Туман. 2509

— Двигай, давай, пока ноги твои модельные не переломал, — хрюкнул здоровый бандит, который несколько минут назад меня чуть не снёс, а сейчас вёл в общий зал. Его дыхание, тяжёлое и прерывистое, обжигало затылок. Как там его, Кулак? М-да, погоняло соответствовало реальности — его руки, похожие на окорока, могли без труда сломать человеку шею. Я буравил затылок командира бандитов, шагавшего впереди с самодовольной осанкой победителя, и во всех красках представлял, как убью его. Каждый сценарий был кровавее предыдущего — нож между рёбер, пуля в затылок, удавка на шее. Давно пора, ещё несколько лет назад должен был покончить с ним, когда была возможность. Оглянуться мне не позволяли, хотя хотелось держать шедшего сзади Мейсона на виду, убедиться, что с ним всё в порядке. Его присутствие ощущалось как тепло за спиной, единственное, что давало надежду в этой безнадёжной ситуации. Меня больше интересовало состояние пленного. Под конвоем толпы бандитов — их грязные, потные тела окружали меня со всех сторон, создавая живой коридор — я зашёл в огромную комнату и тут же покрутил головой, оценивая окружение. Глаза быстро привыкли к полумраку, выхватывая детали. Около окна, через которое я увидел бойца элиты, стояли потрёпанные диваны с торчащими пружинами и столы, заваленные бутылками, окурками и оружием. Судя по всему, здесь бандиты собирались и вместе отдыхали. Воздух был пропитан запахом табака, алкоголя и немытых тел — густой, тяжёлый запах, от которого першило в горле. В противоположном углу стояло несколько двухъярусных кроватей с грязными матрасами, на которых виднелись тёмные пятна неизвестного происхождения. Повернув голову в сторону, я увидел, как рядом с пленным сидят Тони и Фред, тоже привязанные к стульям. Их лица были покрыты синяками и ссадинами, одежда порвана и испачкана кровью. И кто-то ещё, видимо, тот самый второй пленник — худой мужчина с седыми висками и потухшим взглядом. Плохо, когда ж моих-то успели схватить? Неужели засада была спланирована заранее? Я пошевелил руками, нащупывая прочную верёвку, впивающуюся в запястья. Чёрт, такую я не разорву, даже если буду пытаться часами. — Их связать и посадить рядом с другими, — скомандовал главный, его голос звучал как скрежет металла по стеклу. — Сначала мы поговорим вместе, а потом я уже отдельно пошепчусь с этим милым бетой. Даже, Итан? — подмигнул, отчего меня начало подташнивать. В его глазах плескалось что-то тёмное, голодное, от чего по спине пробежал холодок. Я смерил его презрительным взглядом и скривил губы, заметив огромный неаккуратный шрам на шее — красный, бугристый, похожий на сороконожку, ползущую по коже. Ну и «мастера» зашивали рану, Фред бы им руки оторвал за такую работу. Наш медик всегда гордился своими аккуратными швами. — Итан? — послышался шёпот, хриплый и надломленный, — как ты?.. Я оглянулся и посмотрел на пленного, чьи волосы были слеплены кровью — тёмные пряди, слипшиеся в бурые сосульки. Его лицо, несмотря на побои и грязь, было до боли знакомым — те же глаза, тот же разлёт бровей, что и у меня. Тут же поджал губы, узнав этого бойца. Даже усмехнулся с горечью, с досадой думая, что не хотел, чтобы наша встреча произошла таким образом. Прошло столько лет, когда мы последний раз виделись. Я и дядя попрощались в тот день со скандалом, с криками и обвинениями, которые до сих пор эхом отдавались в памяти. Кулак схватил меня за плечо — его пальцы впились в мышцы как стальные тиски — и силой поволок к стулу, тут же толкая на него. Дерево скрипнуло под моим весом. Он привязал мои руки к спинке, а ноги к ножкам, затягивая узлы с профессиональной сноровкой. Я попробовал дёрнуться, но ощутил лишь лёгкую покалывающую боль, расходящуюся от запястий. Вот сволочь, грамотно связал, не вырвусь без посторонней помощи. Верёвка впивалась в кожу, обещая оставить следы, если мне повезёт выбраться отсюда живым. Я перевёл взгляд на Мейсона, который сохранял спокойствие, сидя прямо, с высоко поднятой головой. Его лицо было маской безразличия, но глаза — глаза выдавали бурю эмоций, скрытую под этой маской. В принципе, он правильно делал, что не показывал эмоции, ведь иначе можно было с лёгкостью вычислить его слабые стороны. Бандиты, как хищники, чуяли страх и использовали его. Пока Кулак связывал его, затягивая верёвки с садистским удовольствием, я беззвучно шевелил губами, зная, что Тони сможет по ним прочитать мою просьбу ни в коем случае не вмешиваться. Его глаза, внимательные и острые, несмотря на побои, следили за движением моих губ. Едва заметный кивок подтвердил, что он понял. После посмотрел на Фреда, у которого под левым глазом назревал большой синяк — фиолетово-жёлтый, размером с яблоко. Ух, видимо, сцепился с кем-то в рукопашной и дорого продал свою свободу. Его руки, привязанные к стулу, были в ссадинах, костяшки разбиты — явный признак того, что он успел нанести несколько ударов. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как воздух, пропитанный запахом страха и насилия, наполняет лёгкие, и, ощущая на себе пристальный взгляд — тяжёлый, полный невысказанных вопросов — повернулся к дяде. Наши глаза встретились, и время словно остановилось, стирая годы разлуки и обид, оставляя только кровную связь, которую невозможно разорвать даже самым жестоким предательством. Дядя Сэм — мой опекун, тот, кто вытащил меня из родительского дома при налёте Тварей, когда небо окрасилось кровью, а воздух наполнился криками. Командир элитной группы, семейный человек с глазами, видевшими слишком много смерти. Его лицо, некогда гладкое и молодое, теперь испещрено морщинами — картой пережитых битв и потерь. Я кивнул ему в знак приветствия, чувствуя, как горло сжимается от непрошеных эмоций. Мне было около пятнадцати, когда я узнал, что те люди, которые помогли дяде меня спасти, являются наёмниками. Вышло всё как-то случайно, в один из тех серых дождливых вечеров, когда капли барабанили по крыше нашего дома. Я невольно подслушал его разговор с коллегой — приглушённые голоса, звон стаканов, запах