Туман. 2509

Я всегда знал, что устанавливать центр связи с Сектором-3 на окраине города — фатальная ошибка. Нельсон, с его вечной самоуверенностью, твердил, что так безопаснее, что бандиты там редко ошиваются. «Стратегическое преимущество», — говорил он, поглаживая свою седеющую бороду. Ага, как же. Теперь бы не сдохнуть по пути к этому «безопасному месту». Хотя бы от недостатка кислорода. Мои лёгкие горели огнём, каждый вдох был как глоток расплавленного металла. Ноги наливались свинцом, а в боку пульсировала тупая боль от недавнего ранения. Заживляющая мазь сделала своё дело, но не полностью — при каждом шаге я чувствовал, как рана натягивается, грозя разойтись. Пот заливал глаза, размывая и без того нечёткую картину мира перед собой. — Итан! Через переулки можно срезать! — голос дяди Сэма прорезался сквозь шум в ушах. Он обернулся через плечо, и я увидел, как расширились его зрачки при взгляде на преследующих нас Тварей. — Ве…ди… — выдавил я из себя, экономя каждую крупицу кислорода. Каждое слово стоило драгоценных сил, которых и так оставалось всё меньше. — Я всё хотел спросить, — Тони, этот неисправимый болтун, даже сейчас не мог заткнуться. Его лицо, красное от напряжения, повернулось ко мне. — Вы что, знакомы? — Заткнись и беги! — рявкнул я с такой яростью, что сам удивился. Мир вокруг начинал плыть. Пот, стекающий со лба, превращал всё в размытое пятно, словно я смотрел через запотевшее стекло. В ушах нарастал шум, похожий на рёв океана, а сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот проломит рёбра. «Со мной всё хорошо, со мной всё хорошо», — повторял я про себя, как заклинание, как молитву неизвестному богу. Я бросил быстрый взгляд на Фреда. Его лицо, белое как мел, исказилось от боли, но он продолжал бежать, выжимая из себя последние силы. Кровавые бинты на его руках пропитывались свежей кровью, создавая жуткий узор из тёмно-красных пятен. Что скрывалось под ними? Я боялся даже представить. Мейсон, поддерживающий его, тоже выглядел измотанным до предела — его рубашка промокла от пота, а дыхание стало хриплым и прерывистым. Он работал за двоих, и это давалось ему нелегко. Дядя Сэм резко свернул вправо, ныряя в узкий проход между двумя полуразрушенными зданиями. Мы последовали за ним, как утята за мамой-уткой. Переулок был завален всяким хламом — обломками мебели, ржавыми металлическими конструкциями, разбитыми ящиками. Я пытался отбрасывать мешающие предметы с пути, но руки слушались всё хуже, а координация подводила. По моим подсчётам, до безопасного места оставалось около трёхсот метров. Разрушенное здание библиотеки, с его величественными, хоть и обветшалыми колоннами, хранило в себе бункер на подземных этажах. Как же я мечтал сейчас оказаться там, в прохладной тишине, лечь на жёсткую койку и просто закрыть глаза. Сил моих уже не было — каждый шаг давался с таким трудом, словно я тащил на себе тонну кирпичей. Мы свернули в ещё один переулок, более узкий и тёмный, чем предыдущий. Добежав до его конца, я резко остановился, чувствуя, как сердце проваливается куда-то вниз. Перед нами возвышалась глухая кирпичная стена высотой не меньше трёх метров. Тупик. Я оглянулся на членов группы, видя в их глазах отражение собственного отчаяния. Фред привалился к стене, тяжело дыша, его лицо исказилось от боли. Тони согнулся пополам, упираясь руками в колени. Мейсон стоял прямо, но его плечи тяжело вздымались от каждого вдоха. Уилл смотрел на меня с немым вопросом в своих небесно-голубых глазах. Дядя Сэм, единственный, кто, казалось, сохранял спокойствие, ждал моего решения. Я глубоко вздохнул, собирая остатки сил и решимости, и выдал: — Нет времени возвращаться. — Мой голос звучал хрипло, но твёрдо. — Дядя, подсади Мейсона, следом раненых и Тони. Я и ты последними полезем. Дядя Сэм без лишних слов подошёл к стене, согнул ноги в коленях и приготовил руки, создавая живую ступеньку. Его лицо, покрытое морщинами и шрамами — свидетельствами долгой жизни в этом безжалостном мире — выражало абсолютную сосредоточенность. Мейсон передал мне Фреда, чьё тело казалось неестественно горячим, словно в лихорадке. Я почувствовал, как его кровь, просочившаяся через бинты, оставляет влажные следы на моей коже. Мейсон отступил на несколько шагов, разбежался и точным движением поставил ногу в сложенные руки дяди. Тот мощным толчком подбросил его вверх, и Мейсон, ухватившись за край стены, подтянулся и перевалился через неё. Фред отлепился от меня, собрал последние силы и, прихрамывая, подошёл к Сэму. Его лицо исказилось от боли, когда он поднимал руки, но он не издал ни звука. Дядя подсадил его, и Мейсон, перегнувшись через стену, помог ему забраться наверх. Следом пошли Уилл и Тони. Настала моя очередь. Я разогнался, чувствуя, как каждая мышца протестует против этого усилия, и оттолкнулся от рук дяди. Мир на мгновение перевернулся, когда я взлетел вверх и ухватился за край стены. Подтянувшись, я не стал спрыгивать, а остался сидеть на ней, протягивая руку вниз. В этот момент в начале переулка появились Твари. Их хитиновые панцири блестели в тусклом свете, а многочисленные глаза, похожие на чёрные бусины, уставились прямо на нас. Они издали пронзительный вопль, от которого волосы встали дыбом, и бросились вперёд с ужасающей скоростью. Дядя Сэм схватился за мою руку, его пальцы сжались с такой силой, что я почувствовал, как кости трутся друг о друга. Приложив все оставшиеся силы, я подтянул его вверх, чувствуя, как мышцы спины и плеч горят от напряжения. Как только он оказался наверху, я спрыгнул на другую сторону и, не теряя ни секунды, бросился бежать дальше. Остальные последовали моему примеру, не нуждаясь в дополнительных указаниях. — Фреду конкретно хреново! — голос Мейсона, пронизанный тревогой, прорезал воздух. — У него снова кровью бинты пропитываются! Я обернулся на бегу и увидел, что он прав. Бинты на руках Фреда, и без того тёмные от засохшей крови, теперь блестели свежей алой влагой. Она стекала по его пальцам, оставляя за ним жуткий кровавый след, словно метку для Тварей. Его лицо приобрело пугающий серый оттенок, а глаза начали закатываться. — Держись, Фред! — крикнул я, хотя сомневался, что он меня слышит. — Мы почти на месте! Библиотека показалась впереди — величественное здание с колоннами, напоминающее древнегреческий храм, хоть и изрядно потрёпанный временем и катаклизмами. Её вид придал мне второе дыхание, и я ускорился, игнорируя протесты собственного тела. За нашими спинами раздался грохот — Твари перелезали через стену, не теряя ни секунды на раздумья. Их вопли, похожие на скрежет металла по стеклу, эхом разносились по пустынным улицам, заставляя кровь стынуть в жилах. — Быстрее! Я резко обернулся, увидев, как Фред начинает оседать на землю, его колени подгибались, словно восковые в огне. Не раздумывая ни секунды, я рванулся к нему и подхватил с другой стороны, чувствуя, как его вес обрушивается на мои уже измученные плечи. Тяжёлый, зараза. Мышцы мои завопили от протеста, но я стиснул зубы и выпрямился, принимая на себя половину его массы. «Заставлю худеть, если выберемся,» — мелькнула абсурдная мысль, вызвав горький смешок, застрявший где-то в пересохшем горле. — Долго ещё?! — выкрикнул я, обращаясь к дяде Сэму, который бежал впереди, заметно прихрамывая на правую ногу. Каждый его шаг сопровождался гримасой боли, а на штанине проступало тёмное пятно — кровь или пот, в полумраке не разобрать. Ещё один калека. Чёрт. Наша группа превращалась в походный лазарет. — Немного, примерно две минуты! — прокричал он в ответ, его голос дрожал от напряжения, но в нём всё ещё слышалась сталь. Старый волк не сдавался. Я бросил быстрый взгляд на Мейсона, который поддерживал Фреда с другой стороны. Его лицо, покрытое грязью и потом, исказилось от усилия, но он продолжал двигаться вперёд с упрямством, достойным восхищения. — Мейсон! Помоги ему! — крикнул я, кивая в сторону дяди. — С Фредом я справлюсь, а вот Сэм слишком тяжёлый! Мейсон встретился со мной взглядом — в его карих глазах мелькнуло сомнение, смешанное с беспокойством. Он поджал губы, словно хотел что-то сказать, но передумал, и коротко кивнул. Одним плавным движением он передал мне всю тяжесть Фреда и рванулся вперёд, догоняя хромающего дядю. От резкого увеличения груза я охнул, чувствуя, как позвоночник протестующе хрустнул. Фред теперь полностью висел на мне, его ноги едва касались земли, оставляя за нами неровные борозды в пыли. Собрав все силы, я постарался не сбавлять темп. Нельзя, я не позволю кому-либо умереть. Не в мою смену, как говорится. Твари были ближе — я чувствовал это каждой клеточкой своего тела. Их дыхание, горячее и зловонное, казалось, обжигало мой затылок. Мне всё казалось, что они в паре метров от меня, что их когтистые лапы вот-вот вонзятся в мою