Туман. 2509

Стоя у зеркала и поправляя галстук, я прокручивал в памяти вчерашние события, словно старую киноплёнку с царапинами и потёртостями. От одной мысли о Тони, лежащем на больничной койке с бинтами, покрывающими половину тела, поперёк горла вставал тяжёлый ком, а во рту появлялась горечь, будто я проглотил пригоршню аспирина. Вспоминались и слова Джима, брошенные с такой уверенностью, что на мгновение я почти поверил. Братья? Я хмыкнул и оставил галстук в покое, признав своё поражение в борьбе с этим шёлковым удавом. Голову на отсечение отдам, но не поверю в эту сказку. Намерения Джима оставались для меня тёмным лесом, полным ловушек и хищников. Зачем ему нести этот бред? Так он надеялся подлизаться? Для чего? Чтобы втереться в доверие, а потом ударить в спину? Или это часть какой-то большей игры, правила которой мне неизвестны? Оставалось только гадать, и эта неопределённость раздражала, как песчинка в глазу. Сейчас в моей жизни было пару человек, из-за которых сердце металось в сомнениях, колотилось как заведённое, словно пыталось выбраться из грудной клетки. Фрей и Диас. Нельсон вынудил меня поверить в то, что он против меня, что я для него — лишь пешка в какой-то большой игре. Но вчера он показал обратное, спас мою жизнь, когда мог просто позволить мне умереть. Что мне делать с этим противоречием? Как вести себя? Я ведь не могу делать вид, что ничего не было. Сначала обвинения, потом заключение под стражу, а вчера — спасение? Что это за показуха? Какую роль он хочет, чтобы я сыграл в его спектакле? Пусть умом я и понимал, что пора уходить из Сектора, но сердце противилось этому решению с упрямством осла. Оставить всё, что было нажито многолетним трудом? Репутацию, уважение, место в иерархии? Оставить команду на произвол судьбы, когда они только что пережили нападение? Эти мысли терзали меня, как стая голодных воронов. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, и снова глянул на своё отражение. Ненавижу костюмы. Они превращают меня в манекен, в куклу, лишённую свободы движений. Руками в случае чего не помашешь, ногой не двинешь никого, а бронежилет под рубашкой мешал ещё больше, сдавливая рёбра при каждом вдохе. Он добавлял тяжести, делая каждое движение более осознанным, хоть и дарил какое-никакое чувство защищённости — тонкую иллюзию безопасности в мире, где пуля может найти тебя в любой момент. Сунув пистолеты в плечевую кобуру, я поправил пиджак, стараясь скрыть очертания оружия, и пошёл на кухню за стаканом воды. Горло пересохло от напряжения и бессонной ночи, проведённой в размышлениях. Вспомнился мне и Мейсон, рядом с которым я провёл неприличное количество времени за последние дни. До такой степени неприличное, что успел проникнуться к нему симпатией, которая пустила корни глубже, чем я мог предположить. Хотя, кого я обманываю? Кажется, я влюбился, как подросток, впервые почувствовавший вкус запретного плода. Моё лицо машинально скривилось, словно я откусил от лимона. Мыслить в подобном ключе было непривычно, ново, почти пугающе. Я не мог припомнить ни одного случая, когда мне хоть кто-то нравился настолько, чтобы занимать все мои мысли. А тут получите и распишитесь — головная боль, по которой я уже начал скучать, едва проснувшись! От вспыхнувшего на самого себя раздражения я со стуком поставил стакан на стол, вода выплеснулась через край, образуя маленькую лужицу. Ведь не хотел связываться с Мейсоном, ну какого чёрта?! Почему я становлюсь таким… странным? Таким уязвимым, таким зависимым от чужого внимания и тепла? Так, спокойно, дело дальше поцелуев не заходило. Хотя и могло, а там может… Нет-нет-нет, никаких «может»! В наше время эти детские шалости ничего не значат, как в принципе и секс. Просто физиология, просто потребности тела. Вот и всё, значит, нехрен мне переживать. Он просто изголодался по омеге, почувствовал мой запах сквозь все блокаторы, а я… я просто поддался любопытству. Ничего больше. Выдохнув, я закинул несколько таблеток в рот — горькие, они растворились на языке ещё до того, как я успел их проглотить. Блокаторы, мои верные спутники на протяжении стольких лет. Остальную пачку положил в карман и натянул улыбку, которая больше напоминала оскал. Вернулся в прихожую своей квартиры, надел лакированные туфли, которые жали в мизинцах, и ещё раз окинул пространство взглядом. В груди неожиданно кольнуло, словно кто-то воткнул иглу между рёбер, и меня окутала внезапная тоска, тяжёлая, как мокрое одеяло. Квартира, прежде нелюбимая мной, стала родной за эти дни. Тем самым местом, где я мог спрятаться от всего мира, снять маски, которые носил для других. Здесь я мог быть собой — не бетой, не наёмником, не солдатом, а просто Итаном, со всеми своими страхами, сомнениями и надеждами. Стены, которые раньше казались тюрьмой, теперь выглядели как крепость, защищающая