виски и пороха. За это потом и предъявил, стоя перед ним с пылающими щеками и сжатыми кулаками. Дядя отнекиваться не стал, но разозлился — его лицо потемнело, как грозовая туча, глаза сверкнули сталью. Он сказал забыть о них как о страшном сне, что омеге не стоит даже думать об этом, что моё место — в безопасности дома. Но я не забыл, а наоборот, стал углубляться в эту тему, словно мотылёк, летящий на опасное пламя. Спрашивал везде и у всех: у учителей в школе, чьи глаза расширялись от моих вопросов; в библиотеке, где пыльные книги хранили обрывки информации; у друзей, которые шептались между собой о наёмниках с благоговейным страхом. Собирая по крупицам информацию, я нечаянно наткнулся на адрес какого-то старика — выцветшие чернила на мятом клочке бумаги, переданном из рук в руки. Я пришёл к нему в дождливый день, когда капли стекали по моему лицу, смешиваясь с решимостью. Пожилой бета принял меня с радостью — его морщинистое лицо озарилось улыбкой, словно он ждал меня всю жизнь. Мы мило побеседовали в его маленькой квартире, пропахшей лекарствами и воспоминаниями, и попили чай из треснувших чашек. Он рассказал мне, что очень долгое время был наёмником, пока травма — старик показал на свою ногу, искривлённую и неподвижную — не вынудила покинуть их ряды. Бета поведал о том, кого брали в наёмники, что надо было знать и о том, кто там главный. Его голос, хриплый от возраста и выкуренных сигарет, звучал как музыка для моих ушей. Рассказал основную структуру, которую обычным гражданам можно было знать — иерархию, тренировки, миссии. Некоторые аспекты он утаивал, его глаза темнели, губы сжимались в тонкую линию, даже на мои уговоры рассказать не вёлся. Именно за это я проникся к нему уважением — за верность кодексу, даже спустя годы после ухода. После беседы с пожилым бетой, я начал приводить себя в форму с одержимостью, граничащей с безумием. Стал больше заниматься спортом — до изнеможения, до дрожи в мышцах, до пота, заливающего глаза — и правильно питаться, отказавшись от всех удовольствий. Позже я открыл для себя таблетки, подавляющие запах — маленькие белые пилюли, горькие на вкус, но сладкие в своём обещании свободы. За несколько месяцев до прохождения медицинской комиссии я впервые принял их, чувствуя, как моя природа, моя сущность омеги, растворяется под их действием. Эффект мне понравился — впервые я почувствовал себя не заложником своей биологии, а хозяином своей судьбы. С горем пополам мне удалось надурить врачей — одного и вовсе пришлось подкупить, отдав все свои сбережения, накопленные за годы мелких подработок — я по всем параметрам подходил в кандидаты. Взяв все справки, я вернулся домой к дяде и тупо поставил его перед фактом, бросив бумаги на стол между нами, как вызов. Он был, мягко говоря, шокирован — его лицо побледнело, глаза расширились, руки задрожали. Сначала спросил о запахе, который исчез из-за таблеток, а потом уже посмотрел на справку, где было написано — бета. Это слово, напечатанное чёрным по белому, стало моим пропуском в новую жизнь. Ох, как же мы ругались в тот вечер — слова, острые как ножи, летели через комнату, ранили глубже любого оружия. Сэмюэль говорил, что мои родители не хотели такого будущего для меня, что омеги не созданы для службы, что я предаю их память своим выбором. После последней реплики я разозлился, чувствуя, как кровь закипает в венах, и выпалил, что не хочу быть инкубатором для вынашивания детей, что я достоин большего, и ушёл, громко хлопнув дверью так, что стёкла задрожали, а эхо разнеслось по пустому коридору. С того дня мы виделись лишь один раз, и то, только пересеклись взглядами через заполненный людьми зал. Это было тогда, когда я из новобранцев выбрался в полноценного командира отряда, на посвящении. Я стоял, гордо выпрямившись, с новыми нашивками на форме, а он смотрел издалека, и в его глазах было что-то нечитаемое. Мне хотелось и до сих пор хочется узнать, гордился ли дядя мной, или только разочаровывался с каждым моим шагом по этому пути? Воспоминания промелькнули в голове за долю секунды, яркие и болезненные, как вспышки света. Я улыбнулся дяде, находя его постаревшим — седина полностью захватила его некогда тёмные волосы, морщины прорезали лицо глубже, плечи, всегда такие прямые и гордые, слегка сгорбились под тяжестью лет и потерь. Его вид был довольно грустным, как у человека, потерявшего слишком много. Омега дяди погиб от лап Твари, а дети, мои двоюродные братья, без вести пропали, словно их поглотила тьма. Как рассказывал Сэм, они уехали в Сектор-4, ища лучшей жизни, и никто больше о них не слышал — ещё две фотографии в длинном ряду пропавших, ещё два имени, которые некому помянуть. Неожиданно на моё плечо опустилась огромная и сильная рука, которая сжала меня до боли в костях — пальцы впились, как когти хищной птицы. Я дрогнул и поморщился, чувствуя, как боль пронзает от плеча до самых кончиков пальцев, поворачивая голову. Главарь бандитов вышел вперёд, вставая передо мной — его массивная фигура заслонила свет, отбрасывая на меня тень. Он, сложив руки за спиной, начал ходить туда-сюда, ехидно улыбаясь. Половицы скрипели под его тяжёлыми шагами, отсчитывая секунды нашего плена. — Начнём со знакомства, — его голос, низкий и хриплый, разнёсся по комнате, заставив всех напрячься. — Я вас знаю, а вот вы меня нет. Я Харрис, мне очень приятно познакомиться, — он хрипло рассмеялся, звук напоминал карканье ворона, и посмотрел на дядю, его глаза блеснули недобрым огнём. Я даже напрягся, чувствуя, как мышцы сводит от предчувствия беды. — Что же вас привело сюда? Деньжата заработать хотели за спасение его задницы? Слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые, как дым от горящего пластика. — Харрис, отпусти их, давай договоримся, — ломающимся голосом проговорил дядя, поднимая голову. Его слова прозвучали как треск сухой ветки в мертвой тишине леса — хрупкие, надломленные, лишенные былой силы. У меня скулы свело от злости, горячей и острой, как лезвие ножа. Дядя выглядел