнений и страхов. Нужно спасти элиту и выбраться из этого проклятого города живыми. А с личными проблемами я разберусь потом, если доживу до этого «потом».