от внешних бурь. И теперь, готовясь выйти на Собрание, где каждое слово будет взвешено, каждый взгляд просчитан, я чувствовал странную ностальгию по этому месту, словно уже знал, что не вернусь сюда. Словно часть меня понимала, что сегодняшний день изменит всё, и пути назад не будет. Я глубоко вдохнул, впитывая запахи и ощущения, сохраняя их в памяти, как драгоценные камни. Затем расправил плечи, надел на лицо маску уверенности и открыл дверь, готовый встретить то, что ждало меня снаружи. Каким бы ни был исход сегодняшнего дня, я знал одно: я больше не тот наивный мальчишка, которым был когда-то. Я вырос, закалился в огне испытаний, и что бы ни готовила мне судьба, я встречу это с открытыми глазами. Я вышел из квартиры навстречу своим ребятам, ожидавшим меня в коридоре. Все были при параде — отглаженные костюмы, начищенная обувь, серьёзные лица. Только глаза выдавали напряжение, которое каждый из них пытался скрыть. Мой взгляд первым делом остановился на Фреде. Руки всё ещё в гипсе — белые скульптуры, контрастирующие с тёмной тканью костюма, но сам он уже выглядел бодрее. Бледность сошла с его лица, в глазах появился прежний блеск. Я улыбнулся, чувствуя облегчение. Надеюсь, в скором времени он придёт окончательно в норму, снова станет тем Фредом, которого мы все знали. Что удивительно, его внезапная влюблённость в меня исчезла так же быстро, как и появилась — словно кто-то щёлкнул выключателем. Теперь он смотрел на меня спокойно, без того голодного взгляда, который заставлял меня внутренне съёживаться. Фред, конечно, был симпатичным альфой, весёлым и сильным, с тем особым шармом, который притягивает взгляды. Но не в моём вкусе. Может, он мне и нравился когда-то, но симпатию отбило его поведение в тот день? Я не знал. Да и не хотел копаться в этом. Колкость Фреда тоже испарилась, словно утренний туман под лучами солнца. Он стал молчаливым и покладистым, даже с Мейсоном не огрызался больше, хотя раньше они могли обмениваться язвительными комментариями часами. Что изменилось и из-за чего? Этот вопрос крутился в голове, но ответа я не находил. Мой взгляд скользнул дальше, к другой паре. Салли, который тоже скрывал свой класс, крепко держал Тони за руку, словно боялся, что тот исчезнет, если отпустить. Лицо Салли светилось тихой радостью — не той шумной эйфорией, которая быстро проходит, а глубоким, спокойным счастьем от осознания, что самое дорогое рядом. Младшему Диасу и не нужно было много, лишь любимого рядом, живого и дышащего. Я смотрел на эту парочку и думал о том, что в этом нет ничего ужасного, ничего постыдного. Их чувства были чистыми, настоящими, прошедшими через огонь и воду. Смогли бы я и Мейсон также? Эта мысль заставила меня внутренне вздрогнуть. С другой стороны, я бы не хотел подобного. Каждый раз бояться за жизнь любимого, будучи при исполнении? Просыпаться по ночам от кошмаров, в которых он не возвращается с задания? Сидеть дома, воспитывая детей и гадая, как же там муж и их отец? Нет, это не для меня. Слишком много боли, слишком много страха. Тони стоял, опираясь на трость — простую деревянную палку, которую он, видимо, нашёл в последний момент. Его лицо было покрыто синяками и ссадинами, под глазом расплывался впечатляющий фингал, а губа всё ещё была опухшей. Но глаза — глаза горели тем же неукротимым огнём, что и всегда. Смотря на него, я не переставал удивляться и восхищаться. Сильный, смелый и упрямый болван, честное слово. Он был прекрасным примером того, как нужно относиться к команде — с преданностью, которая не требует слов, с готовностью отдать жизнь, не задумываясь. За столько лет он даже не намекнул, что знает о моём положении, хотя, как оказалось, был в курсе с самого начала. Он ни разу не отнёсся ко мне, как к более слабому, не дал усомниться в себе. Это было похвально, это вызывало уважение, которое я редко испытывал к кому-либо. Думая об этом, я начинал понимать выбор Салли. Тони был тем, кто был достоин стать его мужем — надёжным, верным, готовым на всё ради любимого. Правда, упрямство альфы иногда раздражало до зубного скрежета. Мало того, что Тони отказался лежать в госпитале, где ему самое место с его-то ранами, так ещё и на охрану Собрания попёрся! Нельзя так мучить своё тело, забивать на здоровье, словно оно бесконечный ресурс. Заканчивая думать о ребятах, я прищурился и подошёл к Харту, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения, смешанного с заботой. — После сегодняшнего мероприятия у тебя постельный режим, — мой голос звучал строго, как у учителя, отчитывающего нерадивого ученика. — И не допустите Святые, я увижу тебя в тренировочном зале! — я пригрозил пальцем, смотря в его улыбающуюся рожу, которая так и просила хорошего подзатыльника. — Так точно, — альфа кивнул с преувеличенной серьёзностью и тут же прыснул в кулак, не в