измученным, словно жизнь по капле вытекала из него — глаза запали, кожа приобрела землистый оттенок, на висках пульсировали вены. Он казался уставшим от всего дерьма, что успел увидеть за свою долгую жизнь. Особенно, если учитывать то, что он был в плену уже несколько дней — каждый час которых, вероятно, был наполнен болью и унижением. Уверен, он многое ощутил на своей шкуре — синяки и ссадины на его лице рассказывали историю без слов. С одной стороны, ему не привыкать, он ведь работал уже почти тридцать лет, видел и не такое, но как человека его можно было понять. Кому нравятся пытки и унижения? Кто не сломается, если давить достаточно долго и сильно? — Это скучно, разве нет? — Харрис развёл руками, как актер на сцене, играющий для благодарной публики. Его голос сочился ядом и самодовольством. — Они вломились на мою территорию, убили пятерых моих парней — так почему я должен кого-то пощадить? — Нас будут искать, — вмешался Фред, его голос звучал хрипло, но решительно. Я шикнул на него, чувствуя, как сердце пропускает удар от страха за товарища. Не сейчас, не надо его злить. Харрис развернулся на пятках — быстро, с грацией хищника — и подошёл к альфе, нависая над ним как грозовая туча. Его глаза, сузившиеся до щёлочек, изучали Фреда с холодным интересом энтомолога, рассматривающего насекомое перед тем, как приколоть его к доске. — Да кому ты нужен? — слова сочились презрением, каждый слог был пропитан ядом. — Думаешь, что на твоё место не найдётся новый боец? Смешной такой. — Да вы, бандиты, грязь под ногами, — прошипел Тони, его лицо исказилось от ненависти, глаза сверкнули яростью. Он начал брыкаться, веревки впивались в его запястья, оставляя красные следы на коже. — Убивал бы вас каждый день, да руки марать не хочется, не отмоюсь потом. Вот блин, он же разозлит его. Я глянул на Мейсона, что сидел, поджав губы так сильно, что они побелели. Желваки на его скулах ходили ходуном — злится, но пытается скрыть это, понимая, что любое проявление эмоций только усугубит ситуацию. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как воздух, пропитанный страхом и напряжением, наполняет легкие, и, не успев выдохнуть, увидел, как рука Харриса — массивная, с толстыми пальцами, украшенными перстнями — врезается в нос Тони. Раздался мерзкий тихий хруст, словно кто-то наступил на сухую ветку в лесной тишине, а потом из его носа рванула кровь — алая, яркая, она потекла по подбородку, капая на грудь. Голова альфы упала на грудь, как у сломанной куклы. Я замер, боясь даже моргнуть, чувствуя, как холодок пробегает по позвоночнику. Он его вырубил одним ударом? Тони, который мог выдержать три раунда в спарринге с лучшими бойцами, просто отключился? — И почему так всегда происходит? — Харрис тяжко вздохнул, словно был искренне разочарован отсутствием сопротивления. Он потёр кулак, на котором остались капли крови Тони — темные, почти чёрные в тусклом свете комнаты. Подошёл ко мне, его шаги гулко отдавались в тишине, нарушаемой только тяжелым дыханием пленников. — Так что, готов к личному разговору? — Да пошёл ты, я лучше сдохну, — бросил я, не смотря на него, чувствуя, как слова обжигают горло. Меня больше волновал сапёр, у которого из носа хлестала кровь, впитываясь в ткань штанов, образуя темное, расплывающееся пятно. Жив ли он? Насколько серьезна травма? — Ладно, — бандит улыбнулся, и эта улыбка не предвещала ничего хорошего — она была холодной, расчётливой, как у змеи перед броском. — Думаю, ты быстро передумаешь. Он щёлкнул пальцами — звук разнесся по комнате, как выстрел — и к нему подбежали два бандита, словно дрессированные собаки на зов хозяина. Они быстро развязали Фреда, их движения были отработанными, механическими, взяли его под руки — он попытался сопротивляться, но был слишком ослаблен — и повели куда-то из комнаты. Дверь за ними закрылась с глухим стуком, отрезая Фреда от нас. Я насторожился, с опаской косясь на Харриса, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, отдаваясь в ушах громким стуком. Что это значит? Неужели… Мысль оборвалась, не желая оформляться в слова, слишком страшные, чтобы их допустить. Прошло несколько долгих секунд, растянувшихся в вечность, а потом я услышал душераздирающий крик, от которого кровь застыла в жилах. Звук, полный такой боли и отчаяния, что казалось, будто сами стены содрогнулись. Я выпучил глаза и дёрнулся, чувствуя, как верёвки впиваются в запястья до крови, лихорадочно крутя головой, словно загнанный зверь. Крик Фреда раздался снова — ещё громче, ещё отчаяннее, словно из него по кускам вырывали душу. — Что ты с ним делаешь?! — прорычал Мейсон, его голос дрожал от ярости, вены на шее вздулись, лицо покраснело от напряжения. — Я? Это не я, а они, — Харрис улыбнулся, примирительно поднял руки в жесте невиновности и кивнул на дверь, за которой скрылись его подручные. — Я просто наблюдатель. Я зажмурился, пытаясь абстрагироваться от криков, которые, казалось, проникали прямо в мозг, вгрызались в сознание острыми зубами. Господи, что же они с ним делают? Да много всего могут! Вырывают ногти, ломают пальцы, режут, жгут… Список бесконечен. Только бы не насмерть, пусть он останется жив. Нет, нельзя думать об этом, даже мысли допускать не должен. Прикусил губу до крови, ощущая металлический привкус на языке, когда услышал ещё более громкий крик — животный, нечеловеческий, полный такой агонии, что мурашки побежали по коже. Ах, чёрт, не могу это слушать. Каждый вопль Фреда был как нож в сердце. — Хватит! Что тебе надо?! Оставь его! — срывающимся голосом бросил я Харрису, чувствуя, как меня начинает трясти мелкой дрожью, как у человека в лихорадке. Слова вырвались сами собой, прежде чем я успел их обдумать. Харрис улыбнулся во все на удивление белые зубы — идеальные, словно искусственные, контрастирующие с его грубым, обветренным лицом. Он подмигнул мне — интимный жест, от которого внутренности скрутило в узел — и подошёл вплотную. Его рука, горячая и тяжелая, сжала моё горло, пальцы впились в кожу, перекрывая доступ воздуха. Сам