Туман. 2509

Отчего-то, оказавшись сейчас под неизвестным мне подозрением Нельсона, я меньше всего волновался о своей принадлежности к омегам. Странное спокойствие, похожее на оцепенение перед бурей, охватило меня. Я чётко осознавал все возможные последствия и перебирал в голове каждый свой шаг за последние месяцы, каждое слово, каждый жест. Нет, я не мог где-либо проколоться. Мои подавители работали безупречно, маскируя истинную природу, а годы тренировок научили меня двигаться и говорить как бета. Либо это простая проверка, очередная игра Нельсона с его подчиненными, либо же… аптекарь выдал меня. Эта мысль кольнула острой иглой, но тут же принесла облегчение — я сейчас смогу проверить причастность продавца. Если он действительно предал меня, я увижу это в его глазах. Аптека находилась в конце улицы — небольшое здание из серого камня с потрескавшейся вывеской, на которой выцветшими буквами было написано «Лекарства Алана». Солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены в теплые оранжевые тона, создавая иллюзию уюта, которого на самом деле здесь никогда не было. Я толкнул тяжелую дверь — над головой мелодично зазвенел старинный колокольчик, оповещая о новом посетителе — и пошёл напрямую к кассе, минуя ряды стеклянных витрин с разноцветными флаконами и коробками. Воздух внутри был пропитан характерным аптечным запахом — смесью антисептиков, трав и чего-то химического, от которого слегка щипало в носу. Передо мной из-под прилавка, словно призрак из тумана, возник средних лет бета. Его левый глаз скрывала черная повязка, а правый — ярко-голубой, почти прозрачный — смотрел с неизменным любопытством. Седые волосы, когда-то, должно быть, темно-русые, были аккуратно зачесаны назад, открывая высокий лоб с сеткой морщин. При виде меня он широко улыбнулся, обнажая удивительно белые зубы, подмигнул единственным глазом и взмахнул руками в приветственном жесте. — Надо же! Мой дорогой Итан, я уже успел соскучиться по тебе! — его голос, хриплый от возраста и, возможно, от привычки к крепким сигаретам, разнесся по пустому помещению. Я смерил его скептическим взглядом, пытаясь уловить малейшие признаки фальши или нервозности. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Я состроил кислую мину, тяжело вздыхая, словно нес на плечах весь груз мира. — Возможно, это наша последняя встреча, Алан, — начал я трагичным голосом, наблюдая за каждым микродвижением его лица, — так что, дай-ка мне последние таблетки, что у тебя остались. Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Лицо беты, обычно оживленное и подвижное, застыло, как восковая маска. Затем оно стало растерянным, даже каким-то встревоженным — кожа побледнела, а единственный глаз забегал, словно ища выход из невидимой ловушки. Его рот начал открываться и закрываться, как у выброшенной на берег рыбы, будто он хотел что-то спросить, но не мог выдавить и слова. Странно, его реакция была похожа на настоящую, неподдельную тревогу. Если он и предал меня, то либо не осознавал последствий, либо был невероятно хорошим актером. — Н-но как? Почему последняя? — его голос дрогнул, став на октаву выше. — Ты уходишь в отставку? — он принялся сыпать вопросами, нервно перебирая пальцами край своего белого халата, на котором виднелись желтоватые пятна от йода. — Нет, меня расстреляют, — я произнес это спокойно, почти буднично, наблюдая, как расширяется его зрачок. — Главный знает обо мне всё, Алан, хотя он не мог догадаться. Понимаешь, к чему я клоню? Тишина, повисшая между нами, казалась осязаемой. Где-то в глубине аптеки тикали старые часы, отсчитывая секунды, которые, возможно, остались до моего разоблачения. — Итан, — наконец произнес он, и его голос звучал надломленно, — я восемь лет помогал тебе. — Он наклонился ближе, и я уловил запах мятных леденцов, которые он всегда сосал. — Разве я бы стал портить отношения с командиром группы, уж тем более наëмником? Ты же мне друг! В его словах звучала искренность, которую трудно подделать. Я почувствовал, как напряжение, сковывавшее мои плечи, немного ослабло, но не позволил себе расслабиться полностью. — Это ничего не меняет, — я покачал головой, и несколько прядей волос упали мне на лоб. — В наше время предателей больше, чем когда-либо. — Я оперся о прилавок, чувствуя прохладу стекла под ладонями. — Таблетки дай мне, и я пошёл, — припечатал недовольно, а потом, вспомнив о приближающемся цикле, решил добавить, — и обезболивающее, самое мощное. Алан смотрел на меня долгим, изучающим взглядом, словно видел насквозь. Затем его плечи поникли, и он словно стал меньше ростом. — Мой старший брат был омегой, который не следил за собой, — произнес он тихо, почти шепотом, прячась за витрину. Послышался металлический щелчок сейфа, спрятанного где-то в недрах аптеки. — Его вычислили почти сразу — расстреляли, — голос Алана звучал глухо, как будто доносился из-под земли. — Мне жаль, — я произнес это искренне, чувствуя, как сжимается сердце. Судьба его брата могла в любой момент стать и моей судьбой. — Я это к тому, — продолжил он, возвращаясь с небольшим металлическим контейнером, — что достаточно терял. И я осторожен. — Он открыл контейнер, демонстрируя ряды блистеров с таблетками. — Ну, и ещё потому, что покупая эти таблетки, ты приносишь хорошую прибыль, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и неестественной. Он вылез из-под прилавка, протягивая большой чёрный пакет, запечатанный так, чтобы никто не мог увидеть содержимое. Наши пальцы соприкоснулись при передаче, и я почувствовал, какими холодными были его руки, несмотря на теплый вечер. — Спасибо, — я улыбнулся, чувствуя, как напряжение последних часов немного отпускает, — не только за таблетки. Запиши на мой счёт, я завтра всё отдам. Я уже собирался уходить, когда его слова остановили меня, словно выстрел в спину. — Итан, это последняя партия. Даже если всё образуется, то следующих таблеток ждать ещё несколько месяцев. Я замер, чувствуя, как кровь отливает от лица. Пакет в моих руках внезапно стал тяжелым, как свинец. — В смысле? Почему? — теперь я опешил, не в силах скрыть тревогу. В груди зародился ком, тяжелый и холодный, как камень. Алан нервно облизнул губы, оглянулся по сторонам, хотя в аптеке никого, кроме нас, не было, и понизил голос до шепота: — Бандиты обнаглели. Устроили засаду на ранее безопасной дороге и перехватили поставку. — Его глаз блеснул в полумраке аптеки. — Теперь придётся искать новый путь. — Вот блять, — зашипел я, чувствуя, как внутри поднимается волна паники. Я крепче стиснул пакет, так что костяшки пальцев побелели, и быстрым шагом направился к выходу. Колокольчик над дверью снова зазвенел, но теперь его звук показался мне зловещим, как погребальный звон. Я засунул пакет под боевую рубаху, ощущая его прохладу сквозь тонкую ткань футболки, и огляделся по сторонам. Улица была пуста, лишь вдалеке маячила фигура патрульного, да пара детей играла у фонтана. Я потопал домой, чувствуя, как с каждым шагом тяжелеют ноги.

***

Переступив порог дома, а после квартиры, я почувствовал, как что-то неуловимо изменилось. Воздух казался тяжелее, тени — глубже, а тишина — настороженной, словно затаившийся хищник. Впервые за много лет это место не казалось мне родным убежищем. Холодные стены, покрытые выцветшими обоями, смотрели на меня с немым укором. Кровать с измятыми простынями стояла одиноко у дальней стены, а пустая кухня встретила меня гулким эхом моих собственных шагов. В ванной вещи так и валялись в беспорядке — полотенце, брошенное на край раковины, зубная щетка, лежащая в луже воды, тюбик с гелем для душа с открытой крышкой. Всё осталось нетронутым, как я и оставил перед отъездом, но теперь этот беспорядок казался чужим, будто принадлежал другому человеку. Забив на уборку — какой в ней смысл, если завтра меня могут расстрелять? — я вернулся к кровати. Матрас тихо скрипнул под моим весом, когда я сел на край и вытащил из-за пазухи пакет. Пальцы слегка дрожали, когда я высыпал содержимое на покрывало. Блистеры рассыпались по кровати, поблескивая в тусклом свете настольной лампы, как странные футуристические драгоценности. Я пересчитал их — одиннадцать блистеров по десять таблеток. Каждая таблетка — маленький щит между мной и правдой, между жизнью и смертью. Я провел пальцем по гладкой поверхности упаковки, чувствуя под подушечками выпуклости капсул. «Так, если выпивать по две штуки три раза в день, то их хватит меньше, чем на три недели,» — мысленно подсчитал я, ощущая, как холодок пробегает по позвоночнику. — «А если увеличу дозу, как я и хотел, то долго не протяну.» Вот чëрт. Я схватился за голову, зарываясь пальцами в волосы, пытаясь придумать, что делать. Комната вокруг меня словно сжималась, стены приближались, а потолок опускался. В моих запасах осталось всего ничего: два блистера, и то один почти кончился — последние три таблетки смотрели на меня из прозрачного пластика, как последние солдаты обреченного гарнизона. От досады я застонал, падая лицом в подушку. Она пахла домом — смесью моего собственного запаха, стирального порошка и чего-то неуловимого, что делало это место моим. Я натянул на себя плед, чувствуя, как его мягкая ткань обволакивает тело, даря иллюзию защиты. Только собрался предаться горькому бичеванию о том, что я омега, родившийся в мире, где моему виду нет места, как вдруг раздался звонок в дверь — резкий, требовательный, разрезающий тишину квартиры. Я недовольно прорычал и отбросил подушку на пол. Она глухо ударилась о деревянные доски, подняв облачко пыли. Резко подскакивая, я почувствовал, как бок прострелило острой болью — напоминание о недавней ране от Твари. Рана, которая, казалось, начала