силах сдержать смех. Закатив глаза, я отвернулся от этого идиота и пошёл на выход, чувствуя, как уголки губ предательски ползут вверх. Тьфу, ну что за ребячество?! Нельзя что ли нормально вылечиться, как все люди? Хотя, о чём я? Сам-то не лучше — с раной в боку бегал по всему Сектору, вместо того чтобы лежать и восстанавливаться. Но у меня есть причина — мне некогда было! А у этого идиота? И так вся рожа в синяках и царапинах, словно он подрался с медведем и проиграл. Правитель увидит — дар речи потеряет, решит, что мы тут дикари какие-то. Около дома нас ждала машина — новенький джип с тонированными стёклами, блестящий в лучах утреннего солнца, как отполированный драгоценный камень. За рулём сидел неизвестный мне альфа — широкоплечий, с квадратной челюстью и холодными глазами профессионального телохранителя. От него исходил ярко выраженный запах — мускусный, тяжёлый, с нотками агрессии. Гон вот-вот начнётся, это чувствовалось в воздухе, как надвигающаяся гроза. Я машинально сморщил нос, когда захлопнул дверь машины, чувствуя, как запах альфы заполняет ограниченное пространство салона. Тут же открыл окно со своей стороны, впуская свежий воздух. Блокаторы блокаторами, но такой концентрированный запах мог пробиться через любую химию. Когда все мои ребята уселись, устроившись на мягких кожаных сиденьях, машина пришла в движение, плавно отъезжая от тротуара. Мотор работал так тихо, что казалось, мы плывём над дорогой, а не едем по ней. После вчерашних событий Нельсон снял с меня все обвинения, словно их никогда и не было. Мою группу и Мейсона приставил к награде за мужество — красивые слова на бумаге, которые мало что значат в реальном мире. Лично каждого благодарил за быструю реакцию, рассыпался в комплиментах, мол, мы молодцы, что пришли до того, как нападавшие прорвались в штаб. Мне лично от награды и благодарности ни горячо, ни холодно. Какой толк от этих слов, если они не меняют сути? Ну, разве что сняли обвинения — это уже хорошо, можно вздохнуть свободнее. Но вопросы остались. Нельсон, чего ты пытаешься добиться? Какие цели преследуешь, меняя своё отношение ко мне, как перчатки? Неужели действительно волнуешься за меня, как утверждаешь? Или в предатели заделался, играешь в какую-то свою игру, правила которой известны только тебе? Эти мысли крутились в голове, как заевшая пластинка, пока машина плавно скользила по улицам Сектора, направляясь к месту проведения Собрания. Я смотрел в окно на проплывающие мимо здания, на людей, спешащих по своим делам, и чувствовал странное отчуждение, словно всё это происходило не со мной, а с кем-то другим, чью жизнь я наблюдал со стороны. Что-то подсказывало мне, что сегодняшний день изменит всё. И я не был уверен, готов ли к этим изменениям. Я мельком глянул в зеркало заднего вида, поймав отражение Тони и Салли на заднем сиденье. Тони, наклонившись к уху своего омеги, что-то шептал — слова, предназначенные только для них двоих, секреты, которыми делятся лишь влюблённые. Салли в ответ хихикал, словно подросток на первом свидании, а его щёки покрывал нежный румянец, делавший его ещё более привлекательным. Эта интимная сцена, не предназначенная для чужих глаз, заставила меня почувствовать себя невольным вуайеристом. На лицо против воли вылезла улыбка — не та, отрепетированная, которую я надевал для окружающих, а настоящая, идущая изнутри. Я был искренне рад за них. Они заслуживали счастья после всего, через что прошли. Глядишь, встанут у них мозги на место, они и свалят отсюда, пока ещё есть возможность. Куда-нибудь далеко, где тихо и спокойно, где не свистят пули и не взрываются здания. Создадут семью, заведут детей, а я буду приходить и нянчиться с их малышами, стану хорошим другом, тем самым «дядей Итаном», который всегда приносит подарки и рассказывает захватывающие истории. Во рту тут же появился привкус горечи, словно я разжевал таблетку аспирина. Эта картина будущего была одновременно прекрасной и болезненной, потому что в ней не было места для меня самого — для моего собственного счастья, моей семьи, моего дома. Как же хотелось жить в спокойном месте, где-нибудь в лесу, на берегу речки с кристально чистой водой. Там бы плавала рыба, серебристыми всполохами мелькая под поверхностью, всюду летали птички, наполняя воздух мелодичным щебетанием, а в лесу бегали зайцы и белки, не боясь человека. Я бы часто выходил на прогулку, чтобы почитать книгу с хорошим сюжетом, сидя на мягкой траве, и подышать чистым воздухом, не отравленным порохом и кровью. Там бы бегали мои дети — смеющиеся, беззаботные, не знающие, что такое война и страх. Как хотелось бы, чтобы не было этих Тварей и перестрелок, чтобы мир снова стал таким, каким был до Катаклизма. Тишина и спокойствие, свободная жизнь без необходимости постоянно оглядываться через плечо. Мечты… пустые, несбыточные