спину. Обернуться я не мог — слишком неудобно и слишком страшно. Страх увидеть их прямо за собой парализовал бы меня, а этого я не мог себе позволить. За поворотом, наконец, показалась библиотека — величественное здание, некогда бывшее храмом знаний, а теперь представляющее собой жалкое зрелище. Половина строения была полностью разрушена, словно гигантский зверь откусил её одним махом. Колонны, когда-то поддерживавшие массивный фронтон, теперь лежали, расколотые, как кости древнего чудовища. Но даже в таком состоянии библиотека была нашим спасением, нашим убежищем. Ощутив в себе резкий прилив сил — то ли адреналин, то ли последний резерв организма — я крепче вцепился в Фреда и ускорился. Второе дыхание? Нет, скорее первобытный страх попасть в лапы Тварям, стать их обедом, чувствовать, как их челюсти разрывают плоть… Ноги мои двигались словно в вязком киселе, каждый шаг требовал неимоверных усилий. Казалось, что в мышцы напихали ваты, они отказывались слушаться, предательски подгибаясь. Голова начинала кружиться от духоты и усталости, перед глазами плясали чёрные точки. — Фред, пожалуйста, немного осталось, — прошептал я альфе, мой голос был едва слышен даже мне самому. — Помоги мне, я слишком устал. К моему удивлению, он услышал. Его веки дрогнули, глаза, мутные от боли, сфокусировались на мгновение. Он часто закивал, словно марионетка с расшатанными креплениями, и сквозь стоны стал чаще перебирать ногами, пытаясь облегчить мою ношу. Его лицо, бледное как полотно, исказилось от усилия, но он не сдавался. Наконец, Сэм и Мейсон скрылись в здании, их силуэты растворились в темноте дверного проёма. Следом за ними нырнули Тони и Уилл, их шаги эхом отдавались в пустых залах библиотеки. Я кое-как поднялся по ступеням, каждая из которых казалась высотой с гору, прошёл в дверной проём и оказался в темноте, пронизанной тонкими лучами света, проникающими через трещины в стенах и потолке. Внутри библиотека представляла собой лабиринт из упавших книжных стеллажей, обломков мебели и кусков бетона, обрушившихся с верхних этажей. Чёртовы бетонные балконы, что попадали при разрушении здания, превратили некогда просторный зал в полосу препятствий. Я запнулся о кусок бетона, торчащий из пола как надгробие, и, не удержавшись, полетел вместе с Фредом на пол. Мы рухнули с глухим стуком, я ударился коленями о твёрдую поверхность, и острая боль пронзила ноги, вырвав из груди невольное рычание — животное, первобытное. Топот от лап Тварей, преследовавший нас всю дорогу, стал оглушительно громким, отражаясь от стен библиотеки, а потом внезапно затих. Тишина, наступившая после этого, была ещё страшнее шума — она означала, что Твари остановились, прислушиваются, выслеживают. Я потормошил лежащего на полу Фреда за плечо, но он не реагировал. Его глаза были закрыты, а дыхание — поверхностным и прерывистым. Паника охватила меня ледяной хваткой. Нет, только не сейчас, не здесь. Я схватил его за куртку и потащил к лестнице, ведущей на нижние этажи, где находился бункер. Ткань трещала под моими пальцами, а тело Фреда оставляло за собой тёмный след на пыльном полу. Шуметь, конечно, не стоило — звук привлекает Тварей как магнит, но у меня не было выбора. Каждый дюйм пути давался с таким трудом, словно я тащил не человека, а свинцовую статую. Пот заливал глаза, стекал по спине ручьями, пропитывая одежду насквозь. Я чувствовал себя так, будто побывал в парилке, а потом нырнул в бассейн, не снимая одежды. С потолка послышалось стрекотание — звук, от которого волосы встали дыбом. Это был характерный шум, издаваемый Тварями перед атакой, словно они настраивали свои смертоносные инструменты. Страх придал мне новые силы, и я ускорился, просунув руки подмышки Фреда и потянув его вниз по лестнице. Рядом промелькнула тень — Мейсон, вернувшийся за нами. Без лишних слов он схватил Фреда за ноги, помогая мне его донести. Его лицо было искажено от напряжения, но в глазах читалась решимость. Вместе мы преодолели последние метры до бункера, наши шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Только мы переступили порог бункера, массивную стальную дверь, способную выдержать прямое попадание снаряда, как рядом возникла Тварь. Она появилась словно из ниоткуда, материализовавшись из теней коридора. Её хитиновый панцирь блестел в тусклом свете аварийных ламп, а многочисленные глаза, похожие на чёрные бусины, уставились прямо на нас с голодным блеском. Челюсти щёлкнули в опасной близости от моего лица, обдав меня зловонным дыханием смерти. Я молниеносно отпустил Фреда, словно его тело внезапно раскалилось докрасна, и резко оттолкнул Мейсона от прохода. Адреналин, хлынувший в кровь, заглушил усталость и боль. Я вцепился в массивную железную дверь и потянул её на себя с такой силой, что мышцы спины завопили от напряжения. В этот момент в сужающуюся щель протиснулась острая лапа Твари — хитиновая, с зазубринами, похожая на лезвие доисторического оружия. Я зажал её дверью, продолжая тянуть, чувствуя, как металл скрежещет о панцирь существа. Тварь издала пронзительный визг, от которого заложило уши, и дёрнулась, пытаясь освободиться. Её лапа выпрямилась резким движением, входя в мой правый бок с влажным чавкающим звуком. Боль пришла не сразу — сначала было ощущение давления, словно кто-то сильно ткнул меня пальцем. Затем пришло жжение, распространяющееся от места ранения, как круги по воде. Краем глаза я увидел размытое движение — Мейсон, схвативший откуда-то взявшийся топор, замахнулся и обрушил его на лапу Твари. Лезвие топора, тусклое в полумраке бункера, только поцарапало хитиновый панцирь, оставив на нём белую борозду, но этого оказалось достаточно. Тварь с шипением, похожим на выходящий из радиатора пар, выдернула конечность из щели. Я тут же захлопнул дверь с такой силой, что эхо разнеслось по всему бункеру, и прокрутил массивный вентиль, запирая нас внутри. Металлический лязг замка прозвучал как самая сладкая музыка в моих ушах. Мы в безопасности. По крайней мере, на время. Силы покинули меня так же внезапно, как и пришли. Я прислонился к двери лбом, чувствуя прохладу металла на разгорячённой коже. Мир вокруг начал вращаться, словно я оказался на карусели. Дотронувшись до бока, я ощутил тепло и влагу на пальцах. Убрав руку от тела, я взглянул на неё — кровь. Алая, яркая, она блестела в тусклом свете аварийных ламп, стекая по пальцам и капая на бетонный пол. Немного, конечно, но всё же. Странно, но я почти не чувствовал боли — только онемение и лёгкое жжение, словно от ожога крапивой. Чьи-то руки, сильные и уверенные, ухватили меня за плечи. Мейсон. Его лицо, искажённое тревогой, плыло перед глазами, как в тумане. Он что-то говорил, но слова доносились словно сквозь толщу воды, неразборчиво и приглушённо. Он повёл меня вглубь бункера, поддерживая, когда ноги отказывались слушаться. Бункер представлял собой лабиринт из нескольких комнат, соединённых узкими коридорами. Стены, выкрашенные в унылый серо-зелёный цвет, были покрыты конденсатом, создавая впечатление, что они плачут. Тусклые лампы под потолком давали ровно столько света, чтобы не натыкаться на предметы. Фред уже лежал в медицинском отсеке на узкой койке, его лицо было белее простыни, на которой он лежал. Бинты на его руках были сменены на свежие, но даже сквозь них проступали пятна крови. Тони и Уилл распределились по углам комнаты, без сил привалившись к стенам. Их лица выражали крайнюю степень истощения — и физического, и морального. Дядя Сэм, казалось, единственный сохранял активность. Он методично копался в полевом наборе, перебирая ампулы и флаконы, ища какие-то лекарства. Его движения были точными и экономными, как у хирурга во время операции. Мейсон отвёл меня в комнату к Фреду и аккуратно усадил на письменный стол, покрытый потрескавшимся пластиком. Стол скрипнул под моим весом, но выдержал. Альфа встал передо мной, его глаза, карие с золотистыми крапинками, внимательно изучали моё лицо. — Ты как? Жжёт? Сильно больно? — спросил он, неожиданно нежно приложив ладонь к моей щеке. Его рука была тёплой и шершавой, и от этого прикосновения что-то дрогнуло внутри меня. — Да не, я ничего не чувствую, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя ощущал. — Так, немеет немного, и голова кругом идёт, — я поморщился, когда попытался сделать глубокий вдох и почувствовал, как что-то тянет в боку. — Погоди, сейчас я помогу тебе, — его голос звучал успокаивающе, как тихая мелодия. — Фреду… — начал я, беспокойство о товарище пробилось сквозь туман в голове. — Ему Сэм поможет, — твёрдо сказал Мейсон, не отводя от меня взгляда. — Он знает, что делает. Я кивнул, чувствуя, как силы покидают меня с каждым вдохом, и прислонился спиной к холодной стене. Мейсон принялся расстёгивать мою боевую рубаху, его пальцы ловко справлялись с пуговицами. Как только рубаха слетела с меня, по коже прошли мурашки от прохладного воздуха бункера. Мейсон на несколько секунд замер, его взгляд скользил по моему телу, задерживаясь на каждом шраме, каждой отметине, которыми жизнь щедро наградила меня. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на восхищение, смешанное с болью. Он тряхнул головой, словно отгоняя непрошеные мысли, и вытащил из ящика ещё одну аптечку. — Рана не очень глубокая, — проговорил он, смачивая бинт какой-то прозрачной жидкостью, пахнущей спиртом и чем-то травяным. — Повезло, органы не задеты. Сейчас я обработаю, вколю обезболивающее и зашью. Потом ты выпьешь таблетки, поешь и ляжешь спать. — Отлично, — я прикрыл глаза, чувствуя, как усталость наваливается на меня тяжёлым одеялом. — Делай что нужно, верю в твои знания. Было неприятно, когда его грубые пальцы, которые старались быть нежными, дотрагивались до кожи вокруг раны. Каждое прикосновение отдавалось пульсацией боли, заставляя меня стискивать зубы. Я чувствовал прохладу антисептического раствора на воспалённой части, морщился, когда игла входила в кожу, зашивая рану. Мейсон работал быстро и эффективно, его дыхание было ровным, а руки не дрожали. Постепенно боль начала отступать, сменяясь странным онемением. Веки стали тяжёлыми, как свинцовые, и я как-то внезапно задремал, погружаясь в мутную полудрёму. Из этого состояния меня вырвало ощущение лютого холода, от которого всё тело сильно затрясло, словно в лихорадке. Открыв глаза, я увидел, что передо мной всё так же стоит Мейсон, внимательно рассматривающий меня. Его взгляд был тёплым и заботливым, что странно контрастировало с его обычной суровостью. Я опустил голову и увидел, что поперёк живота красуется здоровая повязка, белоснежная и аккуратная. — Спасибо, — выдохнул я, чувствуя, как благодарность теплом разливается по телу. — Господи, у тебя такая красивая кожа и на ней столько шрамов, — потрясённо пробормотал Мейсон, словно разговаривая сам с собой. В его голосе слышалось что-то похожее на благоговение. Он тряхнул головой, словно приходя в себя, и схватил со стула покрывало, протягивая мне. — Накройся, нехрен остальным глазеть на тебя. «Да пофиг мне сейчас на всех,» — подумал я, чувствуя, как желудок сводит от голода, а веки тяжелеют от усталости. — «Мне бы поесть и лечь». Я осторожно опустился в потрёпанное кресло, обитое когда-то красной, а теперь выцветшей до грязно-розового цвета тканью. Пружины внутри жалобно скрипнули, принимая мой вес. Выдохнув, я почувствовал, как напряжение последних часов начинает медленно отпускать, словно тугая пружина внутри постепенно разжимается. Почти моментально перед глазами оказалась рука Мейсона — широкая ладонь с длинными пальцами, покрытыми мозолями от постоянного обращения с оружием. На ней лежали пять таблеток разного размера и цвета: две белые, похожие на маленькие жемчужины, одна желтоватая, как осенний лист, и две голубые, напоминающие осколки неба. Я безоговорочно взял их, доверяя Мейсону больше, чем себе в данный момент, закинул в рот и тут же запил водой из металлической кружки, любезно предоставленной альфой же. Вода была прохладной и имела слегка металлический привкус, но сейчас она казалась вкуснее самого изысканного напитка. Дядя Сэм стоял у печки, его силуэт, освещённый тёплым светом огня, отбрасывал причудливые тени на стены бункера. Он методично помешивал что-то в большой алюминиевой кастрюле, от которой исходил аромат, заставивший мой желудок сжаться от голода. Запах тушёного мяса с травами наполнял помещение, создавая иллюзию домашнего уюта посреди этого бетонного убежища. — Разговор не будет длинным, основное обсудите завтра, — начал дядя, не отрываясь от своего занятия. Его голос, глубокий и спокойный, действовал успокаивающе, как тихая колыбельная. — А сейчас поговорим о состоянии раненых. — Я относительно в норме, — подал я голос, стараясь, чтобы он звучал увереннее, чем я себя чувствовал. Рана в боку пульсировала тупой болью, но таблетки уже начинали действовать, окутывая сознание лёгкой дымкой. — Неприятно, не спорю, но нормально. — Да я тоже, нос это ещё фигня, — раздался смешок Тони с верхней койки. Его лицо, наполовину скрытое тенью, выглядело осунувшимся, но в глазах всё ещё плясали озорные искорки. Даже с распухшим носом он умудрялся выглядеть так, словно всё происходящее — просто очередное приключение. Дядя перевёл взгляд на Уилла, который сидел в углу на складном стуле, его рыжие волосы в полумраке казались тёмно-медными. Бета показал что-то руками — быстрые, плавные движения, похожие на танец пальцев в воздухе. Дядя кивнул, чуть улыбаясь, морщинки в уголках его глаз стали глубже. — Уилл тоже нормально, — перевёл он жест Уилла, а затем его лицо стало серьёзным, почти мрачным. — А вот Фред… — Не томи, — поторопил я, тут же подбираясь, как охотничья собака, почуявшая дичь. Сердце забилось чаще, предчувствуя плохие новости. Дядя отложил деревянную ложку, которой помешивал содержимое кастрюли, и повернулся к нам лицом. В свете огня его черты казались высеченными из камня, а глаза — глубокими колодцами, в которых плескалась тревога. — У него на всех пальцах вырваны ногти, — произнёс он тихо, но каждое слово, казалось, отдавалось эхом в тишине бункера. — Отсутствуют оба мизинца и сломаны безымянные. То есть, он не способен воевать. Если с заживлением учитывать реабилитацию, то в лучшем случае уйдёт от шести недель до нескольких месяцев. — В худшем? — мой голос прозвучал хрипло, словно я долго кричал. — С отсутствием пальцев — до полугода. — Твою мать, — я уронил голову на руки и с досадой простонал. Перед глазами встала картина: Фред, один из лучших стрелков, которых я знал, пытается держать оружие искалеченными руками. Волна бессильной ярости поднялась внутри, грозя захлестнуть с головой. — Слышь, дядька, а ты вообще кто такой? — послышался возмущённый голос Тони, разрезая тяжёлую тишину, повисшую после слов о Фреде. — То, что элита, это понятно. Дядя Сэм выпрямился, его осанка мгновенно изменилась — плечи расправились, подбородок приподнялся. Даже в потрёпанной одежде, с усталым лицом и седеющими висками, он излучал ауру власти и уверенности, которую невозможно было не заметить. — Командир третьей группы элиты, Сэмюэль Флорес, — произнёс он с достоинством, которое нельзя было подделать. — Выполняли специальное задание для правителя. Позывной — Дядя. — Стоп, я что-то не понял, — Тони спрыгнул с верхней койки с такой энергией, словно не он полчаса назад едва волочил ноги от усталости. Он подошёл ко мне, его глаза расширились от удивления. — Вы родня? — Тони… — начал я, чувствуя, как головная боль начинает пульсировать в висках, но меня прервал дядя. — Да, он мой племянник, я его опекун, — просто сказал Сэм, и в его голосе прозвучала такая теплота, что что-то сжалось внутри меня. — Нихрена себе! — выдохнул Тони, переводя взгляд с меня на дядю и обратно, словно пытаясь найти семейное сходство. Виски начали пульсировать с такой силой, словно внутри черепа бился маленький молоточек. В ушах появился высокий, тонкий писк, как от старого телевизора. Я сжал голову руками, инстинктивно пытаясь согнуться, чтобы уменьшить боль, но тут же вспомнил о ране в боку. Так и остался сидеть прямо, хотя хотелось расшибиться о ближайшую стену, лишь бы прекратить эту пытку. Мейсон, заметив моё состояние, подошёл и осторожно положил руку мне на плечо. Его прикосновение было лёгким, но уверенным, как якорь, удерживающий корабль в бушующем море. Он помог мне встать, поддерживая под локоть, и довёл до нижней койки, стоявшей у дальней стены. Матрас прогнулся под моим весом, но показался самым комфортным ложем в мире. С неожиданной заботливостью Мейсон опустился на колени и начал развязывать шнурки на моих ботинках. Его движения были методичными и осторожными, словно он выполнял важный ритуал. Сняв обувь, он аккуратно стянул с меня порванные на коленях штаны, обнажив содранную кожу, покрытую запёкшейся кровью и грязью. «Блин, всё-таки я содрал кожу,» — мелькнула отстранённая мысль. Плюнув на всё — на боль, на смущение, на присутствие других людей — я закутался в одеяло, шершавое, но тёплое, и лёг на левый бок, стараясь не потревожить рану. Усталость навалилась с такой силой, что веки стали тяжёлыми, как свинцовые. Сквозь наползающую дрёму я услышал тихий разговор. Голоса доносились словно издалека, приглушённые и размытые, но всё же различимые. — Спасибо, парень, что позаботился о нём, — раздался шёпот Сэма, в котором слышалась искренняя благодарность. — Роднее него у меня никого нет. Я уже как-то потерял с ним контакт, больше этого не хочу. — Я не мог по-другому, — донёсся до меня голос Мейсона, тихий и какой-то… нежный? — Это мой долг. Он мне… — пауза, словно он подбирал слова или боролся с чем-то внутри себя. — Он мой командир. В этих простых словах мне послышалось что-то большее, что-то невысказанное, но прежде чем я успел об этом подумать, сознание окончательно погрузилось в темноту, и я провалился в глубокий, исцеляющий сон.