заживать, снова дала о себе знать. Меня скрючило, и я схватился за бок, чувствуя под пальцами грубую ткань повязки. — Открыто, — сипло проговорил я, пытаясь выпрямиться и сохранить хотя бы видимость достоинства. У меня возникло ощущение, будто Салли стоял, прижавшись к двери ухом, потому что он практически сразу влетел в квартиру. Его светлые волосы были взъерошены, словно он бежал всю дорогу, а глаза лихорадочно блестели. А за ним следом, словно тень, зашёл Тони — высокий, темноволосый, с вечной ухмылкой на губах. Сейчас он выглядел довольным донельзя, и я заметил, как его рука на мгновение коснулась поясницы Салли. Так-так, видимо, кое-что они да успели за время моего отсутствия. Я хмыкнул и выпрямился, морщась от боли, но позволяя Салли себя обнять. Его руки обвились вокруг моих плеч, крепко, но осторожно, словно он боялся сломать меня. От него пахло свежестью, мылом и едва уловимым ароматом Тони — смесь кожи, металла и чего-то пряного. Я похлопал его по спине, искренне радуясь встрече, несмотря на обстоятельства. — Так я и знал, что вас нельзя было отпускать одних! — проворчал недовольно бета, отстраняясь и окидывая меня критическим взглядом. Но в его голосе, несмотря на суровость слов, слышались тёплые и ласковые нотки, которые он не мог скрыть. — Да ладно тебе, живые же, — я отошёл на шаг и наткнулся на его осуждающий взгляд — карие глаза смотрели на меня с такой смесью заботы и упрека, что я почувствовал себя нашкодившим ребенком. Капитулируя, я поднял руки, сдаваясь. — Хорошо-хорошо, я понял. — Ты был дважды ранен, Итан! — в его голосе звучало неподдельное беспокойство, а руки сжались в кулаки. — Какого хрена ты бросаешься на амбразуры?! Свет из окна падал на его лицо, подчеркивая морщинки в уголках глаз — следы не только улыбок, но и тревог, многие из которых я причинил ему своей безрассудностью. — Это моя работа, Сал, — ответил я тихо, чувствуя, как слова звучат пусто и неубедительно даже для меня самого. — Чаем хоть угости, — вмешался Тони, разряжая напряжение. Его глубокий голос, с легким акцентом, который он так и не смог полностью искоренить, заполнил комнату. Неловко почесав шею, я направился на кухню. Линолеум холодил босые ноги, а старый чайник, покрытый известковым налетом, встретил меня своим потускневшим боком. Я включил его, слушая, как вода начинает бурлить внутри, и заглянул в холодильник. А в нём, как говорится, мышь повесилась — пара яиц, да кусочек хлеба, покрывшийся по краям зеленоватой плесенью. Не густо. Я сел за стол, чувствуя, как старый деревянный стул скрипит под моим весом, и отвернулся к окну. За стеклом виднелся кусочек серого неба и верхушки деревьев, качающихся на ветру. Я не находил в себе сил смотреть на ребят в таком неловком молчании. Чëрт, а ведь Салли — стратег, лучший из тех, кого я знал. Он мог выдать нам такой план действий, что мы бы никогда в жизни не попались бандитам. Его аналитический ум всегда видел на три шага вперед, предугадывал опасности, которые для остальных оставались невидимыми. Развивать мысль дальше не стал, так как от этого не было толку — прошлое не изменить, а сожаления лишь отнимают силы, которых и так осталось немного. Краем глаза я заметил, как заелозил Салли на своем стуле — нервная привычка, которая появлялась у него, когда он хотел что-то сказать, но не решался. Тони, сидевший рядом с ним, ехидно улыбался, наклонившись к уху беты и что-то шепча. Щеки Салли слегка порозовели, а глаза блеснули. Голубки, ни капли стыда. Но где-то в глубине души я был рад за них — в этом жестоком мире найти кого-то, кто принимает тебя целиком, большая редкость. Чайник громко щëлкнул, оповещая о готовности, и облачко пара поднялось к потолку, рассеиваясь в прохладном воздухе кухни. Я встал, чувствуя, как ноют мышцы от усталости, подошёл к гарнитуру и достал кружки — три разномастные чашки, каждая со своей историей. Одна — подарок от Салли на день рождения, с трещиной по ободку, другая — трофей из какого-то рейда, третья — просто старая кружка, которая была со мной, кажется, всегда. Я налил кипяток, наблюдая, как прозрачная жидкость темнеет от чайных пакетиков. Добавил сахар — по две ложки каждому, я помнил, как любят мои друзья. Пока я занимался чаем, Салли рыскал по шкафчикам в поисках чего-нибудь сдобного и сладкого. Потом он с расстроенным лицом сел обратно, так ничего не найдя. Я усмехнулся, покачал головой и полез в нижний ящик, доставая из старой кастрюли пакет с печеньем. Всё поставил на стол и принялся маленькими глотками отхлёбывать чай. Салли молчал недолго, его лицо всё также было недовольным. — Теперь ты не уйдёшь от разговора. Что произошло между тобой и Фредом? От такого вопроса я аж поперхнулся. Закашлялся, а когда всё прошло, то растерянно уставился на парней. Тони кивал мне, мол, рассказывай, мы слушаем. Надо же. — Это только наше дело, сейчас уже всё нормально, — я попытался улизнуть. — Я в этом не уверен. Ваши настроения влияют и на нас. Думаешь, это легко, когда в команде нелады? — Всё нормально, говорю же, — произнес я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжималось от напряжения. — Ладно, — Салли просто кивнул и откинулся на спинку стула, которая протестующе скрипнула под его весом. Вечерний свет из окна очерчивал его профиль мягким золотистым контуром. — Как от бандитов откупился? Мне Тони уже всё рассказал. Альфа, сидевший рядом, пожал широкими плечами с таким видом, будто не видел в этом ничего предосудительного, и приобнял бету за плечи. Его смуглые пальцы нежно поглаживали ткань рубашки Салли. Я же вперился в Тони взглядом, в котором читалось недвусмысленное обещание когда-нибудь прикончить его за трёп. Я, конечно, многое мог понять, но некоторые вещи даже самым близким нельзя было рассказывать! — Никак, — процедил я сквозь стиснутые зубы. — Они просто отпустили нас. — Чашка в моих руках слегка задрожала, и я поставил её на стол, чтобы не выдать своего волнения. — И вообще, что это за допрос ты устроил? — возмутился я, хмурясь так, что брови почти сошлись на переносице. Пропало всякое желание пить чай. Захотелось спрятаться, забиться в угол, как раненое животное. — Мне интересно! — в голосе Салли звучала искренняя обида. — Вы же без меня ушли. — Он поджал губы, но тут же оживился, словно вспомнив что-то важное. — Хорошо, про элиту спрашивать не буду… — его глаза хитро блеснули. — О! Мейсон. Расскажи о своём впечатлении, — он широко улыбнулся, обнажая ровные зубы, упёрся локтями в стол, а подбородок уронил в ладони, всем своим видом выражая крайнюю заинтересованность. Ну, началось. Я закатил глаза к потолку, где медленно вращались лопасти старого вентилятора, скрестил руки на груди и демонстративно замолк, игнорируя бету. Начнётся сейчас процесс сводничества, ничего нового. Сказать ему о том, что Мейсон мне понравился — то же самое, что прыгнуть головой в бездну. Сказать, что он мерзкий — ещё хуже, а соврать Салли я не смогу. Его проницательные глаза всегда видели меня насквозь, словно я был сделан из стекла. Вот и как быть? — Ну, хороший парень, — наконец неохотно произнес я, разглядывая узор на скатерти. — Ответственный, честный. — Я сделал паузу, вспоминая его сильные руки и пронзительный взгляд. — Шутки у него правда не очень и закидоны есть. — Какие? — Салли подался вперед, и его глаза загорелись любопытством. — Мой брат часто всё портит. — Да по тёмным углам таскать Итана и целовать, чтобы тот всегда в осадке был! — вмешался Тони и рассмеялся, запрокинув голову. Его смех, глубокий и раскатистый, заполнил маленькую кухню. — Я всё знаю, — он подмигнул мне, и в его темных глазах плясали озорные искры. — О, Святые, — я провёл рукой по лицу, которое, казалось, пылало, как раскаленный металл. Кожа горела под пальцами, и я был уверен, что мое лицо сейчас цветом напоминает спелый помидор. Откуда он всё знает? Ладно, на лестнице мог и увидеть, когда Мейсон прижал меня к стене, и его губы были так близко, что я чувствовал его дыхание на своей коже. Но в тёмной комнате как? Кто рассказал? Неужели сам Мейсон? В памяти отчётливо вспыхнули воспоминания о его сильных тёплых руках, обвивающих мою талию, о губах, мягких и требовательных одновременно, и о манящем запахе — смесь мяты, леса после дождя и чего-то неуловимо мужского, от которого кружилась голова. Мне казалось, что я покраснел сильнее, хотя дальше уже некуда. Я взял кружку с чаем, чтобы промочить внезапно пересохшее горло. — Эм, Итан, — голос Салли вдруг стал странно осторожным, словно он ступал по тонкому льду, — ты пахнешь, очень ярко. Мне показалось, что сердце настолько громко стукнуло о ребра, что его услышали все присутствующие. По спине пробежали мурашки, а в животе образовался ледяной ком. Время словно замедлилось, и каждая секунда растянулась в вечность. — Что? — я остановил руку в паре сантиметров от губ, так и не сделав глоток. Чай в кружке слегка колыхнулся, отражая мою дрожь. — Я не понимаю, о чём ты. — Ты пахнешь приближающейся течкой, омега. Так понятнее? — Салли изогнул брови и улыбнулся, но в его улыбке не было злорадства или презрения — только понимание и что-то похожее на облегчение. Эти слова ударили меня, словно физический удар. Воздух застрял в легких, а мир вокруг на мгновение потерял четкость. Я подскочил с места так резко, что стул опрокинулся назад, с грохотом ударившись о пол. Не обращая на это внимания, я рванул в спальню, чувствуя, как паника поднимается внутри меня волной, грозя захлестнуть с головой. Дрожащими руками я схватил блистер с таблетками, выдавил четыре штуки — вдвое больше обычной дозы — и закинул их в рот, глотая на сухую. Горькие капсулы царапнули горло, но я едва заметил это, лихорадочно пытаясь придумать отмазку. Да какая к чёрту отмазка?! Он назвал меня омегой! Тут и так всё нахрен понятно! Годы маскировки, тщательного сокрытия своей природы — всё рушится! Плюнув на всё, я побежал в ванную и заперся изнутри, поворачивая защелку с такой силой, что чуть не сломал её. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах шумела кровь. Стоя у раковины, я плескал на лицо ледяную воду, наблюдая, как капли стекают по моему искаженному страхом лицу. Мои зрачки были расширены, а кожа приобрела болезненную бледность, контрастирующую с лихорадочным румянцем на щеках. Я никак не мог успокоиться. Все начинают узнавать. Мой страшный сон, личный кошмар сбывается. Надо бежать куда-нибудь подальше! Может, в Сектор 1, где законы не так строги к омегам? Побрызгав на себя нейтрализатором запаха — резкий химический аромат защипал в носу — я причесался трясущимися руками, пытаясь придать себе хоть какое-то подобие нормального вида. Затем схватил первую попавшуюся куртку, висевшую на крючке, и резко открыл дверь, готовый бежать куда глаза глядят. Но напротив стоял Тони, скрестив руки на груди, явно не собирающийся меня выпускать. Его массивная фигура полностью перекрывала проход, а в глазах читалась решимость. За его спиной маячила более хрупкая фигура беты. — Успокойся, Итан, — голос Тони был низким и спокойным, как у человека, привыкшего усмирять панику. — Мы ничего не сделаем и никому не скажем. — Я уже повёлся раз на такое! — выкрикнул я, чувствуя, как горло сжимается от подступающих слез. — В задницу! Отойди, Тони, пока я не ударил тебя, — я посмотрел на него исподлобья, придавая голосу рычащие ноты, пытаясь звучать как альфа, которым я никогда не был. — А сможешь, командир? — его голос был мягким, но в нем слышался вызов. — Ранения о себе не напомнят? — Итан, я понимаю тебя… — начал Салли, осторожно отодвигая массивную фигуру альфы. Его голос звучал мягко, почти умоляюще, а в глазах читалась искренняя тревога. — Не понимаешь! — выкрикнул я, чувствуя, как слова царапают горло. Мои руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до боли. — Уйдите, оба! Коридор вдруг показался слишком тесным, стены словно сжимались вокруг меня. Воздух стал густым и тяжелым, его не хватало, чтобы наполнить легкие. Паника, холодная и острая, как лезвие ножа, пронзила меня насквозь. — Понимаю как никто другой! — голос Салли вдруг стал громче, в нем зазвучала сталь, которую я раньше слышал только в моменты крайней опасности. — Я тоже омега! Эти три слова ударили меня, словно физический удар в солнечное сплетение. Я охренел ещё больше, чувствуя, как реальность вокруг меня трескается и рассыпается, как разбитое зеркало. Кажется, даже давление упало — перед глазами всё поплыло, превращаясь в размытые пятна цветов и форм. Комната начала вращаться, словно я оказался на карусели, которую раскрутили до предела. Я зацепился за дверной косяк, чувствуя под пальцами шероховатость дерева — единственную реальную вещь в мире, который внезапно перестал иметь смысл. Тряхнул головой, пытаясь прогнать головокружение, и уставился на бе… омегу. Его лицо, такое знакомое, с тонкими чертами и выразительными глазами, вдруг показалось мне чужим, незнакомым. Не может быть, нет, он врёт. Точно врёт, чтобы меня остановить. Ведь я бы почувствовал, я бы знал… Или нет? Салли стоял передо мной, его плечи были расправлены, а подбородок слегка приподнят — поза, которую я видел у него тысячи раз, когда он отстаивал свою точку зрения. Но теперь я видел в ней что-то новое — не просто упрямство, а глубокую, выстраданную гордость человека, который годами носил маску. — Видишь, какой Алан молодец? — Салли хмыкнул, и в уголках его глаз появились морщинки. Вечерний свет из окна в конце коридора падал на его лицо, подчеркивая скулы и создавая глубокие тени под глазами. — За столько лет ни тебя мне не выдал, ни меня тебе. Его слова медленно проникали в мое сознание, складываясь в картину, которая одновременно шокировала и странным образом успокаивала. Салли — омега. Мой лучший друг, человек, которому я доверял свою жизнь бесчисленное количество раз — такой же, как я. Все эти годы рядом со мной был кто-то, кто понимал мой страх, мою боль, мою постоянную настороженность. — Я ещё со школы на подавителях, — продолжил он, делая шаг ко мне. Его рука, теплая и уверенная, легла на мое плечо. — Пойдём, тебе бы отдохнуть. В его прикосновении не было ни жалости, ни снисхождения — только понимание и поддержка. Тони стоял чуть поодаль, его лицо было серьезным, но в глазах читалось что-то похожее на облегчение. Он знал. Конечно, он знал о Салли. И принял его. Напряжение, сковывавшее мои плечи, начало медленно отпускать. Дыхание, которое было быстрым и поверхностным, постепенно выравнивалось. Мир вокруг перестал вращаться, обретая четкость и стабильность. Я посмотрел на Салли — действительно посмотрел, возможно, впервые за все годы нашего знакомства. И увидел не просто бету, не просто друга и соратника, а человека, который прошел тот же путь, что и я. Человека, который каждый день просыпался с тем же страхом, принимал те же таблетки, носил ту же маску. Я беспрекословно протянул ему руку, чувствуя, как его теплые пальцы обхватывают мои. В этом простом жесте было больше понимания и поддержки, чем в тысяче слов. Мы пошли в спальню, где я тяжело опустился на кровать, ощущая, как матрас прогибается под моим весом. Пружины тихо скрипнули, словно вздохнули вместе со мной. Голова кипела, мысли метались, как испуганные птицы в клетке. Комната вокруг меня казалась нереальной — знакомые стены с выцветшими обоями, старый комод с треснувшим зеркалом, потертый ковер на полу — всё это вдруг стало декорацией к какой-то странной пьесе, где я больше не понимал своей роли. Как давно он узнал? Почему молчал все эти годы? Он ведь мог сдать меня и стать командиром, Нельсон бы такое быстро устроил. Один звонок, одно слово — и моя жизнь была бы разрушена, а он получил бы повышение, уважение, власть. А Тони как давно знает? Альфа, что так легко относится к омегам? В мире, где омег считают низшими существами, где их лишают права на образование, на работу, на достойную жизнь, альфа принял омегу как равного? День шокирующих событий, от которых реальность трещит по швам. Салли сел рядом со мной, матрас прогнулся сильнее, и я невольно сдвинулся ближе к нему. Тони остался стоять у двери, его высокая фигура отбрасывала длинную тень на пол. Вечернее солнце, пробивающееся сквозь тонкие занавески, окрашивало комнату в теплые оранжевые тона, создавая иллюзию уюта и безопасности. — Ещё года два назад я понял, что ты омега, — голос Салли был тихим, но в тишине комнаты звучал отчетливо. Его глаза, обычно ясные и спокойные, сейчас были полны какой-то глубокой, выстраданной мудрости. — Тебе плохо было, течка. Воспоминание ударило меня, как волна — та неделя, когда я чувствовал, что умираю. Жар, боль, желание, которое сводило с ума. Я тогда увеличил дозу подавителей втрое, но они почти не помогали. — Я тогда домик снимал, — добавил я хриплым голосом, чувствуя, как горло сжимается от воспоминаний. Маленький домик на окраине, с протекающей крышей и скрипучими половицами. Я запирался там, кусая подушку, чтобы не кричать от боли, пока мое тело требовало того, чего я не мог ему дать. — Ага, тогда я поделился этим с Тони, — Салли бросил взгляд на альфу, и его лицо смягчилось, в глазах появилось тепло. — Мы приняли решение молчать, так как я тоже скрываюсь. Его ты не интересовал, так как он мой истинный… — Не гони, истинных не существует, — я поморщился, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. Истинные пары — сказки для наивных омег, чтобы они не боялись своей судьбы. Красивая ложь, чтобы подсластить горькую пилюлю реальности. — Существуют, — в голосе Салли звучала такая уверенность, что я невольно поднял на него взгляд. Его лицо светилось изнутри, словно он носил в себе какой-то внутренний свет. — Он почуял меня тогда, когда я вообще не имел запаха от всевозможных лекарств. Тони кивнул, подтверждая слова Салли. Его обычно суровое лицо смягчилось, когда он смотрел на омегу, а в глазах читалось что-то глубокое и нежное, что я никогда раньше не видел у альф. — Бред. Даже слушать не хочу, уходите, — я взмахнул руками, чувствуя, как внутри поднимается волна отчаяния и злости. Внезапная мысль пронзила меня, как молния. — Чëрт! Так это вы Фреду сказали?! Он мне проходу не давал! Воспоминания о Фреде, его настойчивых ухаживаниях, его руках, которые всегда находили способ коснуться меня, его глазах, которые раздевали меня взглядом, вызвали волну тошноты. — Он сам догадался, — Салли положил свою руку поверх моей, его кожа была теплой и сухой. — Мы за столько лет даже не намекнули тебе о том, что знаем. Ты можешь нам довериться. Его слова звучали искренне, но я уже не знал, чему верить. Весь мой мир, который я так тщательно выстраивал годами, рушился на глазах, как карточный домик под порывом ветра. И тут меня осенило. Внезапно, словно кто-то включил свет в темной комнате. Мейсон же родной брат Салли, а значит, знает, что тот омега! И он не сдаёт его! Чëрт, да тут вся моя команда и Мейсон нарушители закона. Я схватился за голову, пальцы зарылись в волосы, сжимая их до боли. Осознание ударило меня, как товарный поезд — мы все в заднице. Меня и Салли расстреляют как обманщиков и предателей, а остальных посадят за покрытие. Годы тюрьмы, если не хуже. — Ты хоть понимаешь, чем это всем нам грозит? — спросил я, особо не надеясь на ответ. Мой голос звучал глухо, словно из-под воды. — Подавителей больше нет. Нам срочно надо придумать, где раздобыть ещё. Я представил себе будущее без таблеток — течка, которая выдаст меня всем, унижение, потеря