он опасно приблизился к лицу, его дыхание, пахнущее табаком и чем-то кислым, обожгло мои щёки. Мы почти коснулись носами — так близко, что я мог разглядеть каждую пору на его коже, каждый шрам, каждую морщинку вокруг глаз. Я с трудом сглотнул, чувствуя, как его пальцы давят на кадык, смотря в его практически чёрные как бездна глаза — глубокие, затягивающие, лишенные всякого сострадания. — Такой мягкий и маленький бета, прямо как омежка, — прошептал Харрис, его голос был низким, с хрипотцой, словно шорох гравия под ногами. — Всё зависит от тебя, Итан. На что ты пойдёшь ради команды и задания? Я чувствовал его дыхание на своих губах — горячее, влажное, с привкусом табака и виски. Запах имбиря, исходящий от него, душил, забивал ноздри и раздражал слизистую, отчего глаза были на мокром месте, а в горле першило. Этот аромат был слишком интенсивным, слишком агрессивным — запах альфы, демонстрирующего свою силу и власть. Я видел, что он становится ещё ближе, его лицо заполняло всё моё поле зрения — каждая пора, каждый шрам, каждая морщинка были видны с пугающей чёткостью. Я практически чувствовал его губы на своих, ещё миллиметр и всё. От этой безысходности я хотел выть, как загнанный в угол зверь, мне захотелось спрятаться или зарыться глубоко в землю, исчезнуть, раствориться в воздухе. Сердце билось как сумасшедшее, отдаваясь в ушах громким стуком, словно барабаны перед казнью. — Слишком манящий, знаешь это? — прошептал он и усмехнулся, его глаза блеснули опасным огнём, как у хищника, почуявшего добычу. — Я многое знаю о тебе, но знает ли твоя команда? Эти слова упали как камни в тихую воду, вызывая круги паники, расходящиеся по всему моему телу. Он знает. Он всё знает. Мой самый страшный секрет, моя тщательно охраняемая тайна — всё это время была как на ладони для него. — Не надо… — голос предательски дрогнул, превратившись в жалкий шёпот, едва слышный даже мне самому. — Харрис, да чтоб тебя! Обрати на меня внимание, оставь парня в покое! — раздался злобный крик дяди, полный такого отчаяния и ярости, что на мгновение Харрис отвлёкся, его хватка на моём горле чуть ослабла. Но взгляд бандита, вернувшийся ко мне, становился опаснее, похотливее, словно маска слетела, обнажая истинную сущность. В его глазах плескалось что-то тёмное, голодное, от чего по спине пробежал холодок, а внутренности скрутило в узел страха. Сердце глухо стукнуло, живот чуть скрутило, и я ощутил, как между ягодиц стало мокро — тёплая влага, предательская, неконтролируемая, начала сочиться, выдавая мою истинную природу. Что? Нет, только не сейчас, не здесь, не перед всеми! — Вот так, обманщик, твоё тело чувствует меня, — усмехнулся Харрис и отпустил меня, отступая на шаг, словно любуясь своей работой. Его ноздри раздулись, втягивая воздух, глаза сузились, как у кота, почуявшего сливки. Я шокировано опустил голову, чувствуя, как жар заливает лицо, шею, спускается ниже. Даже поджал ягодицы, пытаясь остановить предательскую реакцию тела, чувствуя, как постепенно вырывается мой запах — сладкий, неповторимый аромат омеги, который я так долго и тщательно скрывал. Если Харрис в срочном порядке не уведёт меня отсюда, то аромат распространится по помещению, как дым от костра, и тогда все поймут, кто я на самом деле. Поймёт и Мейсон, чьи глаза уже сейчас расширились в недоумении, ноздри затрепетали, пытаясь уловить изменение в воздухе. Это будет конец — конец моей карьере, моей репутации, всему, что я строил годами. — Сколько ты хочешь? Назови сумму, — проговорил дядя Сэм каким-то сдавленным голосом, словно каждое слово причиняло ему физическую боль. Его глаза метались между мной и Харрисом, полные такого отчаяния, что сердце сжалось. — Дай-ка подумать, хочу… — Харрис сделал вид, что задумался, постукивая пальцем по подбородку, растягивая момент, наслаждаясь своей властью. — Шесть миллионов. Сумма прозвучала как приговор — неподъёмная, невозможная, словно он специально назвал цифру, которую никто не сможет заплатить. — У меня нет таких денег, Харрис, — голос дяди звучал безжизненно, как у человека, потерявшего последнюю надежду. — Значит, не мои проблемы, — пожал плечами бандит, словно речь шла о мелочи, а не о человеческих жизнях. — Эй, мужики! Я медленно поднял кружащуюся голову, комната вокруг плыла и качалась, как палуба корабля в шторм. Смотрел на бандита мутным взглядом, чувствуя, как каждый удар сердца отдаётся болью в висках. Он подозвал к себе парочку бандитов — коренастых, с лицами, изуродованными шрамами и жизнью — и кивнул в мою сторону, как хозяин, отдающий приказ своим псам. Те сразу подорвались и принялись развязывать меня, их грубые пальцы дёргали верёвки, царапая кожу. Я уловил боковым зрением, как Мейсон начинает брыкаться, тяжело дыша, его лицо исказилось от ярости и отчаяния. Верёвки впивались в его запястья до крови, но он, казалось, не замечал боли, пытаясь освободиться с яростью загнанного зверя. Может, я действительно нравлюсь ему? Эта мысль, неуместная в такой ситуации, всё же принесла странное тепло. Нельзя, чтобы его убили за такое рвение, я себе этого не прощу. Никто не должен умереть из-за меня, из-за моей лжи, из-за моего обмана. Бандиты взяли меня под руки — их хватка была жёсткой, безжалостной — и резко вздёрнули на ноги. Колени подгибались, не желая держать вес тела. Мне казалось, что при малейшем моём движении запах начинает распространяться быстрее, как невидимое облако, заполняющее комнату. Все уже всё поняли, да? Аргх, нет, невозможно. У меня просто паранойя. Это не может происходить, не сейчас, не так. — Ну что, поговорим? — Харрис приблизился снова, его глаза блестели от возбуждения, как у ребёнка, получившего долгожданную игрушку. — Ты серьёзно думал, что никто и никогда не догадается? Очень самонадеянно, не находишь? Раздался грохот — оглушительный в напряжённой тишине комнаты. Я обернулся, чувствуя, как сердце пропускает удар. Мейсон лежал на полу, всё ещё привязанный к стулу, который перевернулся вместе с ним. Раскачался и грохнулся, пытаясь освободиться, пытаясь