***

Проснулся я от удушающей духоты и жара, обволакивающего тело, словно второй кожей. Сознание возвращалось медленно, неохотно, как будто выныривало из глубокого колодца. Первым ощущением была влага — простыни под спиной промокли насквозь, прилипая к коже как мокрая газета. С трудом выпутавшись из одеяла, которое обвилось вокруг меня, как удав вокруг жертвы, я спустил ноги с кровати и почувствовал, как комната слегка покачивается перед глазами. Помахал на себя рукой в тщетной попытке создать хоть какое-то движение воздуха. Не помогало. Я был весь мокрый, словно только что вышел из-под дождя, и горячий, как раскалённая сковорода. Кожа горела, а голова гудела, будто внутри черепа поселился целый улей пчёл. Такое ощущение бывает только после запоя или… лихорадки. Собрав все силы, я кое-как доковылял до медицинского отсека, каждый шаг отдавался пульсацией боли в боку. Ноги казались ватными, а пол под ними — неустойчивым, словно палуба корабля в шторм. В тусклом свете аварийных ламп я принялся рыться в аптечке, перебирая разноцветные коробочки и флаконы дрожащими пальцами. Наконец, нашёл жаропонижающие — маленькие белые таблетки, похожие на мел — и выпил сразу две, запив тёплой водой из бутылки, стоявшей рядом. Горькое лекарство оставило неприятный привкус на языке. На складе, среди аккуратно сложенных стопок белья и одежды, я взял чистое полотенце, шершавое на ощупь, но свежее, и сменную одежду — простую футболку и штаны камуфляжной расцветки. Всё это время меня не покидало желание смыть с себя всю грязь последних дней. Не только физическую — пот, кровь, пыль — но и ту, что, казалось, въелась глубже, под кожу, в самую душу. Ну, и ещё хотелось хоть ненадолго остаться наедине со своими мыслями, которые кружились в голове, как стая встревоженных птиц. Дышать действительно становилось труднее с каждой минутой. Воздух в бункере, тяжёлый и спёртый, словно отказывался наполнять лёгкие. «Думаю, холодная вода поможет взбодриться,» — подумал я, направляясь к душевой, расположенной в дальнем конце коридора. Зайдя в душевую — небольшое помещение с бетонными стенами, покрытыми плиткой цвета выцветшей мяты — я тут же подошёл к большому зеркалу, висевшему над рядом раковин. Впервые за несколько дней я посмотрел на себя, и то, что увидел, заставило меня замереть в шоке. «Ох, блин. Лучше бы не видел.» Из зеркала на меня смотрел незнакомец — изможденный, с запавшими щеками и лихорадочным блеском в глазах. Грязные запутанные волосы, слипшиеся от пота и пыли, торчали во все стороны, как у сумасшедшего. Под глазами залегли тёмные мешки, похожие на синяки, а сами глаза были красными, словно налитыми кровью. Лицо пылало нездоровым румянцем, кожа казалась натянутой и блестящей. Но хуже всего было то, что на шее отчётливо виднелись две полоски желтоватого цвета — синяки, начавшие выцветать. Я знал, откуда они взялись. Скорее всего, их оставил Харрис, когда хватал меня своими лапищами. Ублюдок. При воспоминании о нём к горлу подкатила тошнота, и я сглотнул горький ком. Повязку я решил не снимать — белый бинт, обёрнутый вокруг торса, казался единственным чистым пятном на моём теле. «Блин, намочу её водой — хреново будет,» — подумал я, вспоминая наставления Мейсона о том, что рану нужно держать сухой. Ладно, придётся обойтись без полноценного душа. Оботрусь простой губкой, как в полевых условиях. Взяв пластмассовый таз, выцветший до неопределённого серо-голубого цвета, я набрал в него прохладной воды из крана и поставил на пол. Вода, чистая и прозрачная, манила своей свежестью. Я смочил губку, выжал её и повёл по телу, начиная с шеи, где остались следы прикосновений Харриса. Я тёр кожу, представляя, что смываю не только грязь, но и сами воспоминания о его прикосновениях, о его дыхании на моей шее, о его словах. «О, Святые, никогда не думал, что дойду до такого,» — пронеслось в голове. Я, который всегда считал себя бесстрашным, который смеялся в лицо опасности, теперь боялся воспоминаний. Я никогда не думал, что буду бояться бандитов настолько, что их призраки будут преследовать меня даже в безопасном убежище. Я мыл себя с таким остервенением, что кожа краснела под губкой, становясь похожей на сырое мясо. Но легче не становилось. Тело немного охлаждалось от прохладной воды, но внутри меня всё равно бушевал пожар. Желудок скручивало спазмами, он урчал и болел, словно внутри поселился голодный зверь. Голова кружилась всё сильнее, а перед глазами плясали чёрные точки. Закончив с этим жалким подобием душа, я вытерся полотенцем, каждое движение давалось с трудом, словно я двигался под водой. Надел чистое бельё и штаны, ткань которых показалась неожиданно грубой на разгорячённой коже. Футболку решил пока не надевать — сначала нужно было сменить повязку, которая уже начала неприятно пахнуть. Я подошёл к зеркалу и начал осторожно разматывать бинт, слой за слоем. С каждым витком моё лицо становилось всё более хмурым, а в груди нарастала тревога. Мне открывался вид на другие слои, где виднелись следы крови и чего-то желтоватого, похожего на гной. Неужели заражение? Эта мысль ударила меня, как кулак в солнечное сплетение. Сняв последний слой бинта, я принялся осторожно отдирать хирургический пластырь, которым была заклеена сама рана. Он отходил неприятно, с сопротивлением, словно стал частью моей кожи. Каждый миллиметр отдавался острой болью, заставляя меня стискивать зубы и шипеть сквозь них. Пот градом катился по лицу, капая на грудь и смешиваясь с каплями воды от недавнего обтирания. Наконец, последний кусок пластыря был удалён, и я смог увидеть рану во всей её красе. То, что предстало перед моими глазами, заставило меня замереть в ужасе. Рана и область вокруг неё выглядели так, словно их нарисовал художник-сюрреалист с особой любовью к кошмарам. Всё было опухшим, кожа вокруг приобрела насыщенный багрово-красный оттенок, напоминающий закат перед бурей. Там, где проходили швы, ткань имела жуткий чёрно-жёлтый цвет, как будто внутри меня что-то умирало и разлагалось. Ахренеть. Это выглядело не как заживающая рана, а как миниатюрное поле битвы, где моё тело проигрывало войну с инфекцией. По периметру раны виднелись маленькие волдыри, наполненные мутной жидкостью, похожие на пузыри на болоте. Движимый каким-то мазохистским любопытством, я осторожно сковырнул один пальцем. Волдырь лопнул с тихим, но отвратительным звуком, и из него потекла густая смесь гноя и крови, а следом — чёрная субстанция с запахом, от которого желудок сделал сальто. Запах был тошнотворным — смесь тухлых яиц и гниющего мяса, с металлическим привкусом, который, казалось, можно было почувствовать на языке. Только я вдохнул глубже, пытаясь справиться с нарастающей паникой, как комната внезапно накренилась, словно палуба корабля в шторм. Меня сильнее замутило, и я непроизвольно сделал шаг в сторону, теряя равновесие. Тут же последовал удар плечом о стеклянную дверь душевой кабины — глухой стук и вспышка боли, разлившаяся по всему телу. Я упёрся в неё рукой, пытаясь удержаться на ногах, и сосредоточился на дыхании — вдох, выдох, вдох. Перед глазами плясали чёрные точки, а в ушах шумело, словно я стоял рядом с водопадом. «Чёрт, вляпался, конкретно так,» — пронеслось в голове. Я знал, что такое заражение — видел, как люди умирали от него, корчась в агонии, бредя и сходя с ума от боли. Неужели теперь моя очередь? — Итан? Ты чего шумишь? — послышался голос Мейсона из-за спины, его тон был смесью раздражения и беспокойства. Я резко повернулся спиной к нему, инстинктивно пытаясь скрыть рану, словно постыдную тайну. Помотал головой, пытаясь прогнать туман, застилающий сознание, и с трудом выдавил: — Выйди, пожалуйста. Вместо того чтобы уйти, Мейсон сделал шаг вперёд. Я почувствовал его присутствие за спиной — тепло его тела, запах мыла и чего-то неуловимо мужского, характерного только для него. — Вот блин, да тебе в модели надо было идти, — его голос звучал неестественно бодро, словно он пытался разрядить обстановку. — У тебя зачётная талия! — Да иди ты со своими шуточками, — огрызнулся я, но в этот момент бок пронзила острая боль, словно кто-то воткнул раскалённый нож в рану и провернул его. Я непроизвольно сгорбился, шипя сквозь стиснутые зубы, как рассерженная кошка. Мейсон, не церемонясь, резко развернул меня к себе, его сильные руки легли на мои плечи, удерживая на месте. Его глаза, обычно тёплые и насмешливые, сейчас расширились от шока, когда он увидел рану во всей её ужасающей красе. Я ухватился за его плечо, чувствуя, как мир вокруг начинает вращаться с нарастающей скоростью. Мои веки