всего, что я построил, возможно, даже смерть. Холодный пот выступил на лбу, а руки начали дрожать. — Это не проблема, — Салли говорил спокойно, словно мы обсуждали погоду, а не вопрос жизни и смерти. — Давай обсудим это завтра? Тебе бы отдохнуть, а то как прилетел, так сразу по делам побежал. В его голосе звучала забота, которая странным образом успокаивала. Может быть, он прав. Может быть, не всё так страшно, как кажется сейчас, в этот момент паники и отчаяния. Я согласно кивнул, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжелым одеялом. Силы после этих потрясений практически не осталось — каждая клетка тела кричала об отдыхе. Я проводил парней до двери, наблюдая, как они уходят — Тони с его широкими плечами и уверенной походкой, Салли, более хрупкий, но с такой же внутренней силой. Они держались за руки, и в этом простом жесте было столько интимности, что я отвел взгляд, чувствуя себя почти вуайеристом. Вернувшись в спальню, я подошел к окну. За стеклом раскинулся вечерний город — огни домов, темные силуэты деревьев, далекое мерцание звезд на темнеющем небе. Я прислонился к стеклу лбом, чувствуя его прохладу. Мое дыхание оставляло на нем маленькие облачка пара, которые тут же исчезали, как мои надежды на нормальную жизнь. Я не мог поверить. Они знали и молчали. Наверное, это хорошо. Хм, Мейсон предполагал, что Салли, его брат, предатель. Почему? Может, у них на самом деле плохие отношения? Но если Салли знал обо мне, то давно уже мог всё рассказать, ещё несколько лет назад. Выходит, что он не предатель. Я открыл окно, и в комнату ворвался свежий вечерний воздух, принося с собой запахи города — пыль, выхлопные газы, аромат цветущих где-то неподалеку деревьев. Я высунул голову наружу, глубоко вдыхая, чувствуя, как прохлада очищает разум. Забрался на подоконник, поджал под себя ноги, обхватив колени руками, как делал в детстве, когда мир казался слишком большим и страшным. Закатное солнце окрашивало небо в оттенки розового и оранжевого, облака плыли, подсвеченные снизу, словно объятые пламенем. Где-то вдалеке пела птица — ее трель, чистая и звонкая, разносилась в вечернем воздухе, словно напоминание о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Я прикрыл глаза, позволяя этому простому звуку заполнить меня, вытесняя тревоги и страхи. — Итан! Резкий оклик вырвал меня из задумчивости. Я вздрогнул и открыл глаза, моргая, чтобы прогнать наваждение. Вечерний воздух, еще минуту назад такой успокаивающий, вдруг показался холодным и неприветливым. Я перевел взгляд вниз, на улицу, залитую золотистым светом заходящего солнца. Около дороги, на фоне темнеющих деревьев, стоял Джим. Его светлые волосы, почти белые в лучах закатного солнца, создавали вокруг головы что-то вроде нимба. Он улыбался — широко, открыто — и энергично махал мне рукой, словно мы были старыми друзьями, а не едва знакомыми людьми. В его позе, в том, как он стоял, чуть наклонившись вперед, было что-то по-детски нетерпеливое и в то же время настойчивое. Я сдержанно кивнул ему и отвернулся, не имея ни малейшего желания разговаривать. Сегодняшний день и так был переполнен событиями и откровениями — последнее, что мне сейчас нужно, это еще одно взаимодействие, особенно с человеком, которого я едва знаю. Вот и что в этом парне было таким странным? Я задумчиво провел пальцем по прохладному стеклу, оставляя на нем тонкую полоску. Его блондинистые волосы, такие светлые, что казались почти серебряными? Его голубые глаза, яркие и пронзительные, как летнее небо? Нет, точно нет. Многие альфы выглядят эффектно. Поведение? Возможно. В нем было что-то… неестественное. Словно он играл роль, а не был самим собой. Точно! Еще подозрительным было то, что он объявился так внезапно, буквально из ниоткуда. Сколько ему там лет по подсчетам? Около тридцати? Слишком молод для такой должности, если только у него нет связей. Интересно. — Эй! Ты меня игнорируешь что ли? — его смех, звонкий и беззаботный, разнесся по вечернему воздуху. Он подошел ближе к дому, и теперь я мог видеть его лицо в деталях — правильные черты, прямой нос, четко очерченные губы. Красивое лицо, но в нем было что-то… неуловимое, что заставляло меня насторожиться. — Надо же, как ты догадался? — я ответил с притворным удивлением, приподняв брови и скривив губы в саркастической усмешке. Мой голос звучал холоднее, чем я намеревался. — Чего тебе? — Пошли в «Отвагу», познакомимся, — он обнажил белые, идеально ровные зубы в улыбке, которая, вероятно, должна была быть обезоруживающей. — Расскажешь мне, как тут у вас. «Отвага» — местный бар, где собирались все наемники и военные. Место, полное шума, дыма и историй о подвигах, большинство из которых были приукрашены или вовсе выдуманы. Не самое подходящее место для откровенных разговоров. — Мейсона попроси, — отрезал я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. Я спрыгнул с подоконника, ощутив легкую боль в боку от резкого движения, и закрыл окно. Тяжелые шторы, пыльные и выцветшие от времени, с шорохом задвинулись, отсекая меня от внешнего мира и от настойчивого взгляда Джима. Не нужны мне знакомства, тем более с такими навязчивыми личностями. Что-то в нем злит меня, раздражает на каком-то инстинктивном уровне, которого я не могу объяснить. Хотя… с него можно попробовать вытрясти кое-какую информацию. Сын Нельсона наверняка знает больше, чем показывает. Возможно, он даже в курсе того, в чем меня подозревают. Решение пришло внезапно, и я почувствовал прилив энергии. Быстро переодевшись в спортивный костюм — темно-синие штаны и куртка с капюшоном, которые делали меня менее заметным в вечерних сумерках — я схватил последние деньги, сложенные в потрепанный кожаный бумажник, и вышел из спальни. Коридор встретил меня полумраком и тишиной. Я дошел до оружейной комнаты — небольшого чулана, переоборудованного под хранение оружия. Запах масла и металла ударил в ноздри, когда я открыл дверь. Взяв с полки кобуру с пистолетом, я прицепил ее на пояс, чувствуя, как вес оружия придает уверенности. Лишним не будет, особенно в «Отваге», где пьяные альфы часто ищут повод для драки. Раздался настойчивый звонок в главную дверь дома — резкий, требовательный звук, разрезающий тишину. Я быстро завязал шнурки на кроссовках, поправил волосы перед треснувшим зеркалом в прихожей, критически оглядывая свое отражение. Темные круги под глазами выдавали усталость, но в целом я выглядел нормально — как обычный альфа после тяжелого дня. Я побрызгался одеколоном — резкий, мужской аромат, который помогал маскировать мой естественный запах — и вышел к Джиму. Он стоял около двери, привалившись плечом к стене с такой непринужденностью, словно это был его собственный дом. Его поза была расслабленной, но в глазах читалось напряжение, которое он пытался скрыть за небрежной улыбкой. Только я появился перед ним, как он отлепился от стены одним плавным движением и, протянув мне локоть, улыбнулся — жест, который показался мне странно старомодным и неуместным. Моя бровь скептически поднялась. Джентльмен, как же. Я проигнорировал его предложенную руку и сошел с крыльца, не став ждать. Гравий хрустел под подошвами моих кроссовок, а вечерний воздух, прохладный и свежий, наполнял легкие. Джим быстро догнал меня и пристроился сбоку, подстраиваясь под мой шаг. — Новенький здесь? — я решил начать с малого, с безобидного вопроса, который мог бы растопить лед. — Здесь да, — он кивнул, и его светлые волосы качнулись в такт движению. — До этого служил в армии. — Ого, — я искренне удивился, обернувшись на него. Оглядел с ног до головы, замечая детали, которые раньше ускользнули от моего внимания — легкая, едва заметная хромота на правую ногу, шрам, выглядывающий из-под воротника рубашки, особая выправка, которую не спутаешь ни с чем. — Я не ожидал. — Да бывает, — Джим хмыкнул и легко ткнул меня локтем в здоровый бок, жест, который был одновременно дружеским и немного фамильярным. — Батя настоял, чтобы я тут оказался. — Твой батя мой учитель, — я улыбнулся, и эта улыбка была искренней, первой за весь день. Воспоминания о Нельсоне, о том, как он учил меня, тренировал, верил в меня, когда никто другой не верил, вызвали в душе теплое чувство благодарности. — И я тебя прекрасно понимаю. Мы шли по улице, освещенной тусклыми фонарями, которые отбрасывали на асфальт причудливые тени. Вдалеке виднелась вывеска «Отваги» — неоновый знак, мерцающий в сгущающихся сумерках, как маяк для усталых душ, ищущих забвения или компании. Зная Нельсона и его характер — жесткий, непреклонный, с железной дисциплиной, которая распространялась на все аспекты его жизни — я мог сделать простой вывод: его сын либо копия, либо полная противоположность. И, судя по всему, Джим подходил под второй вариант. Нельсон не любил пустой трёп, его речь всегда была лаконичной и по делу, он говорил только о работе, а свободное время проводил в спортзале, оттачивая и без того идеальную физическую форму. Джим же казался более расслабленным, общительным, с той легкостью в общении, которая была совершенно чужда его отцу. Даже внешностью Джим не сильно походил на Нельсона. Нос — прямой, с легкой горбинкой — и четко очерченные губы были одинаковыми, но все остальное — светлые волосы вместо темных, голубые глаза вместо карих, более мягкие черты лица — точно не от Нельсона. Возможно, он пошел в мать, о которой я никогда не слышал ни слова. — Так сколько тебе лет? — спросил меня Фрей, пряча руки в карманы куртки. Его голос звучал непринужденно, но в глазах читался искренний интерес. — Выглядишь очень молодо. — Двадцать шесть, — ответил я, чувствуя странную гордость за свой возраст. В мире, где многие не доживали и до двадцати, это