добраться до меня. Молодец. Дурак. Его лицо было искажено такой яростью и отчаянием, что на мгновение я забыл о собственном страхе, чувствуя только боль за него. — Мейсон… — я качнул головой, наблюдая, как лицо альфы искажается от ярости. Его скулы напряглись, а в глазах вспыхнул опасный огонь, заставивший меня внутренне съежиться. — Ты просто подарок для всего вашего клана, — прошипел Харрис, медленно обходя меня по кругу, словно хищник, готовящийся к прыжку. — Ну, чего молчишь? — его тяжелые руки опустились на мои плечи, пальцы впились в кожу до боли. Горячее дыхание обожгло шею, когда он наклонился к самому уху: — Небось, тебя уже все наёмники попробовали? Я стиснул зубы так сильно, что челюсть свело судорогой. Горечь унижения разлилась во рту, а в груди вспыхнула ярость, которую я тут же подавил. Слова застряли в горле, превратившись в комок, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. — Заткнись! Не смей так про него говорить! — прорычал Мейсон. Его голос, низкий и угрожающий, эхом разнесся по комнате. Карие глаза потемнели до черноты, а руки сжались в кулаки, побелев от напряжения. Харрис резко оттолкнулся от меня и стремительно двинулся к Мейсону. Воздух между ними, казалось, заискрился от напряжения. Я ощутил, как по коже пробежал холодок страха, смешанного с отчаянием. Не раздумывая, я бросился наперерез, чувствуя, как адреналин пульсирует в венах. Мои пальцы сомкнулись вокруг запястья Харриса, удивительно твердого, словно высеченного из камня. — М-мы хотели поговорить, так? — мой голос дрогнул, но я заставил себя поднять глаза и встретиться с его ледяным взглядом. — Оставь его. Губы Харриса растянулись в улыбке, от которой мурашки побежали по спине. Его глаза, холодные и расчетливые, скользнули по моему лицу, задержавшись на губах. — А, так тебе невтерпёж? — он наклонился ближе, — Ну, пойдём, уединимся. Сердце забилось где-то в горле, когда я растерянно кивнул. Ноги стали ватными, но я заставил себя идти вперед, ощущая его присутствие за спиной как физическую тяжесть. Каждый шаг по коридору отдавался гулким эхом, словно отсчитывая время до неизбежного. Мы поднялись по скрипучей лестнице, свернули в узкий проход и остановились перед последней дверью. Комната встретила нас полумраком и затхлым воздухом. Массивная кровать с темным бельем занимала большую часть пространства, а в углу возвышался старый шкаф, заваленный вещами. Я обернулся, и в тот же миг его ладони с силой толкнули меня в грудь. Я упал на кровать, матрас прогнулся подо мной, скрипнув пружинами. — Ну, покажи-ка мне себя, — Харрис остался стоять, возвышаясь надо мной как башня. Тусклый свет из окна очерчивал его мощный силуэт. — Раздевайся, а там посмотрим. — Нет, — слово вырвалось еле слышным шепотом, пока мой взгляд лихорадочно метался по комнате в поисках выхода, оружия, чего угодно. — Что ты сказал? — его глаза сузились до щелочек, в них мелькнуло что-то опасное. Я сглотнул ком в горле и, собрав всю оставшуюся храбрость, произнёс громче: — Я не буду раздеваться. Лучше убей. — Значит так, да? — он медленно покрутил шеей, и звук хрустнувших позвонков заставил меня вздрогнуть. — Ладно, я тебе помогу. Я отчаянно пополз к спинке кровати, чувствуя, как простыня сминается под моими пальцами. Харрис двигался неторопливо, словно наслаждаясь моим страхом. Каждый раз, когда я пытался броситься в сторону, он оказывался там раньше, перекрывая путь к бегству. Я отбивался ногами, нанося удары вслепую, но он поймал мои лодыжки и сжал их с такой силой, что я вскрикнул от боли. Харрис навалился сверху, выбивая воздух из легких. Его вес был невыносимым — альфа был раза в три-четыре больше меня, каждая мышца его тела казалась вылитой из стали. Горячие слёзы подступили к глазам, впервые за несколько лет я почувствовал себя абсолютно беспомощным. В голове мелькнула отчаянная мысль о команде, о том, как бы я хотел, чтобы кто-нибудь из них оказался здесь. Особенно Мейсон с его тёплыми карими глазами, от взгляда которых внутри всё переворачивалось. Огромная рука Харриса обхватила мои запястья, словно стальные наручники, вздернув их над головой. Другая принялась расстегивать мою одежду, грубо дергая ткань. Паника захлестнула меня с головой, и я, собрав последние силы, резко согнул ногу в колене и ударил его в пах снизу вверх. Харрис издал гортанный звук, нечто среднее между рычанием и стоном. Его хватка ослабла на мгновение — этого было достаточно. Я согнул руку в локте и со всей силы ударил его по лицу. Костяшки пальцев обожгло болью, но я почувствовал, как его нос хрустнул под моим кулаком. Кровь брызнула на простыню. Пока он, шипя от боли, пытался прийти в себя, я выскользнул из-под его тяжелого тела и метнулся к двери. Пальцы судорожно сжали дверную ручку, дергая ее раз за разом, но дверь не поддавалась. Замок. Конечно же, он запер нас. Внезапно я осознал, что в комнате стало пугающе тихо. Ни звука, ни движения. Холодок пробежал по позвоночнику, волосы на затылке встали дыбом. Я чувствовал его присутствие за спиной так явственно, словно он касался меня. Его дыхание, казалось, обжигало мою шею, хотя я знал, что он ещё не мог подойти так близко. Закрыв глаза, я обхватил себя руками, словно пытаясь защититься от неизбежного. Медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы своего тела, я обернулся, не в силах поднять взгляд от пола. — Может, уже посмотришь на меня? — его голос звучал почти ласково, что пугало больше, чем крик. — Глянь, какую красоту с моим лицом сделал. Я вздрогнул, словно от удара током, и заставил себя открыть глаза. Взгляд, преодолевая сопротивление страха, медленно поднялся к лицу Харриса. То, что я увидел, заставило меня замереть в изумлении. Его правый глаз превратился в опухший красный шар, из разбитого носа струилась тёмная кровь, оставляя влажные дорожки на подбородке, а на скуле расцветал сине-фиолетовый синяк, словно экзотический цветок. Неужели это я сделал? Осознание собственной силы на мгновение вытеснило страх, но лишь на мгновение. Волна ужаса накрыла меня с головой. За такое он точно меня убьёт. Я вжался спиной в дверь так сильно, что почувствовал, как дерево впивается в лопатки. Горло сдавило спазмом, и я нервно сглотнул, ощущая металлический привкус страха на языке. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли. Харрис медленно потёр шею широкой ладонью, и звук его хриплого смеха заполнил комнату, отражаясь от стен и возвращаясь ко мне многократным эхом. Его губы растянулись в улыбке, обнажая зубы, как у хищника перед прыжком. Взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по моим ногам, задержался на дрожащих руках и наконец остановился на лице. Я почувствовал себя товаром на аукционе, когда его глаза, холодные и расчётливые, изучали каждую деталь моей внешности. — Удивительно, но мне не хочется убивать тебя сейчас, — произнёс он с интонацией, от которой мурашки побежали по коже. — Я бы ещё поиграл. Что-то внутри меня вспыхнуло — не страх, а ярость, чистая и обжигающая. Она поднялась из глубины души, заставляя кровь кипеть в венах. — У меня нет времени на твои глупые игры! — прошипел я, чувствуя, как слова обжигают горло. Глаза непроизвольно сузились, превращаясь в щели. — Или отпусти нас, или убей. Харрис наклонил голову набок, как любопытный зверь, изучающий странное создание. — Сладкий мой персик, — его голос стал бархатистым, почти нежным, что пугало сильнее крика, — запомни раз и навсегда — от меня никто не уходит живым. — Он сделал драматическую паузу, подняв указательный палец. — Но! Я могу сделать исключение. Он подмигнул мне и расслабленно расставил ноги шире, принимая позу хозяина положения. Воздух в комнате, казалось, стал гуще, тяжелее, пропитанный невысказанными намерениями. — Никогда, — выдохнул я, лихорадочно мотая головой. Понимание того, что он предлагает, обожгло сознание как кислота. Лечь под него?! Волна отвращения поднялась к горлу. — Я лучше умру. — Заткнись! — рявкнул он, и я вздрогнул от резкого звука. — Я ведь даже не договорил. Он замолчал, создавая напряжение, которое можно было резать ножом. Затем медленно похлопал по своей массивной коленке, как будто подзывая домашнее животное. — Ну же, — промурлыкал он с улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. Я смерил его недоверчивым взглядом, чувствуя, как каждая клетка моего тела сопротивляется даже мысли о приближении к нему. Его лицо, наполовину скрытое тенью, наполовину освещённое тусклым светом, казалось маской, за которой скрывалось что-то тёмное и опасное. Я остался стоять на месте, вцепившись в дверную ручку как в спасательный круг. — Ладно, — он громко хлопнул себя по ногам, звук разрезал тишину как выстрел. — Я отпущу вас, даже пленников. Но если мы встретимся ещё раз — так просто ты от меня не уйдёшь. Его слова ударили меня как обухом по голове. Я застыл, не веря своим ушам. Мозг отказывался обрабатывать информацию, словно сломанный механизм. Я даже переспросил, голос дрожал от недоверия, но Харрис повторил то же самое, каждое слово отчеканивая с нажимом. С каждой секундой моего молчаливого размышления его лицо темнело, как грозовая туча. Морщины на лбу становились глубже, глаза сужались, а губы сжимались в тонкую линию. Я понимал, что если продолжу тянуть время, то свобода, мерцающая впереди как далёкий маяк, погаснет навсегда. Харрис резко поднялся с кровати — матрас облегчённо скрипнул — и достал из кармана ключ. Металл тускло блеснул в полумраке, когда он протянул его мне. Я прекрасно понимал, что это ловушка, игра кошки с мышью. Стоит мне подойти, как он сцапает меня своими медвежьими лапами. Но выбора не было — свобода стоила риска. Каждый шаг к нему давался с трудом, словно я шёл против сильного течения. Мышцы напряглись до предела, готовые к рывку в любую секунду. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук заполнял всю комнату. Я медленно протянул руку, стараясь не касаться его пальцев, когда брал ключ. Но даже мимолётное соприкосновение наших кожи вызвало волну отвращения, прокатившуюся по телу. Я поднял глаза и встретился с его взглядом — в тёмных зрачках плескалось самодовольство хищника, играющего с добычей. Вернувшись к двери, я повернулся к ней спиной, хотя каждый инстинкт кричал об опасности такого положения. Руки предательски дрожали, когда я пытался вставить ключ в замочную скважину. Металл скрежетал о металл, не попадая в отверстие. Наконец, ключ вошёл, я повернул его и дёрнул ручку. Ничего. Дверь осталась неподвижной, как скала. Холодок пробежал по позвоночнику, когда я ощутил за спиной чужое присутствие. Тепло его тела, запах одеколона, смешанный с металлическим ароматом крови, и тяжёлое дыхание где-то над моей макушкой. Я замер, как кролик перед удавом, не смея пошевелиться. Харрис прижался к моей спине всем телом — я почувствовал каждую мышцу его массивной груди через тонкую ткань рубашки. Его рука, тёплая и неожиданно мягкая, накрыла мою, всё ещё сжимающую ключ. Он снова вставил ключ в замочную скважину, и я почувствовал его дыхание на своей шее, когда он наклонился ближе. — Нужно знать секрет, — прошептал он мне на ухо, и его голос, низкий и интимный, вызвал дрожь отвращения. Он прокрутил ключ дважды вправо, затем раз влево и снова дважды вправо. Замок издал мелодичный щелчок, словно музыкальный инструмент в руках мастера. Дверь медленно открылась, впуская поток свежего воздуха из коридора. Я вылетел из комнаты, как птица из клетки, не оглядываясь назад. Адреналин гнал меня вперёд, ноги едва касались пола. И тут же я налетел на что-то твёрдое — Кулак, один из подручных Харриса, стоял в коридоре, словно каменное изваяние. Его маленькие глазки, утопленные в мясистом лице, оглядели меня с ног до головы с нескрываемым интересом. Он шумно втянул воздух носом, принюхиваясь, как животное. Его губы растянулись в улыбке, обнажая жёлтые зубы, а в глазах мелькнуло что-то тёмное и голодное. — Хе, а Харрис не промах, — прохрипел Кулак, растягивая слова, словно смакуя каждое. Его маленькие глазки масляно блеснули в полумраке коридора. — И как тебе? Понравился размерчик? Волна гнева, горячая и ослепляющая, поднялась во мне, вытесняя страх. Я почувствовал, как кровь приливает к лицу, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки до боли в костяшках. — Завали свою пасть, — процедил я сквозь стиснутые зубы, каждое слово сочилось ядом, — или я тебе автомат в зад засуну. Заодно узнаешь, какой у Харриса размер. Я бросил взгляд через плечо на Харриса, стоявшего в дверном проеме. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Или мне только показалось? — Слышь ты… — Кулак двинулся на меня, его массивная фигура заполнила пространство коридора. Я инстинктивно отшатнулся, готовясь к удару, но он внезапно остановился. Его лицо исказилось в брезгливой гримасе, словно он увидел что-то отвратительное. — Топай, давай, — буркнул он, отступая в сторону и освобождая проход. Я двинулся вперед на негнущихся ногах, чувствуя, как адреналин постепенно отступает, оставляя после себя изнуряющую усталость. Каждый шаг отдавался эхом в пустом коридоре, каждый вдох казался маленькой победой. Когда я вернулся в главную комнату, первое, что бросилось в глаза — Тони, сидящий с прямой спиной и ясным взглядом. Он пришел в себя, но его лицо оставалось бледным, а на перегородке носа назревал синяк. Мейсон сидел, опустив голову так низко, что подбородок почти касался груди. Его плечи были напряжены, словно натянутая тетива. Дядя же смотрел прямо на меня, и в его взгляде читалась тревога, смешанная с облегчением. Я почувствовал себя неуютно под этими взглядами. Что они видят? Как я выгляжу? Рука непроизвольно поднялась к волосам, пытаясь пригладить растрепанные пряди. Холодок пробежал по спине, заставляя зябко поежиться, словно невидимый ледяной ветер проник под одежду. Харрис встал рядом со мной, так близко, что я мог чувствовать тепло, исходящее от его тела. Щелчок зажигалки разрезал тишину, и запах дорогого табака наполнил воздух, когда он закурил сигарету. Дым поднимался тонкой струйкой, закручиваясь в причудливые узоры под потолком. — Шмотки не отдам, разве что ножи, — бросил он небрежно, выпуская облако дыма. Его глаза, холодные и расчетливые, были прикованы к Тони, словно он оценивал потенциальную угрозу. — Жратву и медицину найдете сами. — Спасибо, — слово вырвалось у меня автоматически, голос звучал хрипло, будто я не говорил несколько дней. Харрис медленно повернул голову в мою сторону, его губы изогнулись в улыбке, не затрагивающей глаз. Он подмигнул мне, и этот жест, такой обыденный, в его исполнении казался зловещим обещанием. Его ноздри расширились, когда он глубоко вдохнул, словно пытаясь запомнить мой запах. — Иди, развяжи своих, — произнёс он тихо, почти интимно. — Друга твоего скоро приведут. Я закивал с такой силой, что шея заныла — как китайский болванчик на приборной панели старого автомобиля. Не теряя ни секунды, я рванул к своим товарищам, чувствуя, как с каждым шагом, отдаляющим меня от Харриса, становится легче дышать. Первым был Тони. Я опустился на колени рядом с ним, пальцы дрожали, когда я боролся с тугими узлами. Веревки впились в его запястья, оставив красные следы, похожие на браслеты. Как только путы спали, Тони медленно поднял руку к лицу, осторожно коснулся носа и тут же зашипел от боли, сгибаясь пополам. Его лицо исказилось в гримасе. Я успокаивающе похлопал его по спине, чувствуя под ладонью напряженные мышцы. Дядя был следующим. Я зашёл ему за спину, чтобы развязать руки, но его голос, тихий и напряжённый, остановил меня. — Что он сделал с тобой? — в его словах звучала такая тревога, что сердце сжалось. Он повернул голову, пытаясь увидеть мое лицо. — Итан, не ври мне, пожалуйста. Я бросил быстрый взгляд через плечо, проверяя, не слышит ли нас Харрис. Он стоял у окна, выпуская дым колечками, казалось, полностью поглощенный этим занятием. Но я знал, что это обманчивое впечатление — он слышал каждое слово. — Он ничего плохого не сделал, — ответил я, сосредоточившись на узлах. По сути, я не соврал, но горечь недосказанности осталась на языке. — Точно? — настаивал дядя, его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Он угрожал тебе? Или… — Нет! — перебил я его резче, чем намеревался. Последнее, чего я хотел — это обсуждать произошедшее, особенно здесь, под пристальным взглядом Харриса. — Хватит об этом, ноги сам развяжешь. Не дожидаясь ответа, я подбежал к Мейсону. Его поза выражала полное поражение — плечи опущены, голова склонена, словно тяжесть мира давила на него. Я осторожно похлопал его по плечу, привлекая внимание, и присел на корточки, чтобы заглянуть ему в лицо. То, что я увидел, заставило меня внутренне содрогнуться. Его глаза, обычно теплые и живые, сейчас горели опасным огнем, который я никогда раньше не видел. В них плескалась такая ярость, такая боль, что мне стало не по себе. Это был взгляд человека, готового убивать. Что-то сжалось внутри меня, словно невидимая рука стиснула сердце. Что означает этот взгляд? Неужели он думает, что я… что мы с Харрисом… Мысль была настолько невыносимой, что я не мог даже додумать ее до конца. — Мейсон, — прошептал я, и мое дыхание сбилось, словно я пробежал милю. — Всё в порядке. Мы уходим отсюда. Его взгляд, пронзительный и обжигающий, не отрывался от моего лица, словно искал там ответы на невысказанные вопросы. В глубине его глаз, за пеленой гнева, я увидел что-то еще — страх. Не за себя. За меня. — Эй, ты в порядке? — прошептал я, осторожно тряхнув Мейсона за плечо. Его кожа под моими пальцами была горячей, словно в лихорадке. — Ты и он… — его голос, обычно глубокий и уверенный, сейчас звучал надломленно, как треснувшее стекло. — Вы спали? Вопрос ударил меня, словно пощёчина. Кровь прилила к лицу, а в груди вспыхнул гнев, смешанный с обидой. Как он мог подумать такое? — Что? Что за вопросы? — я отшатнулся назад, словно от ядовитой змеи, и резко поднялся на ноги. Колени предательски дрожали. — С ума сошёл? Тебе какое дело до этого? — Ответь мне. Сейчас же, — Мейсон медленно поднял голову, и его взгляд, тяжелый и обвиняющий, пригвоздил меня к