мечты. Я знал, что приём таблеток за столько лет будет иметь свои последствия. Блокаторы — не витамины, они меняют химию тела, подавляют естественные процессы. Как для меня, так и для Салли, который тоже принимал их, хоть и не так долго. Великие Святые, пусть хоть у младшего Диаса всё будет нормально по этой части, пусть он сможет зачать и выносить здоровых детей, когда придёт время. За себя я уже так сильно не переживал — слишком много воды утекло, слишком много химии прошло через моё тело. Ехать надо было прилично, около пары часов по извилистым дорогам, петляющим между холмами. Так как наш спортивный зал разнесли в щепки, мероприятие перенесли в отдалённое здание, посреди леса — старинный особняк, построенный ещё до Катаклизма и чудом уцелевший. Там находился охраняемый периметр, так что я не переживал за безопасность. К тому же, вокруг будет свежий воздух и прекрасная природа — маленькая передышка от пыльных улиц Сектора. Не в силах сидеть в гнетущем молчании, которое, казалось, давило на плечи невидимым грузом, я включил радио. Из динамиков полилась мелодия — что-то старое, довоенное, с мягким женским вокалом и меланхоличным фортепиано. Я подпёр голову кулаком, смотря в окно на проплывающий мимо пейзаж — сначала пригород с редкими домами, потом поля, постепенно сменяющиеся лесом. Спать, конечно, хотелось невыносимо. Глаза слипались, несмотря на все усилия держать их открытыми. Снять бы с себя всю эту хрень — галстук, душащий как удавка, тесный пиджак, бронежилет, давящий на рёбра. Но нельзя. Чувствую, на мероприятии мы будем до глубокой ночи, стоя на ногах и улыбаясь до судороги в лицевых мышцах. Ещё и напиться нельзя будет, чтобы притупить это бесконечное напряжение. Что за мысли? Я тряхнул головой, словно пытаясь вытрясти из неё непрошеные образы, и заметил, как водитель бросил на меня недоумевающий взгляд через зеркало. Один раз я уже выпил, а потом стрелялся с ублюдками. Хватит алкоголя на всю жизнь. Больше никаких слабостей. Мы наконец-то заехали в лес — густой, с высокими соснами, чьи кроны создавали изумрудный полог над дорогой. Солнечные лучи пробивались сквозь ветви, создавая на асфальте причудливый узор из света и тени. До места оставалось минут двадцать, а я продолжал думать ни о чём и обо всём на свете, позволяя мыслям течь свободно, как вода в ручье. Я знал, что встречу на Собрании Джима и Блейка. Эта перспектива вызывала внутри тяжёлое чувство, похожее на камень в желудке. Не хотелось мне снова слушать бред Фрея о нашем якобы родстве, как и ловить сальный взгляд Блейка, от которого по коже бежали мурашки отвращения. Омерзительно. Но деваться некуда — работа есть работа, и личные антипатии придётся отложить в сторону. Впереди, сквозь просвет между деревьями, показалось двухэтажное здание из светлого камня, величественное и элегантное, как аристократ среди простолюдинов. По периметру участка стояли различные статуи — мраморные фигуры людей и животных, застывшие в грациозных позах. Между ними виднелись вырезанные из деревьев фигуры — более современное дополнение к классическому ансамблю. Машина подъехала ближе, шурша шинами по гравию, и остановилась прямо у начала красной дорожки, что вела ко входу в особняк. Через лобовое стекло я видел, как другие автомобили — такие же чёрные и блестящие, как наш — выстраивались в ряд, высаживая пассажиров в дорогих костюмах и вечерних платьях. Скомандовав своим ребятам коротким кивком, я вышел из машины, чувствуя, как прохладный лесной воздух наполняет лёгкие. Пахло хвоей, влажной землёй и чем-то цветочным — запахи, которые редко встретишь в Секторе. Я подошёл к вооружённой охране — двум мужчинам с каменными лицами и автоматами наперевес, чьи глаза сканировали каждого подходящего с профессиональной подозрительностью. Показал им приглашение — плотную карточку с золотым тиснением — и удостоверение, чувствуя, как нарастает раздражение от их медлительности. Долго они изучали документацию, поворачивая карточки так и эдак, сверяя фотографию с моим лицом, я уже закипать начал. К счастью, они наконец расступились и дали мне пройти, возвращая документы с тем же бесстрастным выражением лиц. Я отошёл в сторону и подождал, пока они таким же образом проверят остальных ребят, успев за это время оценить обстановку. Особняк выглядел ещё более впечатляющим вблизи — с высокими окнами, через которые лился тёплый свет, с колоннами, поддерживающими балкон второго этажа, с тщательно ухоженным садом, где каждый куст был подстрижен с математической точностью. Гости прибывали один за другим, создавая у входа оживлённую толпу. Я заметил несколько знакомых лиц — высокопоставленных чиновников, военных в парадной форме, богатых промышленников. Все они улыбались, обменивались рукопожатиями, но я видел напряжение в их глазах, в том, как они держали плечи, в том, как