было достижением. — Восемь из которых в наёмниках. Я проследил взглядом за проезжающей мимо легковушкой с затонированными стёклами. Она медленно скользила по улице, как хищник в поисках добычи, и скрылась за поворотом. Подул резкий прохладный ветер, принося с собой запах приближающейся осени — опавших листьев, влажной земли и дыма от далеких костров. Мои глаза начали слезиться от холодного воздуха, и я сильнее закутался в кофту, чувствуя, как ткань защищает от пронизывающего ветра. — А мне вот тридцать один стукнет через несколько месяцев, — с ноткой грусти протянул Джим, глядя куда-то вдаль, словно видел там свои прошедшие годы. — Быстро время пролетело. В его голосе звучала та особая меланхолия, которая приходит с осознанием быстротечности жизни. На мгновение его лицо стало серьезным, и в этот момент я увидел в нем сходство с Нельсоном — та же складка между бровей, то же выражение глаз, смотрящих в прошлое. — Ты хорошо сохранился, — заметил я, и это была правда. Он выглядел максимум на двадцать пять, без единой морщинки или седого волоса. — Извини за вопрос, но ты кто: альфа или бета? Вопрос вырвался сам собой, прежде чем я успел подумать. В обычной ситуации это было бы невежливо — спрашивать о статусе напрямую считалось дурным тоном. Но что-то в Джиме, какая-то неуловимая особенность его ауры, заставляла меня сомневаться. — Альфа, на таблетках, — ответил он просто, без тени смущения или раздражения. — Чего? — вырвалось у меня от удивления. Я даже остановился на мгновение, не веря своим ушам. — Зачем ты их пьёшь? Альфы, принимающие подавители, были редкостью. В мире, где статус альфы давал столько преимуществ, где их запах был символом силы и власти, добровольно отказываться от этого казалось безумием. — В армии мы были обязаны пить таблетки, чтобы не выдать себя врагу через запах, — объяснил он, пожимая плечами, словно это было самой обыденной вещью в мире. — Помогало. Его голубые глаза на мгновение потемнели, и я понял, что за этими простыми словами скрывается гораздо больше — истории о засадах, о тайных операциях, о товарищах, чей запах выдал их врагу, стоив им жизни. — Логично, — кивнул я, чувствуя новое уважение к этому человеку. Ух, интересный альфа. Бывший военный, да к тому же смышлёный. Я даже прикусил губу от осознания, что с такой личностью действительно интересно общаться. Оставшуюся дорогу мы молчали, но это было комфортное молчание, без напряжения или неловкости. До бара оставалось минут десять ходьбы. Мы прошли мимо госпиталя — массивного здания из серого камня, чьи окна были темны, за исключением нескольких палат, где еще горел свет. Штаб — строгое, функциональное здание с флагом Сектора, развевающимся на ветру — тоже был погружен во тьму. Казармы, длинные одноэтажные постройки, выстроенные в ряд, как солдаты на параде, тоже спали. Уже нигде не горел свет, только луна, полная и яркая, освещала дорогу своим серебристым светом. Интересно, как там Фред? Долго ли будет обследование проходить? Мысль о нем вызвала смешанные чувства — беспокойство за его здоровье, раздражение от его навязчивости, и странное, неуместное чувство вины, словно я был каким-то образом ответственен за его ранение. Не доходя до КПП, мы повернули направо и пошли через парк — оазис зелени в сердце военного городка. Дорожки, проходящие через него, были выложены из красного кирпича, отполированного до блеска тысячами шагов. Их освещали недавно зажжённые фонарные столбы, чей теплый, золотистый свет создавал островки уюта в окружающей темноте. Зелёные деревья и кустарники, густые и пышные, несмотря на приближение осени, скрывали обзор, создавая иллюзию уединения в самом центре города. Здесь, в парке, на небольшой круглой площади стоял большой памятник Аарону — бронзовая фигура человека, смотрящего вдаль, с картой в одной руке и оружием в другой. Его лицо, суровое и решительное, было обращено к востоку, откуда когда-то пришла опасность, и куда он вел своих людей к безопасности. Аарон был одним из первых, кто после войны, опустошившей мир и превратившей большую его часть в радиоактивную пустошь, изучал земли и искал самые пригодные для проживания. В их группе было пять человек — пять смельчаков, решивших рискнуть жизнью ради будущего человечества. Они разделились, каждый пошел своим путем, и только двое вернулись живыми. Аарон нашёл здесь выживших — группу людей, прячущихся в подземных бункерах, истощенных, но не сломленных. Он помог им попасть в главный населённый пункт, где они получили медицинскую помощь и пищу, а затем вернулся обратно, чтобы основать новое поселение. Всю оставшуюся жизнь Аарон потратил на улучшение территории, превращая руины в город, а выживших — в общество. Именно благодаря ему у нас появились первые заводы по производству оружия и техники, первые школы и больницы. Дойдя до памятника, я ненадолго остановился, чувствуя странное благоговение перед этим человеком, чья решимость и видение создали мир, в котором я живу. Внимательно осмотрел бронзовую фигуру, отмечая детали — морщины на лбу, решительный взгляд, сильные руки. Я улыбнулся и приложил руку ко лбу, отдавая честь, как делал всегда, проходя мимо. Бар был всё ближе, и вскоре послышалась громкая музыка — ритмичные басы, пробивающиеся сквозь стены, словно сердцебиение огромного существа. Я глубоко вздохнул, зная, что сейчас повстречаю кучу знакомых лиц — наемников, с которыми работал, солдат, с которыми тренировался, может быть, даже бывших любовников, чьи имена я уже не помнил. Видеться с ними желания не было, но отдохнуть хотелось. Бок начинал ныть, напоминая о недавних ранениях, а в голове все еще крутились мысли о сегодняшних откровениях. Джим любезно придержал мне дверь, жест, который снова показался мне странно старомодным, и я прошмыгнул внутрь, сразу окунаясь в густую атмосферу бара. Запах алкоголя, крепкий и терпкий, смешивался с ароматом жареного мяса и специй. Табачный дым висел в воздухе сизой пеленой, создавая вокруг ламп мягкое гало. Музыка, громкая и ритмичная, заполняла пространство. — Здарова, Итан! Как жизнь молодая?! — послышался чей-то хриплый, пропитанный алкоголем крик из дальнего угла бара, где в полумраке едва различались силуэты людей. — Отлично! Ты как, друг?! — я отсалютовал рукой и подмигнул пьяному наёмнику, чье лицо, красное и лоснящееся от пота, расплылось в широкой улыбке. Я быстро скользнул к свободному столику в противоположном углу, стараясь избежать дальнейших разговоров. Бар «Отвага» гудел, как растревоженный улей. Отовсюду слышались возгласы — смех, проклятия, тосты, обрывки историй о подвигах и сражениях. Среди этой какофонии звуков отчётливо выделялся глубокий бас хозяина заведения, перекрывающий даже громкую музыку, доносящуюся из старых, потрескивающих динамиков. Деревянный стол, за который мы сели, был испещрен инициалами, датами и грубыми рисунками — своеобразная летопись посетителей «Отваги». Я провел пальцами по одной из надписей, чувствуя шероховатость дерева под подушечками. — Ты что будешь? — Джим наклонился ко мне так близко, что я почувствовал легкий аромат его одеколона — что-то свежее, с нотками цитрусовых. — Я хочу чего-нибудь покрепче, — его голубые глаза блестели в полумраке, отражая свет висящей над столом лампы. — Мне пшеничного кружечку и хватит, — ответил я, откидываясь на спинку стула, который протестующе скрипнул под моим весом. — Не хочу напиваться. Джим кивнул, и его светлые волосы качнулись в такт движению. Он поднял руку и крикнул хозяина, его голос, звонкий и командный, прорезал шум бара. Хозяин, заметив нас, кивнул и, расталкивая народ своим массивным телом, словно ледокол, рассекающий льды, двинулся к нашему столику. Хозяин был вообще нечто, в хорошем смысле этого слова. Весёлый мужичок лет пятидесяти, с лицом, покрытым сетью морщин, каждая из которых рассказывала свою историю. Вместо левой ноги у него был протез — старая военная модель, которую он не скрывал, а наоборот, демонстрировал с гордостью, как боевую награду. Его длинные завитые усы, тщательно ухоженные и напомаженные, придавали ему сходство с персонажем из старых книг. Я всегда улыбался, глядя на него — в его жизнерадостности было что-то заразительное. Он был похож на вылитую бочку: большой и круглый живот он подвязывал фартуком, который, казалось, вот-вот треснет по швам. — Что будем пить, господа хорошие? — спросил хозяин, подойдя к нашему столу. Его голос, глубокий и раскатистый, звучал как гром среди ясного неба. Хозяин принял заказ у Джима — виски, двойную порцию, без льда — и, подмигнув мне, ушел, его деревянная нога стучала по полу в такт музыке. Он вернулся через пару минут, неся на подносе наши напитки — янтарную жидкость для Джима и пенящееся пшеничное пиво для меня, золотистое и прозрачное, с шапкой белой пены. Пьяные наёмники с других столов, подстегиваемые алкоголем и ритмичной музыкой, вышли на свободное пространство в центре бара и принялись отплясывать — кто-то с грацией, кто-то неуклюже, но все с одинаковым энтузиазмом. Их тени, искаженные и увеличенные, плясали на стенах, создавая причудливый театр теней. Мне в глаза бросился парень со склада — молодой бета с веснушчатым лицом и рыжими волосами, которого я часто видел, получая снаряжение. Он одиноко сидел у барной стойки, потягивая что-то, похожее на апельсиновый сок, и наблюдая за танцующими с выражением тихой грусти. Эх, а ведь у кого-то почти круглосуточная работа, и даже в редкие часы отдыха нет возможности расслабиться по-настоящему. — Так как ты в наёмниках оказался? — спросил Джим, залпом осушая рюмку. Его кадык дернулся, когда он глотал, а глаза на мгновение закрылись, словно он наслаждался жжением алкоголя. — Или секрет? — Это не