стали тяжёлыми, и я часто моргал, пытаясь сохранить сознание. Внезапно пол из-под ног пропал, и я почувствовал себя невесомым. Мейсон подхватил меня на руки с такой лёгкостью, словно я ничего не весил, и понёс в медицинский отсек. Его сердце билось быстро и сильно — я чувствовал его ритм своим боком, прижатым к его груди. Он двигался быстро и решительно, его дыхание было тяжёлым, но контролируемым. Медицинский отсек встретил нас стерильной белизной и запахом антисептика, который сейчас казался почти приятным по сравнению с запахом моей раны. Мейсон осторожно положил меня на вторую кушетку, расположенную напротив той, где лежал Фред — неподвижная фигура под белой простынёй. Не говоря ни слова, Мейсон выбежал из комнаты, его шаги эхом разнеслись по коридору. Я услышал, как он начал всех будить — его голос, обычно спокойный и сдержанный, сейчас звучал резко и тревожно. Слова сливались в неразборчивый поток, но тон не оставлял сомнений в серьёзности ситуации. Не прошло и минуты, как дядя и Мейсон вернулись в медицинский отсек. Пока Мейсон осторожно пытался разбудить Фреда, тихо говоря ему что-то и легонько тряся за плечо, Сэм подошёл ко мне. Его взгляд, внимательный и опытный, скользнул по моей ране, и я увидел, как цвет постепенно отливает от его лица, оставляя его бледным, как полотно. — Как хреново-то, руки болят, — послышался слабый голос Фреда, хриплый от сна и боли. — Давай, дружище, вставай, нам нужна помощь, — голос Мейсона был мягким, но настойчивым. — Точнее, она нужна Итану. Я с трудом повернул голову, наблюдая, как Мейсон помогает Фреду сесть на кровати. Движения альфы были осторожными и выверенными, словно он имел дело с хрупкой фарфоровой статуэткой. Он дал Фреду какие-то таблетки из пластикового контейнера и стакан воды, а после помог ему встать и медленно дойти до моей кушетки. Фред, обычно крепкий и жизнерадостный, сейчас выглядел как тень самого себя. Его лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги, а кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок. Но хуже всего выглядели его руки — забинтованные, с проступающими пятнами крови, они были прижаты к груди, словно раненые птицы. — Да ну нахрен, — шокировано проговорил Фред, когда его взгляд упал на мою рану. Его голос дрожал, а в глазах читался неприкрытый ужас. — К-как тебя так угораздило? — Тебя спасал, дурень, — я попытался хмыкнуть, изобразить беззаботность, но тут же пожалел об этом. Бок отозвался такой острой болью, что перед глазами на мгновение всё побелело. Фред внимательно осмотрел рану, его лицо становилось всё более мрачным с каждой секундой. Наконец, он поднял взгляд и покачал головой: — Я не могу провести процедуру, — в его голосе звучало отчаяние и бессилие. Он поднял свои забинтованные руки, словно в доказательство. — Мейсон? Мейсон, стоявший рядом, кивнул с решимостью человека, готового прыгнуть с обрыва. — Давай, говори, — он быстро подкатил к кушетке небольшой металлический столик на колёсиках и разложил на нём медицинские инструменты — скальпели, пинцеты, ножницы, всё блестящее и пугающе острое. Затем он тщательно обработал руки антисептиком, движения были чёткими и уверенными, словно он делал это тысячу раз. — Сэм, выйдите, пожалуйста. Свяжитесь со штабом, пусть эвакуируют нас. Этим двум в госпиталь надо. Я проследил взглядом, как дядя вышел из отсека пружинистой походкой, его спина была напряжена, а плечи расправлены, словно он готовился к бою. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, отрезая нас от внешнего мира. Как только мы остались втроём, я позволил себе расслабиться и дать волю боли. Из груди вырвался стон, который я так долго сдерживал. Бок жгло невероятно, словно кто-то прижимал к нему раскалённое железо. — Так как здесь нет наркоза, вводи ему мощное обезболивающее, — проговорил Фред, его голос стал профессиональным и сосредоточенным, несмотря на собственную боль. — Есть только Тинпат, — бросил Мейсон с сомнением, его голос дрогнул на последнем слоге. Он держал в руках небольшой флакон с янтарной жидкостью, этикетка которого была потёрта до нечитаемости. Тинпат — сильнодействующее обезболивающее с наркотическим эффектом, использовалось только в крайних случаях из-за риска привыкания. — Плевать, вводи одну треть шприца, — решительно скомандовал Фред, его лицо было напряжено, а взгляд не отрывался от моей раны. Я почувствовал, как в кожу входит игла — тонкое, острое жжение, за которым последовало странное ощущение холода, распространяющегося по венам. Тинпат — обезболивающее средство, в составе которого было наркотическое вещество, способное погрузить человека в блаженное забытье. «Хрен с ним, раз ничего другого нет. Вытерплю,» — пронеслось в голове. Прошло несколько долгих минут, которые растянулись в вечность. Мир вокруг начал приобретать странную мягкость, контуры предметов слегка размылись, а звуки стали глубже и насыщеннее. Я почувствовал прикосновение к коже — прохладное и отстранённое, словно это происходило не со мной, а с кем-то другим. Мейсон разрезал швы одним плавным движением скальпеля, лезвие которого блеснуло в ярком свете медицинской лампы. Затем он сделал пять аккуратных надрезов вокруг раны, прямо по краям тёмных участков, где кожа приобрела зловещий чёрно-фиолетовый оттенок. — Раздвинь края, — голос Фреда звучал словно издалека, приглушённый и размытый. — Тебе надо полностью вычистить всё. Не бойся. Я старался не смотреть на то, что происходит с моим телом. Закрыл глаза и отвернулся, начиная дышать ртом, чтобы не чувствовать этот запах — тошнотворную смесь гниения и чего-то химического, от которой желудок сжимался в спазме. Но даже с закрытыми глазами я мог представить, что происходит — как Мейсон вычищает из раны гной и омертвевшие ткани, как удаляет всё, что может быть заражено. Я чувствовал, как со лба стекал пот — горячие капли прокладывали дорожки по вискам и щекам, словно слёзы. Руки нервно тряслись, пальцы сжимались и разжимались, цепляясь за простыню под собой. Сердце билось так быстро и сильно, что, казалось, вот-вот проломит рёбра. Мне было страшно — не просто страшно, а по-настоящему жутко. Если это простое заражение — выживу, но если яд Твари… мне конец. Их яд был настоящим кошмаром — медленно убивал изнутри, разрушая ткани и органы. Человек будто заживо гнил, превращаясь в ходячий труп задолго до фактической смерти. Об этом не всегда можно было узнать сразу — первые симптомы были неспецифичны: лихорадка, слабость, тошнота. Сам процесс длился в среднем от месяца до двух, иногда меньше, в зависимости от дозы яда и состояния организма. Даже ампутация поражённых конечностей не помогала, если яд успевал распространиться по кровотоку. Этого я хотел меньше всего на свете. Умереть — ладно, все мы смертны. Но умирать так — медленно разлагаясь, теряя рассудок от боли, наблюдая, как собственное тело предаёт тебя… Нет, только не это. Мне нужен полноценный врач-специалист, кто-то, кто знает, как бороться с ядом Тварей. Самолечение в моём случае, наверное, бесполезно, как попытка вычерпать океан чайной ложкой. — Молодец, теперь зашивай, — голос Фреда вырвал меня из мрачных размышлений. — Потом вокруг швов нанесёшь Аранакс. Сейчас я скажу… э… Сэму, где его тут в бункере найти. Действуй. Я услышал, как Фред отошёл от нас к двери. Послышался скрип петель, и он вышел, оставив нас с Мейсоном наедине. Пока Мейсон накладывал швы — его пальцы двигались с удивительной для такого крупного мужчины деликатностью — я погрузился в размышления о том, что обязательно сделаю, если всё-таки это окажется ядом Твари. Мысли текли медленно и вязко, как патока, но были кристально ясными. Во-первых, никто из команды об этом не узнает. Не хочу, чтобы последним воспоминанием обо мне стал образ разлагающегося тела и помутнённого разума. Во-вторых, я назначу Фреда командиром. Несмотря на его ранения, он самый опытный и рассудительный. Он сможет удержать группу вместе, не даст им распасться или, что ещё хуже, погибнуть. В-третьих, я убью Харриса и его шестёрок. Это не просто месть — это необходимость. Они знают слишком много, они опасны, и они заслуживают смерти за всё, что сделали. И, наконец, я найду дом родителей. Это обещание, данное самому себе много лет назад, которое я так и не выполнил. Я хочу найти хоть какую-то связь с прошлым, прежде чем уйти. В принципе, если меня таки пронесёт, и это окажется обычным заражением, то первые два пункта можно будет опустить. Но последние два я хочу любой ценой привести в исполнение. Это не просто желания — это цели, ради которых стоит жить. — Мейсон, я принёс, — послышался голос дяди, вырвавший меня из размышлений. Он стоял в дверях, держа в руках небольшую стеклянную банку с густой зеленоватой субстанцией. — Обработайте руки и банку, — скомандовал Мейсон, не отрываясь от своей