месту. На его скулах нервно играли желваки, а губы сжались в тонкую линию, побелев от напряжения. — Я не обязан отчитываться, — слова вырвались резче, чем я намеревался. Горечь наполнила рот, словно я проглотил полынь. — Радуйся, что нас отпускают. Воспоминание о том, как Харрис прижимался ко мне, вспыхнуло в сознании с болезненной ясностью. Я почти физически ощущал его присутствие, словно он оставил на мне невидимую метку. Мне казалось, что я насквозь пропитался нотками его запаха — смесью дорогого одеколона, табака и чего-то хищного, первобытного. Знал бы ты, Мейсон, то не говорил бы что-то подобное. Мне даже страшно представить то, что между нами могло что-то быть. Нет, я бы ему никогда не позволил. Я опустился на колени за спиной Мейсона и принялся развязывать веревки, стараясь не обращать внимания на его вопросы, которые он продолжал задавать приглушенным, но настойчивым голосом. Мои пальцы работали механически, пока разум был далеко. Закончив с Мейсоном, я подошел ко второму пленнику, который до этого момента не произнёс ни звука. На его голове был грубый мешок из мешковины, пропитанный потом и, кажется, кровью. Я осторожно снял его, и мой взгляд встретился с парой небесно-голубых глаз, ясных и глубоких, как летнее небо. Ярко-рыжие волосы, напоминающие расплавленную медь или заходящее солнце, падали на лоб неровными прядями. Лицо незнакомца было покрыто веснушками, словно кто-то брызнул на него золотистой краской. — Как тебя зовут? Ты в порядке? — спросил я, развязывая его руки. Но в ответ — тишина. Я повторил вопрос, думая, что он не расслышал, но пленник лишь смотрел на меня с какой-то странной смесью благодарности и печали. — У него нет языка, — тихо произнёс дядя Сэм, подходя ближе. Его голос звучал устало, но в нем слышалось сочувствие. — Не мучай парня вопросами. Волна стыда накрыла меня с головой. Я почувствовал, как краска заливает лицо, а горло сжимается от неловкости. — Прости, я не знал, — пробормотал я, опуская глаза. Дядя положил руку мне на плечо, его прикосновение было теплым и успокаивающим. — Его зовут Уилл, он бета, — пояснил он, глядя на рыжеволосого с теплотой. — Ему отрезали язык лет десять назад, тоже в плену у бандитов. С тех пор он общается жестами, но не все их понимают. Я посмотрел на Уилла с искренним сочувствием. Потерять возможность говорить — это как потерять часть себя. Учиться разговаривать жестами — настоящее испытание для того, кто никогда этим не интересовался. Жестов бесчисленное множество, каждый со своим значением, своей историей. Попробуй их запомнить, когда каждый день — борьба за выживание. Дверь распахнулась с громким скрипом, и в комнату ввели Фреда. Вернее, его почти внесли — он едва держался на ногах, его голова безвольно свисала на грудь. Двое бандитов поддерживали его под руки, словно тряпичную куклу. На его запястьях в несколько слоев были намотаны бинты, пропитавшиеся кровью настолько, что казались черными. Он стоял неуверенно, шатаясь из стороны в сторону, как пьяный. Мейсон, отбросив все обиды и разногласия, тут же подскочил к нему и подхватил под руку, принимая вес друга на себя. В этот момент я увидел в нем то, что всегда ценил — его способность забыть о личном, когда речь идет о жизни товарища. Он понимал, что сейчас не время для обид и выяснения отношений. — Держись, дружище, — прошептал Мейсон, и в его голосе звучала такая забота, что у меня защемило сердце. — Мы выберемся отсюда. Бандиты вернули нам ножи, бросив их на пол с небрежностью, говорящей о полном превосходстве. Я поднял свой, ощущая знакомую тяжесть в руке. Были бы мои парни в лучшей форме, я бы отдал приказ перерезать здесь всех по-тихому. Каждого. Начиная с Харриса. Ну ничего, Харрис, мы еще повоюем. Я вернусь, и тогда ты пожалеешь, что не убил меня, когда была возможность. Харрис, Кулак и еще несколько бандитов проводили нас до центрального выхода. Я шел, ожидая выстрела в спину в любую секунду. Не верилось, что нас так просто отпустят. Но с каждым шагом, отдаляющим нас от фитнес-центра, недоверие сменялось изумлением. Неужели Харрис действительно сдержал слово? Мы были уже почти в пятидесяти метрах от здания, когда воздух разрезал его оклик, громкий и насмешливый: — Медленно идете, бета! Моё ускорение поможет! Я недоуменно оглянулся, и кровь застыла в жилах. Рядом с бандитами, словно адские гончие на поводке, стояли две Твари. Их хитиновые панцири тускло блестели в лучах заходящего солнца, а многочисленные глаза, похожие на черные бусины, неотрывно следили за нами. Чертовы модифицированные пауки… Они не нападали на бандитов, словно ждали команды. Словно были… приручены? Нет, не может быть, это невозможно. Твари не поддаются контролю, они убивают все живое. Но вот Харрис небрежно махнул рукой, и Твари сорвались с места, как спринтеры со старта. Их многочисленные конечности мелькали с такой скоростью, что сливались в размытое пятно. — Бежим, до центра связи! — крикнул я, чувствуя, как адреналин вспыхивает в крови, придавая силы. Ноги сами понесли меня вдоль улицы, усыпанной обломками прежней цивилизации. — Как это возможно?! — на ходу выкрикнул Тони, поддерживая Уилла, чьи глаза расширились от ужаса. Его лицо покрылось испариной, а дыхание стало прерывистым. — А я вам говорил! — встрял Мейсон, помогая Фреду бежать. Его лицо исказилось от напряжения, но он не сбавлял темпа. — Я говорил, что они могут контролировать Тварей! — Заткнитесь или нас разорвут сейчас! — я на миг обернулся и увидел, как Твари сокращают расстояние с пугающей скоростью. Их челюсти щелкали в предвкушении, а из пасти капала густая слюна. — Дыхание берегите! — Расскажу Салли об этом — не поверит! — со смешком, в котором смешались страх и какое-то извращенное восхищение, выкрикнул Тони. Его лицо, несмотря на опасность, озарилось улыбкой, словно он только что сделал величайшее открытие. — Если не ускоришься, ты с ним никогда больше не увидишься! — рявкнул я, обгоняя его. Мои лёгкие горели от напряжения, а в боку начала пульсировать острая боль. — Соберись, дебил!