интересная история, — я пожал плечами, чувствуя, как ткань рубашки натягивается на спине. — Окончил школу и пришёл. Я опустил глаза, не желая вдаваться в подробности. История была гораздо сложнее — история о мальчике-омеге, который понял, что единственный способ выжить в этом мире — это стать кем-то другим. О ночах, проведенных в тренировках, о первых таблетках, купленных на черном рынке, о страхе быть разоблаченным. Но это была история, которой я не собирался делиться, особенно с сыном Нельсона. — Не думал бросить? — Джим наклонился ближе, его голос стал тише, почти интимнее. — В последнее время обстановка накаляется, правитель что-то задумал. В его словах звучало предупреждение, которое я не мог полностью расшифровать. Что он знает? Что слышал от отца? — Не думал, — ответил я резче, чем намеревался. — Какая разница? Я раздраженно отпил из кружки, чувствуя, как прохладное пиво скользит по горлу, принося мимолетное облегчение. Пена оставила белый след на моей верхней губе, и я вытер ее тыльной стороной ладони. — Как там, в пятом Секторе? — Джим сменил тему, видимо, почувствовав мое нежелание говорить о будущем. — Ужасно, — я скривился, вспоминая пейзажи, которые видел совсем недавно. — Всюду бандиты и Твари, радиация и туман этот грёбаный, — я кисло улыбнулся, чувствуя, как воспоминания о пережитом ужасе поднимаются внутри, словно черная волна. — Ты-то, что тут забыл? — я решил перевести разговор на него. — Колись, давай, платят больше? — И это тоже! — Джим рассмеялся, запрокинув голову. Его смех, искренний и заразительный, на мгновение перекрыл шум бара. — Устав здесь не такой строгий, свободы хочется. Военным даже выпить нельзя! Он развел руками, словно демонстрируя абсурдность такого запрета, и я невольно улыбнулся. В его словах была правда — военные жили по гораздо более строгим правилам, чем наемники. — Не повезло, вот уж точно, — я в несколько глотков осушил кружку, чувствуя, как алкоголь начинает действовать, создавая приятное тепло в животе и легкое головокружение. — Я отойду ненадолго. Закажи мне ещё одну порцию, последнюю. Альфа кивнул и снова позвал хозяина, а я, встав из-за стола, отправился в уборную. Пол под ногами слегка покачивался — не от опьянения, а от усталости и ран, которые давали о себе знать. Пока шёл к комнате, успел помочь парочке коллег не грохнуться — один, высокий альфа с шрамом через всю щеку, почти упал мне на руки, бормоча что-то о «проклятых бандитах» и «красивых омегах». Другой, более молодой, просто висел на своем друге, с трудом переставляя ноги. Один наемник вообще уже спал на полу, раскинув руки и ноги, словно морская звезда. Его храп перекрывал даже музыку. Видимо, упал и не нашел силы встать. Вот ведь альфы, хрен ли так напиваются? Хотя, не мне их судить — у каждого свои демоны, которых он пытается утопить в алкоголе. Я зашёл в кабинку, справил нужду и вышел, чувствуя, как прохладный воздух туалетной комнаты контрастирует с душной атмосферой бара. Помыл руки под струей воды, наблюдая, как она стекает по моим пальцам, унося с собой невидимые глазу частицы грязи. Обрызгал лицо ледяной водой, ощущая, как капли скатываются по щекам и шее, принося мимолетное облегчение от жара и усталости. Достав из кармана блистер с таблетками — мой вечный спутник, моя страховка от разоблачения — я закинул в рот парочку, чувствуя их горький вкус на языке. Глянул в зеркало, покрытое пятнами и мелкими трещинами, словно паутиной времени. Тусклый свет единственной лампочки под потолком отбрасывал странные тени на мое лицо, подчеркивая скулы и впадины под глазами. Видок у меня всё равно был не лучшим, но уже и не плохим. Синяки под глазами спадали, приобретая желтоватый оттенок вместо фиолетового, но грязные волосы, слипшиеся от пота и пыли, заставили поморщиться. Я провел рукой по непослушным прядям, пытаясь хоть как-то привести их в порядок, но только сделал хуже. И как Джиму вообще приятно разговаривать со мной в таком виде? Он, всегда такой опрятный, с идеально уложенными волосами и чистой одеждой, должен испытывать отвращение, сидя рядом со мной. А чего это я собственно переживаю? Он меня не привлекает, значит, и думать о красоте не стоит. Я здесь не для того, чтобы производить впечатление, а чтобы выяснить информацию. Я вышел из туалета, и музыка снова ударила по ушам — громкая, ритмичная, с тяжелыми басами, которые, казалось, проникали прямо в грудную клетку, заставляя сердце биться в такт. Пробираясь через толпу танцующих и пьющих людей, я чувствовал на себе взгляды — кто-то узнавал командира группы наемников, кто-то просто оценивал незнакомца. Запах алкоголя, пота и духов смешивался в тяжелый, почти осязаемый аромат, от которого слегка кружилась голова. Когда я вернулся к нашему столику, то замер на мгновение, чувствуя, как внутри что-то сжимается. За столом, рядом с Джимом, сидел Мейсон. Его широкие плечи, обтянутые темной футболкой, его сильные руки, лежащие на столе, его профиль, четко очерченный в полумраке бара — все это вызвало во мне странную смесь раздражения и… чего-то еще, чему я не хотел давать имя. Зашибись, а он тут что делает? Неужели следит за мной? Или это просто совпадение? В нашем мире совпадений не бывает, каждая встреча имеет свою причину и цель. Я сел на своё место, чувствуя, как деревянный стул скрипит под моим весом. Кружка с пивом, которую заказал для меня Джим, стояла на столе, золотистая жидкость пенилась под тонким слоем белой пены. Я обхватил ее обеими руками, чувствуя прохладу стекла, и обильно отпил, позволяя горьковатому вкусу заполнить рот. — Ты вообще-то мне обещал пропустить стаканчик в баре, — Мейсон улыбнулся, и в полумраке его зубы блеснули белизной. Его голос, глубокий и с легкой хрипотцой, заставил что-то внутри меня отозваться, как струна под умелыми пальцами музыканта. Я заметил, что он сидит слишком близко к Джиму, их плечи почти соприкасались. Это вызвало во мне странное чувство — не совсем ревность, но что-то похожее на неудовольствие. Я отогнал эту мысль, сосредоточившись на разговоре. — Так я помню, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринужденно. Я поставил кружку на стол, оставляя на деревянной поверхности влажный след. — Ты что тут делаешь? Мейсон откинулся на спинку стула, его поза была расслабленной, но в глазах читалась настороженность. Свет от лампы над столом падал на его лицо, подчеркивая сильную линию челюсти и глубокие тени под скулами. Он выглядел уставшим, но в то же время полным какой-то внутренней энергии, которая, казалось, вот-вот вырвется наружу. Джим, сидевший между нами, переводил взгляд с меня на Мейсона и обратно, словно наблюдая за теннисным матчем. На его губах играла легкая улыбка, как будто он знал что-то, чего не знали мы. — Прогуляться пошёл, с командой, — Мейсон кивнул за спину, его движение было небрежным, но в глазах читалась настороженность, словно он оценивал мою реакцию. Я перевел взгляд за его широкие плечи и присвистнул от удивления. Бойцы Мейсона, обычно такие собранные и дисциплинированные, сейчас представляли собой воплощение хаоса и веселья. Они отплясывали в центре бара с таким энтузиазмом, что другие посетители расступались, давая им пространство. Один из них, высокий рыжеволосый парень с шрамом через бровь, хлопал в ладоши, подбадривая своего товарища, который стоял на столе и горланил какую-то старую военную песню, размахивая руками, как дирижер перед оркестром. Третий, самый молодой из группы, с сосредоточенным выражением лица смешивал коктейль из разных напитков в огромной стеклянной емкости, словно алхимик, создающий эликсир бессмертия. Свет от цветных ламп отражался в жидкости, создавая причудливые узоры на его лице. Да уж, зрелище было впечатляющим и немного сюрреалистичным, как сцена из старого фильма о временах до Катастрофы. — Не хило, — я усмехнулся, чувствуя, как уголки губ непроизвольно поднимаются. — Радуются, что командир целым вернулся? — мой голос приобрел елейные, почти медовые нотки, но в нем звучала скрытая колкость. — Умер бы ты, они б меня на лоскуты порезали. Воспоминание о том, как его бойцы смотрели на меня после возвращения — с подозрением и едва скрываемой враждебностью — всплыло в памяти. Они были верны своему командиру до фанатизма, и любой, кто мог представлять для него угрозу, автоматически становился их врагом. — Ха-ха-ха, — недовольно произнёс Мейсон, растягивая каждый слог, словно это было не смехом, а предупреждением. Его взгляд скользнул в сторону Джима, который внезапно притих, словно почувствовал напряжение, повисшее в воздухе. Сын Нельсона сидел, крутя в руках пустую рюмку, его пальцы нервно постукивали по стеклу, создавая тихий, почти неслышный в шуме бара ритм. Я решил воспользоваться моментом и задать вопрос, который давно вертелся на языке. — Расскажи-ка мне, у тебя и Салли какие-то проблемы? — спросил я, наклоняясь вперед и опираясь локтями о стол. Дерево было липким от пролитых напитков, но мне было все равно. Мейсон напрягся, его плечи стали жесткими, словно каменными. Он сжал челюсти так сильно, что на скулах заиграли желваки. — Так, поссорились немного перед заданием, — нехотя произнёс Диас, поджимая губы, словно каждое слово причиняло ему физическую боль. Запах мяты, его характерный аромат, который я уже научился распознавать среди тысячи других, стал гуще и горче, заполняя пространство между нами. Это был запах тревоги, гнева и чего-то еще, что я не мог точно определить. Я понял, что там не немного, а много. Что-то серьезное произошло между братьями, что-то, что до сих пор тревожит Мейсона, заставляя его запах меняться при одном упоминании имени Салли. Интересно, на какой почве ссора была? Я мысленно перебирал возможные