работы. Его лоб покрылся испариной, а на верхней губе блестели капельки пота. — Потом протяните мне. Послышалось бульканье и копошение — звуки, которые в моём затуманенном сознании казались странно успокаивающими. Через минуту я почувствовал, как кожу вокруг раны начало холодить — Аранакс имел свойство вызывать ощущение ледяного покалывания при контакте с кожей. Это было неприятно, но одновременно приносило странное облегчение, словно жар, бушевавший внутри, начал отступать. Следующие полчаса прошли как в тумане. Меня заматывали бинтом — слой за слоем, каждый тщательно закреплялся, чтобы не сползти. Отпаивали горячим чаем с травами, вкус которого был одновременно горьким и сладким, с нотками мяты и чего-то терпкого. Постоянно спрашивали о самочувствии, их голоса сливались в монотонный гул, из которого я выхватывал отдельные слова и фразы. Постепенно действие Тинпата начало ослабевать, и в бок вернулась чувствительность — сначала как лёгкое покалывание, затем как нарастающая пульсация, и наконец, как острая боль, от которой я морщился, словно все рёбра переломал. Каждый вдох давался с трудом, каждое движение отзывалось новой волной боли. — Я связался с Нельсоном, — голос дяди Сэма звучал уверенно и спокойно, как всегда в критических ситуациях. Он сидел рядом с моей койкой, его лицо было усталым, но решительным. — Вертуха должна быть через час. Они сначала зачистят территорию вокруг, а потом маякнут нам. Так что, скоро будем дома. «Дома,» — это слово отозвалось внутри странной смесью надежды и тревоги. Дом — это безопасность, это медицинская помощь, это шанс выжить. Но также это вопросы, на которые придётся отвечать, это отчёты, это неизбежное столкновение с реальностью того, что произошло. — Фред, — прохрипел я, голос звучал так, словно я глотнул наждачной бумаги. Горло пересохло, а язык казался чужеродным предметом во рту. — Как ты? За что он тебя? Фред, сидевший на краю соседней койки, поднял взгляд. В тусклом свете медицинского отсека его лицо казалось вырезанным из старой слоновой кости — бледное, с резкими тенями, подчеркивающими скулы и впадины под глазами. Его забинтованные руки лежали на коленях, как странные белые птицы, неспособные взлететь. — Скажу так — я заслужил, — ответил он уставшим голосом, в котором слышалась глубокая, застарелая боль. Он смотрел куда-то мимо меня, словно видел призраков прошлого, танцующих в воздухе. — Как-нибудь потом расскажу, ты поспи, а мы начнём собираться. — Он перевёл взгляд на Мейсона, стоявшего рядом с моей койкой. — Мейсон, побудь с ним. Снова послышалась возня — шорох одежды, скрип половиц, приглушённые голоса. Я проследил взглядом за альфами — Фред, опираясь на дядю Сэма, медленно вышел из комнаты, его походка была неровной, словно у старика. Со мной остался Мейсон. Он опустился на стул рядом с койкой, его массивная фигура казалась неуместно большой в этом стерильном пространстве, как медведь в фарфоровой лавке. С осторожностью, которую трудно было ожидать от человека его комплекции, он взял меня за руку. Его ладонь была тёплой и шершавой, с мозолями от оружия и тяжёлой работы. Он прислонился к моей руке лбом, и я почувствовал его дыхание на коже — тёплое, ритмичное, успокаивающее. — Твой крем полностью смылся, — послышался его грустный голос, приглушённый и интимный, словно он делился сокровенной тайной. — Жаль, мне он очень понравился. Я не сразу понял, о чём он говорит, а потом вспомнил — мой «крем» с запахом персика, а на самом деле мой природный запах. Конечно, после всех этих приключений, пота и импровизированного душа от него не осталось и следа. Хорошо, что моя природа всё ещё оставалась тайной — видимо, стресс и лихорадка подавляли естественные феромоны. — Обязательно подарю тебе целый ящик крема с таким запахом, — я улыбнулся, чувствуя, как губы растягиваются в непривычном движении. Улыбка казалась чем-то забытым, как навык из прошлой жизни. — Не надо переживать за меня. Уж не омега, чтоб сдохнуть от простого недомогания. Ирония ситуации не ускользнула от меня — я, скрывающий свою омежью природу, использую её как пример слабости. Самоненависть кольнула где-то глубоко внутри, но я отогнал это чувство. Сейчас не время для самокопания. — Я тобой восхищаюсь, Итан, — произнёс Мейсон, его голос был низким и бархатистым, как урчание большого кота. Он потёрся щекой о мою руку, и я почувствовал лёгкое покалывание его щетины — тёмной, уже заметной после нескольких дней без бритья. — Хотел бы я узнать тебя поближе в других обстоятельствах. Что-то в его тоне, в интонации, с которой он произнёс «поближе», заставило моё сердце сбиться с ритма. Это было не просто дружеское признание — в его словах звучало что-то более глубокое, более личное. Я почувствовал, как тепло разливается по телу, и это не было связано с лихорадкой. — Не будешь слишком навязчивым — обязательно пропустим бокальчик или несколько рюмок, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал легко и непринуждённо, хотя внутри всё сжималось от предчувствия неизбежной лжи. — А ты что предпочитаешь? — Мейсон приободрился, поднимая голову. Его глаза, карие с золотистыми крапинками, смотрели на меня с таким теплом и надеждой, что на мгновение я пожалел о своём обмане. — Красное полусладкое в баре недалеко от штаба, — ответил я, представляя, как мы сидим за столиком в углу, свет приглушён, между нами бутылка вина, и никаких секретов, никакой лжи. — В «Отваге»? — в его голосе звучало удивление, смешанное с радостью, словно он только что обнаружил, что мы разделяем какое-то тайное пристрастие. — Ага, — я сжал его руку и улыбнулся, чувствуя странную смесь радости и горечи. — Никогда бы не подумал, что соглашусь. Нельсон узнает — оторвёт мне голову. — С чего это? — Мейсон слегка нахмурился, морщинка пролегла между его бровями. — В уставе не прописано про отношения между командирами. Тем более, если бета и альфа. — Да-да, — протянул я, не в силах сказать ему правду. Я поджал губы, понимая, что когда прилечу домой, никуда с ним не пойду. Если он узнает о том, кто я на самом деле — конец всему. Не только нашим потенциальным отношениям, но и моей карьере, моему месту в обществе, всему, что я построил с таким трудом. Скажу, что слишком занят, придумаю какое-нибудь срочное задание. А потом Мейсон выбросит меня из головы раз и навсегда. Интрижка закончится, так и не успев начаться. Я слабо рассмеялся, решив насладиться хотя бы этим моментом — здесь и сейчас, когда между нами ещё есть эта хрупкая, основанная на лжи, но всё же настоящая близость. Хрен с ним, с будущим. С Мейсоном мне спокойно, как ни с кем другим. Кажется, я ему доверяю… Это осознание пришло внезапно и ударило с силой товарного поезда. Я, кто не доверял никому, кроме дяди Сэма, вдруг обнаружил, что готов открыться этому человеку. — Ты когда-нибудь любил? — его голос прервал мои размышления. Горячие губы коснулись косточек на моих руках, и от этого прикосновения по коже пробежали мурашки. — Не знаю, может быть, — ответил я уклончиво, не готовый говорить о чувствах, в которых сам не был уверен. — Я любил, наверное, — продолжил Мейсон, его голос стал задумчивым, словно он перебирал воспоминания, как старые фотографии. — Это был неприятный опыт. — Он хмыкнул, а потом его лицо озарилось улыбкой, как будто он вспомнил что-то забавное. — Ха, а знаешь, что ещё я вспомнил? В детстве я был влюблён в альфу. Я резко повернул голову к нему, удивлённый этим признанием. Улыбнулся и хихикнул, наблюдая, как его лицо заливается румянцем — от шеи к щекам, как восходящее солнце окрашивает небо. — Он был милым, на омегу похож, — рассмеялся Мейсон, качая головой, как будто сам не верил в свои слова. — Не умею я считывать людей, не научился. В его словах было столько самоиронии и искренности, что моё сердце сжалось. Вот он, сидит рядом со мной — сильный, уверенный в себе альфа, и признаётся в своих слабостях с такой открытостью, которой я никогда не смог бы себе позволить. — Спасибо, за всё, — произнёс я тихо, чувствуя, как слова застревают в горле. — Ты хороший человек. — Я погладил его руку, наслаждаясь теплом его кожи. — Рад нормальному знакомству. Мне было приятно находиться в одной команде. — А как мне приятно, ты бы знал, — его голос стал ниже, интимнее. — Только ты и снишься теперь. — Эй, не преувеличивай! — я притворно возмутился, но внутри разливалось тепло от его слов. Никто никогда не говорил мне таких вещей, никто не смотрел на меня так, как он — с восхищением, нежностью и чем-то ещё, чему я боялся дать название. В этот момент, лёжа на жёсткой койке в бетонном бункере, с раной в боку и неопределённым будущим, я почувствовал странное умиротворение. Как будто все тревоги прошли. После наших откровений наступила тишина — не тяжёлая или неловкая, а уютная, как тёплое одеяло в холодную