часто оглядывались по сторонам. Что-то витало в воздухе — предчувствие, которое я не мог точно определить, но которое заставляло все мои инстинкты быть начеку. Сегодняшний вечер обещал быть интересным, и не факт, что в хорошем смысле. Мне нравилось, что окна в этом здании были настоящей крепостью — массивные, с тройным стеклопакетом и хитроумными замками. Можно было только форточку распахнуть, да и то небольшую — взрослый альфа или бета через такую щель и мечтать не могли пролезть, да и не каждый гибкий омега сумел бы протиснуться. По периметру здания, словно электронные часовые, были стратегически расставлены камеры наблюдения — холодные глаза безопасности, следящие за каждым движением. Территория купалась в ярком свете прожекторов, разрезающих ночную тьму, не оставляя ни единого тёмного уголка для непрошеных гостей. Охрана — крепкие парни с каменными лицами — была вооружена до зубов: кобуры под пиджаками оттопыривались, выдавая присутствие пистолетов, а у некоторых за спиной угадывались очертания автоматов. Это внушало уверенность, хотя и напоминало о том, что мероприятие было не из простых. Справа от основного здания, словно голубая жемчужина в изумрудной оправе ухоженного газона, мерцал небольшой бассейн. Вокруг него, будто ожидая своих жертв, выстроились белоснежные шезлонги и изящные пластиковые стулья. Я криво усмехнулся, представляя неизбежную картину: пьяные в хлам богачи, забывшие о приличиях, полезут купаться, сверкая дорогим нижним бельём или вовсе без него. Горькая ирония скрутила внутренности — вроде бы и хрен с ними, пусть тонут, если так хочется, но нет, я должен их уберечь. Какого чёрта? Я — наёмник, человек, привыкший к свободе и самостоятельным решениям, вынужден нянчиться с этими избалованными детьми в дорогих костюмах. Зубы непроизвольно заскрипели от злости, и я глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Прохладный вечерний воздух наполнил лёгкие, немного остудив раздражение. Наконец-то моих бойцов проверили и пропустили — охрана долго изучала документы, ощупывала каждого, словно пытаясь найти несуществующую бомбу. Я шёл впереди своего отряда, высоко подняв подбородок, расправив плечи так, что кожаная куртка натянулась на спине. Каждый мой шаг излучал уверенность и власть — всем своим видом я демонстрировал, что являюсь командиром этих людей. Мне не хотелось, чтобы кто-то из местных приставал к моим ребятам с вопросами. Хоть бойцы и не зелёные новички, но в суматохе могли случайно проболтаться о том, о чём следовало молчать. Массивная дверь в здание открылась перед нами, словно врата в иной мир — один из охранников, с лицом, напоминающим высеченную из камня маску, отступил в сторону, пропуская нас внутрь. Внутреннее убранство ударило по глазам роскошью и избыточностью. Стены глубокого винного оттенка, словно окрашенные кровью заката, были драпированы тяжёлыми золотыми шторами, контрастирующими с воздушным белым тюлем. Повсюду, как маленькие зелёные оазисы, расставлены изысканные комнатные растения в дорогих кадках. Охранники в строгих костюмах застыли по периметру зала, напоминая статуи. Длинные столы для фуршета ломились от изысканных блюд и напитков, мерцая хрусталём бокалов и серебром приборов. В глазах рябило от калейдоскопа костюмов гостей — казалось, будто кто-то взорвал здесь бомбу с красками всех оттенков спектра. Наряды поражали воображение — один краше другого, некоторые балансировали на грани вкуса и вульгарности. Бриллианты сверкали в свете хрустальных люстр, отражаясь в глазах их обладательниц, словно маленькие звёзды. Когда тяжёлая дверь лязгнула за нашими спинами, гости синхронно повернули головы в нашу сторону, словно стая экзотических птиц. Десятки оценивающих взглядов скользнули по нашим фигурам — изучающие, любопытные, презрительные. Я почувствовал, как напряглись мои ребята, и ответил на эти взгляды ехидной улыбкой, которая говорила яснее слов: «Смотрите сколько угодно, нам плевать». Уверенным шагом я направился вперёд, сворачивая в общий зал, чувствуя, как расступаются передо мной гости в их шелках и бархате. Главное помещение встретило нас полумраком и относительной пустотой — оазис спокойствия перед грядущей бурей. На сцене, освещённой приглушённым светом, техники заканчивали настраивать аппаратуру для выступления правителя. Воздух здесь казался прохладнее и свежее, не насыщенный ещё духами и разговорами. Я обернулся к своим ребятам, заметив в их глазах смесь напряжения и любопытства. — Надо с Нельсоном поговорить, а потом делайте что хотите, — произнёс я негромко, бросив настороженный взгляд на охранников в чёрных масках, застывших у стен как тени. — Даже выпить можно? — в голосе Тони прозвучало такое искреннее воодушевление, что я невольно усмехнулся. Следом за ним и лицо обычно невозмутимого Фреда озарилось неприкрытым интересом — его глаза, обычно холодные как лёд, сейчас блестели почти по-детски. Я театрально закатил глаза и махнул рукой, словно отпуская их на волю, и направился к сцене. Тони всегда оставался Тони — вечный искатель удовольствий даже в самой напряжённой ситуации. Отчасти я понимал его — мои бойцы заслужили передышку как никто другой. Их плечи несли тяжесть стольких миссий, что право на глоток шампанского казалось мизерной наградой. Но, к великому сожалению, напиваться было нельзя — лишь пригубить можно. Я мысленно дал себе слово лично разрешить им это маленькое послабление, а если кто-то вздумает возмущаться, то я с удовольствием покажу этому умнику небо в автоматах. По помещению, словно красно-чёрные муравьи, сновали официанты в униформе — алые пиджаки и строгие чёрные брюки создавали эффектный контраст. Внезапно прямо в глаза ударил яркий луч прожектора, на мгновение ослепив меня — перед глазами заплясали разноцветные пятна. Когда зрение вернулось, я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота от обилия красного цвета вокруг. Этот цвет был повсюду — в драпировках, в цветах, в одежде персонала — и он начинал действовать мне на нервы, вызывая глухое раздражение. Я всегда скептически относился к теориям о том, что красный цвет провоцирует агрессию, но сейчас, ощущая, как внутри нарастает необъяснимое напряжение, был готов пересмотреть своё мнение. Из-за бархатных кулис, словно актёры на премьере, вышли четыре фигуры — Нельсон в сопровождении своего сына, какого-то неизвестного мне человека и ребёнка, держащегося за руку взрослого. Я тут же поднялся по лестнице, ведущей на сцену, чувствуя, как под ногами пружинят ступени. Приблизившись к группе, я почтительно кивнул, соблюдая субординацию. Нельсон, увидев меня, расплылся в широкой улыбке, которая, впрочем, не достигала его холодных расчётливых глаз. Он по-отечески потрепал меня по плечу — жест, призванный продемонстрировать окружающим наши якобы тёплые отношения. А вот его сын, Джим, при виде меня скривился, словно проглотил что-то кислое, и демонстративно отвернулся. Его лицо, с резкими чертами бывшего военного, исказила гримаса неприкрытого презрения. В его взгляде читался немой упрёк, будто само моё существование оскорбляло его. Меня обычно мало волновало чужое мнение — я давно научился отгораживаться от него, как от назойливого шума, но что-то в реакции младшего Фрея зацепило моё любопытство. Что именно вызывало такую явную неприязнь? Моё прошлое? Методы работы? Или просто тот факт, что его отец доверял мне больше чем сыну? Неизвестный мужчина, стоявший рядом с Нельсоном, выглядел на все шестьдесят, а то и семьдесят лет — время прошлось по его лицу резцом опытного скульптора, оставив глубокие морщины-борозды вокруг глаз и рта. Седина, словно иней, покрывала его некогда тёмные волосы, зачёсанные назад с аристократической небрежностью. От него исходил характерный, насыщенный аромат альфы — но не тот свежий, полный жизненной силы запах, который привлекает омег, а тяжёлый, приторный, как перезревший фрукт. Годы не пощадили его феромоны, превратив их в карикатуру на былую мощь. Он смотрел на меня с нескрываемым интересом, чуть прищурив глаза цвета выцветшего денима — водянистые, голубые, обрамлённые короткими светлыми ресницами, похожими на выгоревшие на солнце соломинки. Его тонкие губы растянулись в улыбке, обнажая безупречные, явно искусственные зубы, слишком белые и ровные для человека его возраста. Под этим пристальным, изучающим взглядом я почувствовал себя неуютно, словно редкий экспонат под микроскопом коллекционера. Моя обычная уверенность дала трещину, и я невольно переступил с ноги на ногу, ощущая, как по спине пробежал холодок. — Итан, это мистер Брукс и его сын Микки, — голос Нельсона вернул меня в реальность. Он бесцеремонно взъерошил волосы мальчика, стоявшего рядом, на что тот недовольно фыркнул, как маленький рассерженный котёнок. Меня поразила эта фамильярность, граничащая с бестактностью. В жесте Нельсона было столько вольности, что внутри меня вспыхнула мгновенная, иррациональная ярость. Сделай кто-нибудь подобное с моим ребёнком — я бы не раздумывая пустил пулю между глаз наглеца, будь он хоть трижды важной персоной. Но, к моему изумлению, правитель, мистер Брукс, отреагировал совершенно иначе — он разразился громким, раскатистым смехом, схватившись за живот, словно услышал лучшую шутку в своей жизни. Мой взгляд невольно переместился на ребёнка, и я замер, пораженный его необычной красотой. Мальчик был похож на ожившую иллюстрацию из старинной книги сказок — чёрные, густые ресницы, длинные, как у куклы, обрамляли глаза цвета молодой весенней листвы. Его брови, тёмные и выразительные, придавали детскому лицу неожиданную серьёзность, делая его старше своих лет. Волосы, чёрные как вороново крыло, были собраны в