причины, вспоминая события последних недель. Хм, Салли в тот день отравился, или так сказал. Но так как он омега и в отношениях с альфой… Может, Салли забеременел, и Мейсон об этом узнал? Это объяснило бы его беспокойство и гнев — беременный омега в отряде наемников, постоянно рискующий жизнью, это катастрофа. Чертовски много вопросов, и ни на один нет ответа. Всё же Мейсон молодец, нельзя этого отрицать. Прикрывал брата омегу все эти годы, даже никак не возмущался его решению стать наёмником, хотя мог бы запретить, используя свой статус альфы и старшего брата. А как бы он отреагировал, если бы узнал обо мне? Судя по тому, что я ему нравлюсь, точно бы попытался контролировать каждый мой шаг, запереть в золотой клетке «для моей же безопасности». В памяти уже второй раз за день вспыхнули воспоминания из той тёмной комнаты в доме элиты. То, как он прижимал меня к себе, его руки, сильные и в то же время нежные, его губы на моих, вкус мяты и чего-то еще, уникально его. Ощутить бы ещё раз вкус мяты на губах… — Ещё будешь? — голос Джима вырвал меня из задумчивости. Он кивнул на мою пустую кружку, в которой остались лишь следы пены на стенках. Я встрепенулся, с удивлением замечая, что уже всё выпил. Когда успел? Странно, я обычно не пью так быстро, особенно когда занят разговором. Да пофиг, решил я, домой пойду, а то что-то мысли не в те степи идут. Образ Мейсона, его запах, его прикосновения — все это слишком ярко стояло перед глазами, вызывая чувства, которые я не мог себе позволить. Мне с моим ранением пить много не стоило, да и вообще, завтра предстоял важный день. Я отрицательно покачал головой, чувствуя, как комната слегка поплыла от этого движения. — Тогда и я больше не буду, — Джим отодвинул от себя недопитый стакан. — Я тебя провожу, — вызвался он, поднимаясь со стула. Но не успел он встать полностью, как Мейсон вперился в него взглядом, от которого, казалось, мог бы замерзнуть огонь. Его глаза, обычно теплые, карие, сейчас казались почти черными от расширившихся зрачков. — Я его провожу, — голос Мейсона был низким, с рычащими нотками, которые выдавали его альфа-натуру, — а ты иди домой. Воздух между ними словно наэлектризовался, и я почувствовал, как волоски на руках встают дыбом. Два альфы, меряющиеся силой, готовые к схватке — классическая ситуация, которая редко заканчивалась хорошо. — Может, я сам решу, как мне домой идти и с кем? — вмешался я, чувствуя раздражение от того, что они обсуждают меня, словно я не сижу прямо здесь, между ними. — Помолчи, пьяная голова, — Мейсон отмахнулся от меня, как от назойливой мухи, не отрывая взгляда от Джима. — Иди, Джим, я заплачу. Фрей несколько секунд смотрел на Мейсона, словно оценивая ситуацию, затем едва заметно кивнул, признавая поражение в этой молчаливой схватке. Он махнул нам рукой в прощальном жесте и ушел, его светлая фигура быстро растворилась в толпе танцующих и пьющих людей. Я же сложил руки на груди в защитном жесте, растёкся по стулу, чувствуя, как деревянная спинка впивается в лопатки, и выжидающе уставился на альфу. Мое лицо, я был уверен, выражало все то возмущение, которое бурлило внутри. Вот и какого, спрашивается, хрена? Я значит тут сидел, отдыхал, болтал с сыном нашего главного, как вдруг заявился Мейсон, начал командовать и обломал мне весь отдых! — Ну что ты так смотришь на меня? — Мейсон наклонился ближе, его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от моего. В полумраке бара его глаза казались бездонными, а на щеке играла тень от ресниц. — До сих пор не понял? В твоём напитке было подмешано что-то крепкое, вот тебя и начало развозить. Его слова ударили меня, словно ведро ледяной воды. Я моргнул, пытаясь осознать услышанное. Кто-то подмешал что-то в мое пиво? Зачем? И как Мейсон узнал об этом? Вопросы роились в голове, как потревоженные пчелы, но язык вдруг стал тяжелым, и слова не хотели складываться в предложения. — Если приревновал, так и скажи. Хотя, нет, не говори. Мне нет до этого дела, — я замахал руками, чувствуя, как алкоголь делает мои движения слишком резкими и неуклюжими. Мейсон устало вздохнул, его широкие плечи поникли. В тусклом свете бара я заметил, как тень пробежала по его лицу — смесь раздражения и какой-то глубокой, застарелой печали. Когда к нам подошёл хозяин с потёртым кожаным кошельком для расчётов, Мейсон молча отсчитал купюры, а затем его тёплая ладонь обхватила мой локоть. Прикосновение было одновременно властным и бережным. Прохладный ночной воздух ударил в лицо, когда мы вышли из душного бара. Парк встретил нас шелестом листвы и запахом влажной земли после недавнего дождя. Всю дорогу я демонстративно молчал, поджав губы, хоть где-то в глубине души и понимал его правоту. От пары кружек пива меня никогда в жизни не мутило. А тут земля словно уходила из-под ног, мир качался, как палуба корабля в шторм. Гравий дорожки сменился асфальтом — мы вышли на дорогу, освещённую редкими фонарями. Их свет отражался в лужах, создавая размытые жёлтые пятна. — Я не могу рассказать тебе всё, — наконец нарушил тишину Мейсон. Его голос звучал глухо, будто каждое слово давалось с трудом. — Но мы с Салли стали хуже общаться после смерти родителей. Они умерли, когда мне десять исполнилось. Автокатастрофа, — он сглотнул, — нас с братом отправили в детский дом. Я повернул голову, глянув на поникшего альфу. В свете фонаря его профиль казался высеченным из камня — резкие линии скул, напряжённая челюсть. Никогда раньше не интересовался личной жизнью Салли или Мейсона, не имел такой привычки. Многие приходили в наёмники, чтобы похоронить прошлое под слоем новых воспоминаний. — Были мы там недолго, пока нас не нашли дедушки, родители папы, — продолжил он, и его голос дрогнул. — Старики, но с огромным сердцем. Они делали всё для нас, жертвовали всем: здоровьем, деньгами, силами. В мои четырнадцать омега-дедушка умер — сердце не выдержало. — Мейсон пнул камень под ногами, и тот с глухим стуком отлетел в темноту. Плечи альфы опустились ещё ниже, словно на них взвалили несколько тонн невидимого груза. — Альфу-дедушку подкосило, он слёг. За ним и братом начал ухаживать я. — Мне очень жаль, правда. Я не знал, — я сочувственно положил руку на его плечо, ощущая под пальцами напряжённые мышцы. От него исходило тепло, пробивавшееся даже сквозь ткань куртки. — Я работал везде, — его голос стал хриплым. — На плантациях, на заводе, в шахте. Ездил в командировки в океан, даже дворником был. Руки в мозолях, спина отваливается, а я всё равно шёл на новую смену. — Он поднял взгляд к звёздному небу. — Но даже тех заработанных денег было мало. — И что случилось дальше? — мой голос прозвучал тише, чем я ожидал. — Салли вырос и пошёл сюда, а дед… — Мейсон запнулся, и я увидел, как в свете фонаря блеснула влага в его глазах. — Если бы я год назад не брал отпуск, то смог бы собрать деньги на его лечение. Не успел, он умер. Один, пока я был на задании. Я поджал губы, невольно вспоминая свою семью. Горечь утраты, которую я так старательно запирал глубоко внутри, вдруг поднялась к горлу. Мейсону пришлось даже хуже, чем мне. Он терял близких медленно, по одному, видя, как они угасают. Салли у него единственный, вот почему альфа помогал скрывать его тайну. Я преградил путь Мейсону и, повинуясь внезапному порыву, обнял его. Сильные руки альфы обвили меня в ответ, прижали к горячему телу крепче, словно он боялся, что я исчезну. В его объятиях было тепло, спокойно, надёжно — как в убежище от всех бурь мира. Я с неожиданным для себя удовольствием прижался щекой к его широкой груди и улыбнулся, вдыхая его запах — смесь мяты и корицы. — Итан? — его голос прозвучал над моим ухом, низкий, с лёгкой хрипотцой. — Можно я поцелую тебя? Я вздрогнул, чувствуя, как сердце пропустило удар. Почему он спрашивает? Раньше даже не пытался. Ему настолько плохо, что нужно утешение, или он решил показать, что уважает моё личное пространство? В полумраке его глаза казались тёмными омутами, в которых отражались звёзды. — Не гони лошадей. То, что я тебя обнял, ещё не значит, что… — я услышал скрип колёс по мокрому асфальту и обернулся, чувствуя, как момент ускользает сквозь пальцы. Мимо проехала тёмная легковушка с затонированными стёклами, разрезая ночную тишину шорохом шин по влажному асфальту. Я напрягся, узнавая очертания — та же самая машина, которую заметил, когда шёл в бар. Холодок пробежал по спине. Слежка? Да нет, бред. Просто совпадение. У меня паранойя от выпитого. — Прости, — Мейсон улыбнулся, и в этой улыбке было столько искренности, что у меня перехватило дыхание. Его тёплые пальцы осторожно коснулись моего лица, поглаживая щёку с такой нежностью, словно я был сделан из хрупкого фарфора. — Ты замечательный. В его глазах отражался свет уличного фонаря, превращая обычную карюю радужку в янтарь с золотыми искрами. Что-то дрогнуло внутри меня, какая-то струна, о существовании которой я даже не подозревал. — Пойдём, уже поздно, — я улыбнулся, начиная шагать дальше, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Я ошибался, думая, что Мейсон самоуверенный и тупоголовый придурок. Столько лет проработал с ним в одном Секторе и смог узнать только сейчас. Все мои убеждения, что альфы — козлы, посыпались прахом, как карточный домик под порывом ветра. Сейчас Мейсон в один миг разрушил мой шаблон. И ведь, зараза, смог под кожу залезть, пробраться за все выстроенные мной стены. Впервые я пожалел о том, что не позволил себя поцеловать. Я идиот. Очередной шум колёс и гудение мотора вырвали меня из размышлений. Инстинкты, отточенные годами опасной работы, взвыли сиреной. Я резко вытащил из-за пояса пистолет, чувствуя, как адреналин растекается по венам, обостряя все