ночь. Её нарушало лишь тяжёлое, ритмичное дыхание альфы и мои слабые стоны. Не в том смысле, о котором можно было бы подумать. Пока я мучился от боли, которая наконец-то пришла во всей своей беспощадной красе, Мейсон разминался в углу комнаты. Его мощное тело двигалось с удивительной грацией — он приседал, мышцы ног напрягались под тканью штанов; тренировал удары, рассекая воздух сильными, точными движениями; отжимался, его плечи и спина перекатывались волнами, как у дикого зверя. Я наблюдал за ним из-под полуприкрытых век, испытывая странную смесь восхищения и зависти. Мне тоже хотелось так — чувствовать силу в каждой клетке тела, контролировать каждое движение. Только хрен мне что-то такое светит в ближайшие сутки, пока мазь не затянет раны. На восстановление мышц, наверное, неделя уйдёт, не меньше. Внезапно тишину бункера разорвали звуки, доносящиеся снаружи — глухие взрывы, похожие на далёкие раскаты грома, и стаккато выстрелов, резкое и отрывистое. Ага, коллеги примчались. Я даже заелозил от нетерпения на своей койке, как ребёнок, ожидающий подарка, на что Мейсон отреагировал ворчанием, достойным столетнего деда. «Лежи спокойно, рану разбередишь,» — бурчал он, но в его глазах плясали весёлые искорки. В итоге, я вынудил его помочь мне подняться, используя самое мощное оружие — щенячий взгляд и обещание быть осторожным. Он помог мне одеться — каждое движение было выверенным и осторожным, словно он имел дело с хрупкой фарфоровой статуэткой. Футболка, чистая и свежая, пахнущая стиральным порошком, мягко скользнула по коже. Штаны оказались сложнее — пришлось балансировать на одной ноге, опираясь на его плечо, чувствуя под пальцами твёрдость мышц. Обувь он надел мне сам, опустившись на одно колено, как рыцарь перед принцессой, что вызвало у меня смущённую улыбку. После всех приготовлений он вывел меня из медицинского отсека, поддерживая под локоть. Его прикосновение было лёгким, но уверенным, как якорь, удерживающий корабль в бушующем море. Парни и элита уже стояли наготове в главном зале бункера — Тони нервно переминался с ноги на ногу, Уилл сидел на краю стола, его рыжие волосы казались особенно яркими в тусклом свете, дядя Сэм проверял оружие с методичностью человека, для которого это стало второй натурой. Минут через десять раздался стук в дверь бункера — три коротких удара, затем два длинных, условный сигнал. Сэм бросил взгляд на маленький монитор камеры наблюдения, установленной над дверью, удовлетворённо кивнул и повернул массивный вентиль, открывая нашу стальную крепость внешнему миру. Я вышел первым, всё ещё опираясь на Мейсона, чувствуя, как его рука крепко обхватывает мою талию, поддерживая. Меня тут же с другой стороны подхватил какой-то наёмник — молодой парень с квадратной челюстью и глазами цвета грозового неба. Так и пошли мы к вертолёту — я, зажатый между двумя альфами, как начинка в сэндвиче, чувствуя себя одновременно защищённым и немного нелепым. Выйдя из библиотеки, я увидел на улице десяток мёртвых Тварей — их хитиновые панцири, пробитые пулями, тускло блестели в лучах утреннего солнца. Чёрная жидкость, заменяющая им кровь, растекалась по асфальту причудливыми узорами, похожими на карту неизвестного континента. Я даже обрадовался, что зачистили всё — никаких сюрпризов на обратном пути. Моя команда летела в отдельном вертолёте, а элита в другом — массивной машине с дополнительным вооружением и специальной маркировкой на борту. Видать, они сразу на доклад к высшему руководству. Летели мы почти полтора часа. Из иллюминатора я наблюдал, как меняется пейзаж под нами — разрушенные пригороды сменялись лесами, затем появились первые признаки цивилизации: возделанные поля, дороги, а затем и сам город — Сектор-3, наш дом, наша крепость. Солнце отражалось от стеклянных фасадов высоток в центре, создавая иллюзию, что город сделан из хрусталя и света. Приземлились мы около госпиталя — современного здания из стекла и бетона, с красным крестом на фасаде, символом надежды и исцеления. Меня и Фреда сразу же направили внутрь. Мейсон ушёл на доклад, его фигура, прямая и подтянутая, быстро растворилась в толпе военных, сновавших туда-сюда. Тони, едва коснувшись земли, сорвался с места и побежал куда-то, бросив через плечо: «К Салли!» Эх, любовь… Она заставляет даже самых циничных из нас терять голову. Врач, принявший меня, был типичным представителем своей профессии — высокий, широкоплечий альфа с внимательными глазами и уверенными движениями. Он тщательно осмотрел меня, его пальцы, прохладные и сухие, осторожно прощупывали область вокруг раны. Затем он взял всевозможные жидкости на анализ — кровь, мочу, даже образец ткани из раны, что было особенно неприятно. Результатов я ждал ещё около часа, сидя в стерильно-белой палате, где единственным цветным пятном был букет жёлтых цветов на подоконнике. Наконец, врач вернулся, его лицо было спокойным, что уже было хорошим знаком. Он сказал мне, что благодаря мази удалось предотвратить огромные проблемы со здоровьем — яд Твари был нейтрализован на ранней стадии, не успев распространиться по кровотоку. А так теперь нужно было лишь наблюдаться у него и исключить физические нагрузки на месяц, чтобы дать организму полностью восстановиться. Что ж, раз так, то те последние два пункта моего плана вступят в силу, как только я вылечусь. Жди меня, Харрис, с новыми силами и сюрпризами. Посмотрим, кто из нас крепче. Эта мысль принесла странное удовлетворение — не месть, а справедливость, восстановление баланса в мире, где его так не хватает. Фреда оставили в госпитале на длительное лечение и реабилитацию. Этого следовало ожидать — его травмы были серьёзнее, требовали специального ухода и, возможно, дополнительных операций. Я пообещал навещать его каждый день, и в его глазах мелькнула благодарность, смешанная с чем-то похожим на смирение. Выйдя из здания госпиталя, я глубже вдохнул свежий воздух, наполненный запахами города — выхлопными газами, ароматом цветущих деревьев, запахом еды из ближайшего кафе. Расправив плечи, насколько позволяла рана, я пошёл к штабу, чувствуя странную лёгкость, несмотря на физическую боль. Мне на пути попадались парни других групп, которые приветственно отдавали честь и желали скорейшего выздоровления. Их искренняя забота была приятна — напоминание о том, что мы все часть чего-то большего, чем мы сами. Путь от госпиталя до штаба был недолгим, всего несколько минут по вымощенной брусчаткой дорожке, обсаженной молодыми деревьями. Не напрягаясь с чисткой обуви — к чёрту формальности, я только что вернулся с задания на грани жизни и смерти — я медленно поднялся на второй этаж прямиком к кабинету Нельсона. Постучал в массивную дубовую дверь, ожидая разрешения войти. Внутри был главный — Нельсон, седовласый мужчина. — Спасибо. У меня просьба. Обналичь счета моей группы и отдай мне деньги. Я им раздам. Пора бы уже им заняться своими делами, — произнес я, стараясь звучать непринужденно, хотя внутри нарастало странное напряжение. — Без проблем, заходи завтра утром за деньгами, — Нельсон поднялся с кресла, кожа которого тихо скрипнула под его весом. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь жалюзи, очертили его массивную фигуру золотистым контуром. — Кстати, познакомься, — он широким жестом указал на незнакомца, сидевшего в тени кабинета, — это мой сын, Джим, он новый командир группы по контрактам от правителя. Я кивнул и, привстав, протянул парню руку. Наши ладони встретились в крепком рукопожатии. Кожа его рук была удивительно мягкой, словно шелк, контрастируя с моими огрубевшими от тренировок пальцами. Странное ощущение — я не мог уловить его запах, не мог определить, альфа он или бета. Воздух вокруг него казался стерильным, лишенным тех феромонных маркеров, которые обычно выдают статус человека с первого вдоха. Я медленно перевел взгляд с его изящных рук на лицо и замер, пораженный внезапным узнаванием. Сердце пропустило удар. Он был мне смутно знаком, словно призрак из полузабытого сна, фигура, мелькавшая на периферии сознания. В груди разлилось тепло, неожиданное и всеобъемлющее, будто я нашел что-то давно потерянное. Его глаза — невероятно глубокие, цвета летнего неба после грозы — смотрели прямо в мои, и в них читалось понимание, которое невозможно объяснить при первой встрече. — Слушайте внимательно, — голос Нельсона вернул меня в реальность. Он оперся массивными руками о полированную поверхность стола, и его перстень с гербом Сектора тускло блеснул. — За последний год вы показали невероятные результаты. Если продолжите в том же духе, то вас могут сделать командирами батальонов. — Его лицо приобрело жесткое, почти хищное выражение, морщины вокруг глаз углубились. — Тогда вы сможете ездить со мной на совещания в Сектор 4. Этот процесс можно ускорить, но для каждого