аккуратный хвостик, открывая изящную линию шеи — такую утончённую, что я невольно подумал об омегах. Однако, к моему удивлению, ребёнок совершенно не пах — ни альфой, ни бетой, ни омегой, словно его тело ещё не определилось со своей природой или же… было искусственно лишено запаха. Щёки Микки украшала россыпь веснушек, похожих на крошечные капли тёмного мёда, ярко выделяющиеся на фарфорово-белой коже. В его облике было что-то завораживающее, почти неземное. Я прокашлялся, ощущая странное оцепенение, и тряхнул головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение. Непрошеная мысль пронзила сознание: а как выглядели бы мои дети? Унаследовали бы они мои черты или черты партнёра? Были бы у них такие же выразительные глаза, как у этого мальчика? Эти мысли, неожиданные и неуместные, заставили меня внутренне вздрогнуть. — Для меня честь познакомиться с Вами лично, — произнёс я, тщательно подбирая слова и придавая голосу необходимую долю почтительности. Я сдержанно улыбнулся и чуть наклонился в полупоклоне, прижав правую руку к груди в традиционном жесте уважения к правителю. Отступив на шаг в сторону, я с гордостью указал ладонью на своих бойцов, выстроившихся позади меня. Они стояли прямо, с военной выправкой, которую не могли скрыть даже гражданские костюмы — элита среди наёмников, лучшие из лучших. — Разрешите представить, группа «Факел», одна из первых в Секторе 3, — в моём голосе звучала неприкрытая гордость, словно я представлял не просто команду, а семью. — Верой и правдой работаем уже больше восьми лет, на нашем счету сотня контрактов… Мистер Брукс слушал с выражением благосклонного интереса на лице, медленно кивая, словно каждое моё слово подтверждало какие-то его собственные мысли. Внезапно он поднял руку в властном жесте, останавливая мою речь. Я мгновенно замолчал, ощутив укол тревоги — не сказал ли я чего-то лишнего, не нарушил ли какой-то неписаный протокол? Но мои опасения оказались напрасными. — Я всё про вас знаю, — произнёс правитель с улыбкой, в которой читалось удовлетворение, словно он оценивал породистого скакуна на аукционе, — но спасибо, что сказал. Он повернулся к Нельсону и фамильярно дотронулся до его плеча, как до плеча старого друга. — Нельсон, твои ребятки ещё лучше, чем я представлял. Лицо моего начальника озарилось гордостью, как у отца на выпускном сына. — Ну а как ещё, их командир — мой ученик! — в его голосе звучало неприкрытое самодовольство, словно все мои достижения были исключительно его заслугой. Пока Нельсон и правитель погрузились в оживлённую беседу, перебирая достоинства и недостатки различных наёмнических групп нашего Сектора, я отозвал своих бойцов в сторону. Их лица были напряжены — они чувствовали себя не в своей тарелке среди этой роскоши и высокопоставленных лиц. — Настраиваем рации на одну волну, — скомандовал я негромко, проверяя собственный передатчик, спрятанный в ухе. — Код доступа — «Факел-1». Проверка связи через пять минут. Я быстро распределил их по разным углам зала, стратегически расставляя так, чтобы охватить всё пространство. Каждый получил чёткие инструкции и зону ответственности. — Пока мероприятие не началось, можете немного расслабиться, — добавил я, видя их напряжённые лица. — Но без алкоголя. Максимум — бокал шампанского для вида. Убедившись, что команда заняла позиции, я вернулся к начальству. К моему удивлению, ни Джима, ни мальчика Микки с ними уже не было — они словно растворились в воздухе, оставив только Нельсона и правителя, погружённых в разговор. —…А ещё один где? — донеслись до меня слова мистера Брукса. — Ты говорил: два лучших бойца, из двух разных групп. Моё сердце пропустило удар. О ком это они? — Скоро будет, он немного задерживается на фейс-контроле, — ответил Нельсон с той особой интонацией, которую использовал, когда хотел произвести впечатление. Он повернулся ко мне и похлопал по спине с показной фамильярностью. — Итан вчера отличился, сэр! Я смерил Нельсона хмурым взглядом, чувствуя, как внутри меня борются противоречивые эмоции. Значит, не только меня хотят отправить в Сектор-4. Где-то есть ещё один боец, которого они рассматривают для этой миссии. Возможно, этот неизвестный только и мечтает о такой возможности, видя в ней шанс всей жизни. Будь я на несколько лет моложе, с меньшим багажом опыта и цинизма, я бы, наверное, тоже прыгал от радости при мысли о работе на самого правителя. С такой должностью открывались двери, о существовании которых обычные люди даже не подозревали. Доступ к самым закрытым, элитным местам, к секретным документам, способным перевернуть представление о мире, к лучшим развлекательным заведениям, где одна ночь стоила годового заработка обычного гражданина. Да что там — даже на проживание в Секторе-4, этом рае для избранных, полагалась бы специальная льгота! Внезапно атмосфера