чувства. Обернулся, замечая, как на очень маленькой скорости за нами крадётся та же самая машина — чёрная, блестящая, как хищник перед прыжком. Что за чёрт? Я приготовился, досчитал до трёх, ощущая, как время растягивается, и резко толкнул альфу на обочину, в густые кусты жасмина. Прыгнул следом за ним, чувствуя, как ветки царапают лицо. Через долю секунды то место, где мы стояли, рассекли пули, высекая искры из асфальта. Звук выстрелов разорвал ночную тишину. Мейсон посмотрел на меня ошалелым взглядом, в котором читалось восхищение и что-то ещё, более глубокое. Он молниеносно достал свой пистолет и приготовился, прижимаясь спиной к стволу дерева. — Охренеть у тебя реакция, — восхищённо проговорил он, и его голос звучал хрипло от адреналина. Он осторожно выглянул, прищурив глаза. — Двое вышли из машины. В масках, лиц не видно. Профессионалы, судя по движениям. — Надо дать отпор, нам нельзя тут оставаться. А бежать больше некуда, — я посмотрел на незнакомцев, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. В их руках красовались пистолеты с глушителями — матово-чёрные, смертоносные. Запах влажной земли и пороха смешался в воздухе. Я глубоко вдохнул, концентрируясь, чувствуя, как время замедляется, а мир вокруг становится кристально чётким. — На счёт три. Один… — голос Мейсона звучал уверенно, спокойно, как у человека, привыкшего к опасности. — Два… — я приготовился, перехватывая пистолет поудобнее, ощущая его тяжесть как продолжение руки. — Три! Первый выстрел я сделал ещё из укрытия, понимая, что возможно не попаду. Но мне подвернулась удача — пуля вошла чётко в плечо одного из нападавших, вырвав из него приглушённый крик боли. Я выскочил, зигзагом промчался к нему, чувствуя, как мир вокруг сливается в размытые полосы, и ударил рукоятью по его затылку. Звук был глухим, как удар молотка по арбузу. Тот мешком свалился на асфальт, из-под маски потекла тёмная струйка крови. На миг обернулся, смотря на то, как Мейсон пошёл со вторым в рукопашную — его движения были отточенными, экономными, как у хищника. Они кружили друг вокруг друга, обмениваясь молниеносными ударами. Я открыл заднюю дверь машины и увидел перед собой ещё троих — тёмные силуэты на фоне салона. Самый ближний, быстрый урод с глазами, холодными как лёд, взмахнул рукой и оттолкнул меня с такой силой, что я отлетел на пару шагов, тут же выскакивая следом. Воздух свистнул, когда его кулак пронёсся в миллиметре от моего лица. Я заблокировал удар справа, чувствуя, как кость встречается с костью, отбил ногу, направленную мне в колено, пригнулся от нокаутирующего, ощущая, как ветер от его кулака шевелит мои волосы, и перекатился в сторону, вставая на одно колено. Выстрелил. Пуля зашла чётко между глаз, превращая его маску в кровавое месиво. Он рухнул, как марионетка с обрезанными нитями. Раздался выстрел, но не мой — звук разорвал ночь, эхом отражаясь от стен домов. Я глянул в сторону Мейсона. Он и нападавший катались по асфальту, борясь за пистолет, как два волка в смертельной схватке. Кровь блестела на лице альфы, стекая из рассечённой брови. Чёрт, нет времени помогать ему, у меня тут ещё двое. Сердце колотилось как бешеное, во рту пересохло. Остальные вылезли из машины и встали напротив меня, доставая из своих карманов ножи — лезвия блеснули в свете фонарей, как серебряные змеи. Я резко вскинул пистолет, но не успел нажать на курок. Один из них метнул нож мне прямо в плечо с точностью снайпера. Боли не было, просто по руке будто прошёлся разряд тока — обжигающий, парализующий. Она моментально отсохла, я не мог ей двинуть, словно она принадлежала кому-то другому. Кровь быстро пропитывала рукав, тёплая и липкая. Взяв пистолет в левую руку, выстрелил, промахиваясь — пуля высекла искры из асфальта в метре от цели. — Сдавайся, — прохрипел кто-то из нападавших голосом, похожим на шорох гравия под ботинками. — Тебе не уйти. — А ещё чего? Может, мне самого себя убить? — выплюнул я, чувствуя, как кровь стекает по онемевшей руке, собираясь тёплыми каплями на кончиках пальцев. — Как вариант, — рассмеялся один из нападавших, и его смех прозвучал как скрежет металла по стеклу. Свет фонаря отразился в лезвии его ножа, посылая зловещие блики на асфальт. — Иди сюда, омежка. Обещаю, будет не больно… поначалу. Ну твою мать! Я попятился, чувствуя, как подошвы ботинок скользят по мокрому асфальту. Внезапное осознание ударило меня — их специально прислали за мной. Только кто? Сердце забилось как пойманная птица, я почувствовал, как холодный, липкий страх сковывает конечности, а во рту пересыхает. Воспользовавшись моим секундным замешательством, один из них рванул ко мне — тень, движущаяся с нечеловеческой скоростью. Я поднял руку с пистолетом, но выстрелить не успел — его ладонь, затянутая в чёрную кожаную перчатку, выбила оружие. Металл звякнул об асфальт, отлетая в темноту. Я увернулся от ножа, который просвистел в миллиметре от моего горла, оставив после себя запах стали и смерти, и сделал подсечку киллеру. Когда он упал с глухим стуком, я, превозмогая боль, вытащил нож из плеча — ощущение было такое, будто вырываешь часть себя — и загнал его прямо в глаз нападавшего. Хруст, с которым лезвие пробило глазницу, заставил меня содрогнуться. Нападавший завыл, как раненый зверь, его тело выгнулось дугой. Я загнал нож ещё глубже, чувствуя, как тёплая кровь заливает мои пальцы, и тот наконец-то расслабился, превращаясь в безвольную куклу. Третий же нашёл мой пистолет и теперь целился в меня, его рука не дрожала — профессионал. Я медленно выпрямился и улыбнулся, ощущая, как адреналин превращает страх в ледяную решимость. Пусть стреляет. Если суждено умереть сегодня — так тому и быть. — В машину, живо, — проговорил он голосом, в котором слышалась сталь. Дуло пистолета смотрело мне прямо между глаз. — Или мне самому тебя затащить? Любишь грубую силу, малыш? Так давай поигра… Его слова оборвались на полуслове. Он широко раскрыл глаза — в них промелькнуло удивление, сменившееся пустотой — и упал лицом вперёд, как подкошенный. За его спиной стоял Мейсон, залитый кровью, но живой. В затылке последнего нападавшего торчала рукоять ножа, а вокруг неё расплывалось тёмное пятно. — Ты как? В порядке? — спросил Мейсон, подойдя ко мне. Его лицо было искажено тревогой, глаза лихорадочно блестели. — Плечо… — Плевать на него, — я отодвинул альфу в сторону и пошёл проверять трупы, стараясь не обращать внимания на пульсирующую боль, которая начинала пробиваться сквозь адреналиновый туман. Все мертвы, кроме того, которого я двинул по затылку. Он дышал — грудь едва заметно поднималась и опускалась. Я стянул с него маску, обнажая бледное лицо с заострёнными чертами и тонким шрамом, пересекающим левую бровь. — В машине посмотри что-нибудь, чем его можно связать, — бросил Мейсону, выворачивая карманы нападавшего с методичностью хирурга. В них нашлись деньги — мятые купюры, пропахшие табаком, какие-то ключи с брелоком в виде черепа и свёртки с жёлтым порошком, похожим на песок пустыни. Я поморщился, решив оставить всё при незнакомце. Его глаза резко распахнулись — зрачки были расширены так, что почти поглотили радужку — он медленно покрутил головой и дёрнулся, как рыба на крючке. Опомнился, видимо. Его рука потянулась к поясу, но я, недолго думая, врезал ему по лицу. Звук был такой, словно разбили спелый арбуз. Тот упал на асфальт и затих, из разбитого носа потекла тёмная струйка. — Жёстко ты, — хмыкнул Мейсон и протянул мне верёвку, найденную в багажнике. На его лице играла полуулыбка, но глаза оставались серьёзными. Мы связали его по рукам и ногам — верёвка впилась в кожу, оставляя красные следы. Найдя какую-то затёртую до дыр тряпку, пахнущую машинным маслом, запихали её в рот киллера, чтобы если что не орал и не привлекал внимание случайных прохожих. Даже плечо перевязали с помощью найденной в машине аптечки — бинт быстро пропитался кровью, но хотя бы остановил кровотечение. Как-никак, пленник будет полезен. Надеюсь на это, вдруг получится вытрясти информацию? Я выпрямился, глядя на тело у своих ног, чувствуя, как адреналин начинает отступать, уступая место боли и усталости. Плечо начинало жечь, словно кто-то приложил к нему раскалённое железо. Я поморщился, стараясь не показывать слабость. Спортивный костюм жалко было, он ведь совсем новый, с ценником, который заставил меня присвистнуть. Теперь его только выбрасывать — ткань пропиталась моей кровью, превратившись из синей в бордово-чёрную. — Нормально, — встав на носочки, я дотянулся до альфы и чмокнул его в щеку, ощущая под губами тёплую кожу и щетину. — Спасибо. Ты спас мне жизнь. Мейсон на мгновение замер, его глаза расширились от удивления, а затем смягчились. Он осторожно коснулся моего лица, стирая каплю крови с моей щеки. — И куда его? Тебе бы в госпиталь, — он с сомнением посмотрел на рану, его брови сошлись на переносице. — Это серьёзно, Итан. Ты потерял много крови. — Нет, к Нельсону, — я покачал головой, чувствуя, как злость поднимается внутри меня, вытесняя боль. — Я ему покажу небо в алмазах. Какого хрена у нас в Секторе предатели ошиваются? К тому же наркоманы. — Как ты думаешь, кто это? — Мейсон взвалил тело киллера на плечи, словно тот ничего не весил. Мышцы на его руках напряглись, обрисовывая рельеф под окровавленной тканью рубашки. — Не понимаю пока, — я стиснул зубы, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в плече. — Может люди того человека, который доложил на меня Нельсону. Может бандиты отправили, — я сжал здоровую руку в кулак так, что ногти впились в ладонь. — Так или иначе, в Секторе становится опасно. Я буду не я, если не отомщу за нападение. Кто-то заплатит за это, и цена будет высокой.