будут отдельные задания. — И что требуется? — спросил я, ощущая, как вдоль позвоночника пробежал холодок предвкушения. — Поменять специфику, — Нельсон выпрямился, его тень на стене казалась огромной. — Джим — ищешь бумажки и защищаешь население. Мейсон — работае на правителя. — Он повернулся ко мне, и его взгляд стал острым, как лезвие. — Итан — убиваешь бандитов. Иначе говоря, вы должны уметь выполнять любую работу. — Мы согласны, — произнесли мы хором, и я почувствовал, как наши голоса сплелись в единый звук, отразившийся от стен кабинета. Нельсон довольно оскалился, обнажив ряд идеально ровных зубов. — У каждого отпуск на две недели. Заслужили, — он откинулся в кресле, которое протестующе скрипнуло. Нельсон продолжал говорить, его низкий голос заполнял пространство, подробно описывая наши возможности, если мы станем командирами целых батальонов. Я делал вид, что внимательно слушаю, изредка кивая в нужных местах, но мой взгляд то и дело возвращался к Мейсону, сидевшему в половину оборота ко мне. Его профиль, четко очерченный против светлого окна, казался высеченным из камня. Мне даже не нужно было пытаться принюхиваться — его запах, терпкий и глубокий, как выдержанное вино, перебивал даже тяжелый аромат альфа-феромонов Нельсона. Я поймал себя на странном желании протянуть руку и разгладить складочку кожи между его нахмуренными бровями. Карие глаза Мейсона, цвета темного янтаря, казались неподвижными, но я чувствовал, что он видит меня рассеянным взглядом, словно сквозь дымку собственных мыслей. — Все всё поняли? Отлично, можете быть свободны, — резкий голос Нельсона вырвал меня из задумчивости, словно ведро ледяной воды. Я кивнул и, не дожидаясь реакции остальных, направился к выходу. Что-то подсказывало мне, что ждать Мейсона сейчас было бы неправильно, хотя каждая клетка тела протестовала против этого решения. На улице полуденное солнце обрушилось на меня волной жара. Воздух дрожал над раскаленным асфальтом, создавая миражи. Мимо штаба, поднимая клубы пыли, носились новобранцы в серой форме, их командиры выкрикивали приказы хриплыми от жары голосами. Где-то вдалеке голосили старожилы, их смех разносился по территории базы, отражаясь от металлических стен казарм. Я спустился с крыльца, чувствуя, как подошвы ботинок прилипают к размягченному асфальту, свернул направо и пошел по дороге, обрамленной чахлыми деревьями. В голове крутились обрывки разговора, лицо Джима и пронзительный взгляд Мейсона. Я решил по пути зайти в аптеку — мне нужно было что-то, что поможет упорядочить мысли и успокоить внезапно разбушевавшиеся чувства. Резкий рывок за запястье выдернул меня с дороги, словно порыв урагана срывает лист с дерева. Мир вокруг закружился, и я оказался среди густых кустов, чьи ветви царапали кожу сквозь ткань одежды. От неожиданности я потерял равновесие, готовясь шлепнуться на землю, но чужие руки, сильные и уверенные, обвили меня и крепко прижали к горячему телу. Сердце бешено заколотилось, адреналин хлынул в кровь, но в следующий миг я уловил знакомый запах — свежая мята с нотками хвои и чего-то терпкого, неуловимого. Мейсон. Его аромат был настолько узнаваем, что я мог бы найти его с закрытыми глазами среди тысячи других. Он отстранился, не убирая рук с моих плеч, и я почувствовал, как его пальцы слегка впиваются в мышцы — не до боли, но достаточно, чтобы ощутить напряжение, исходящее от него волнами. Его лицо, обычно спокойное и собранное, сейчас было искажено тревогой. Брови сошлись на переносице, образуя глубокую складку, а в карих глазах плескалось что-то, похожее на страх. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь листву, создавали на его коже причудливый узор из света и тени. — Никому не доверяй. Что-то не так, — его голос, обычно глубокий и размеренный, сейчас звучал приглушенно, словно он боялся, что даже ветер может подслушать наш разговор. — О чём ты? — мой собственный голос прозвучал слишком высоко, выдавая внезапное беспокойство, которое начало разрастаться внутри, как ядовитый плющ. — Итан, — Мейсон наклонился ближе, его дыхание, пахнущее кофе и мятной жвачкой, коснулось моего лица, — пока тебя не было, Нельсон говорил, что тебя в чём-то подозревают. Но как только ты оказался в кабинете, он перевёл тему. — Его зрачки расширились, почти поглотив радужку. — Мне всё это не нравится. Я хочу помочь тебе. Эти слова ударили меня, словно ледяная волна. Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица, а колени предательски задрожали. Медленно, будто во сне, я опустился на землю, ощущая, как сухие листья и мелкие веточки впиваются в ладони. Мир вокруг словно отдалился — звуки базы, еще минуту назад такие отчетливые, теперь доносились как сквозь толщу воды. Гул голосов, шум машин, даже пение птиц — все слилось в неразборчивый шум на периферии сознания. Меня бросило в жар, словно я оказался в эпицентре пожара, а затем накрыло волной холода, от которой по спине побежали мурашки. Я чувствовал, как капли пота выступают на висках и медленно стекают по шее, впитываясь в воротник рубашки. — Что ты скрываешь? — голос Мейсона пробился сквозь пелену паники, его лицо оказалось совсем близко, обеспокоенные глаза изучали меня с тревогой. — И почему ты так побледнел? — Хочешь помочь? — мой голос звучал чужим, безжизненным, словно принадлежал кому-то другому. Каждое слово давалось с трудом, будто я говорил на незнакомом языке. Альфа часто закивал, его волосы, обычно аккуратно уложенные, растрепались, и несколько прядей упали на лоб. В этот момент он выглядел моложе, уязвимее, чем обычно. — Тогда, чтобы ты не узнал, не бери на меня контракт, — я сглотнул ком в горле, ощущая горечь собственных слов. — И держись подальше, так будет лучше. Собрав остатки сил, я медленно поднялся, чувствуя, как земля словно уходит из-под ног. Каждый шаг требовал концентрации, словно я заново учился ходить. Выбравшись из кустов, я направился к дороге, постепенно ускоряя шаг, будто мог убежать от правды, которая преследовала меня, как тень. — Итан! Да постой же ты! — голос Мейсона прорезал воздух, и через мгновение он оказался передо мной, преграждая путь. Его грудь вздымалась от быстрого бега, а в глазах читалась решимость, смешанная с отчаянием. — А если среди твоих ребят есть предатель? Салли? Салли, с его вечной улыбкой и готовностью помочь. Салли, который знал меня лучше, чем кто-либо другой в отряде. — Нет, он никогда, — я покачал головой, и мир на мгновение поплыл перед глазами. — То, что он остался здесь, ещё не значит, что он предатель. Им может оказаться любой, — я поднял взгляд, встречаясь глазами с Мейсоном, — даже я или ты. Ветер усилился, принося с собой запах пыли и отдаленный гул тренировочного полигона. Где-то вдалеке прозвучал сигнал тревоги — наверное, очередные учения. — Твоя тайна настолько серьёзна? — в голосе Мейсона звучало недоверие, смешанное с искренним беспокойством. — Вполне, — я выдохнул, чувствуя, как каждое слово царапает горло. — Если узнается, меня в лучшем случае ждёт изгнание и безработная жизнь, без права исправления. — Я сделал паузу, собираясь с силами. — В худшем — расстрел. Лицо Мейсона изменилось, словно маска треснула, обнажая настоящие эмоции. Его губы сжались в тонкую линию, а глаза потемнели, как грозовое небо. — Я хочу знать одно: ты с нами или против нас? — его голос стал жестче, в нем звучала сталь. — Остальное неважно. Солнце на мгновение скрылось за облаком, и тень пробежала по земле, словно предзнаменование. — Я всегда был с вами, — ответил я, и в этих словах была вся правда, которую я мог себе позволить. — Пока, Мейсон, было приятно поработать вместе. Я обошел его, чувствуя, как каждый сантиметр между нами растягивается в километры. Засунув руки в карманы, я направился к дому, ощущая на спине его взгляд — тяжелый, как свинец. Больше альфа меня догонять не стал, и в этом была своя горькая справедливость. Если бы он продолжил настаивать, то мог бы тоже попасть под подозрение. А этого я допустить не мог. Если Нельсон действительно узнал правду, я приму наказание как положено. В конце концов, я годами выдавал себя не за того, кем являюсь на самом деле. Даже продавец в аптеке, с его понимающей улыбкой и тихим голосом, был соучастником моего обмана. Надо отмести подозрения, пока не стало слишком поздно. Мысли лихорадочно метались в голове, как испуганные птицы. Может, заказать более мощные подавители? Те, что используют в военных госпиталях? Или увеличить дозу в несколько раз, рискуя здоровьем ради сохранения тайны? Солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в оттенки оранжевого и розового. Я шел по улице, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть на сердце становится все ощутимее. Впереди ждала неизвестность, и единственное, в чем я был уверен — дороги назад больше нет.