в зале изменилась — тихий гул разговоров превратился в оглушительную какофонию голосов, смеха и звона бокалов. Я резко повернул голову к входу, чувствуя, как напряглись мышцы шеи. Через распахнутые двери, словно пёстрый поток, вливалась толпа гостей — альфы, беты и омеги в безупречных смокингах. Воздух мгновенно наполнился смесью дорогих парфюмов, создавая почти осязаемую ароматическую завесу. «Что ж, скоро тут будет совершенно невыносимо,» — мысленно вздохнул я, предчувствуя, как этот шум и духота будут давить на виски в течение всего вечера. И тут, словно в замедленной съёмке, из людского потока выделилась знакомая фигура. Мейсон. Великие Святые, моя челюсть едва не шлёпнулась на пол от открывшегося зрелища. Альфа выглядел так, будто сошёл с обложки элитного журнала для альф — идеальный образец мужественности и силы. Его и без того впечатляющие плечи, широкие как горный хребет, были подчёркнуты безупречно скроенным пиджаком глубокого синего цвета, который, казалось, был создан специально для его атлетической фигуры. У горла белоснежная рубашка была небрежно расстёгнута на пару пуговиц, словно случайно обнажая вид на мощную шею с пульсирующей веной — деталь, которая почему-то приковала мой взгляд, как магнит. Брюки из дорогой ткани идеально облегали крепкие бёдра, не оставляя простора для воображения, а то, что находилось чуть ниже пояса… Я с усилием оторвал взгляд, чувствуя, как предательский жар заливает лицо от шеи до корней волос. Во рту мгновенно пересохло, словно я пересёк пустыню без капли воды, а сердце забилось с такой силой, что, казалось, вот-вот проломит рёбра. Меня бросило в жар, как при внезапной лихорадке — кожа горела под воротником рубашки, и я был вынужден дрожащими пальцами ослабить удавку галстука, чтобы хоть немного облегчить дыхание. Мейсон приблизился к нам уверенной, пружинящей походкой хищника, каждое его движение излучало силу и грацию. Он остановился рядом, на расстоянии вытянутой руки, и я почувствовал, как пространство вокруг меня сжалось, наполнившись его присутствием. Альфа пожал руку сначала Нельсону, а затем правителю — крепко, по-мужски, с той особой уверенностью, которая говорила о привычке командовать и принимать решения. Эти руки… Боже, эти руки с выступающими венами, сильные, с длинными пальцами и аккуратно подстриженными ногтями, казались произведением искусства. Я поймал себя на мысли, что представляю, как эти пальцы скользят по коже, сжимаются в кулак, держат оружие… и делают другие, гораздо более интимные вещи. Запах Мейсона ударил в ноздри — яркий, насыщенный аромат альфы, смесь мяты и корицы. Этот запах проникал под кожу, заставляя меня покрываться испариной. Каждый вдох был одновременно пыткой и наслаждением. Мейсон буквально излучал уверенность и… сексуальность? Это слово вспыхнуло в моём сознании неоновой вывеской, и я не смог его отогнать. По сравнению с ним я чувствовал себя незначительным, маленьким — букашкой рядом с великолепным хищником. Он был не просто здоровым — он был совершенным, словно высеченным из мрамора древним скульптором, знавшим секрет идеальных пропорций. Я невольно прикусил нижнюю губу, ощущая странное, тянущее чувство в нижней части живота — ощущение, которое я испытываю только рядом с Мейсоном. — Ждите, когда вас вызовут на сцену. И будьте начеку! — голос Нельсона, сопровождаемый предостерегающим жестом указательного пальца, вырвал меня из опасного транса. Я буквально зацепился за этот палец взглядом, как утопающий за спасательный круг, пытаясь вернуть контроль над собственными мыслями и телом. — Хорошо, волна у нас одна? Вызовешь, если что? — голос Мейсона, глубокий и бархатистый, с лёгкой хрипотцой, прозвучал так близко, что я почувствовал вибрацию в собственной груди. Я помотал головой, чувствуя, как мир вокруг меня кружится в безумном вальсе. Собрав остатки самообладания, я открыл глаза и, увидев спасительный поворот коридора, резко свернул за угол, словно преследуемый невидимым врагом. Прильнув спиной к прохладной стене, я выдохнул с таким облегчением, будто только что избежал смертельной опасности. Холод мрамора просачивался сквозь ткань пиджака, даря мимолетное облегчение разгоряченному телу. Я сделал глубокий вдох, затем медленный выдох, и так несколько раз, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Постепенно пульс начал приходить в норму, а головокружение немного отступило, хотя жар по-прежнему разливался по телу, как расплавленный металл. Мейсон последовал за мной, его высокая фигура отбрасывала длинную тень на стену коридора. Он стоял на почтительном расстоянии, но достаточно близко, чтобы при необходимости подхватить меня. В его глазах читалось неподдельное беспокойство — брови сдвинуты, взгляд внимательно изучает моё лицо, словно пытаясь диагностировать болезнь. Время от времени он оборачивался, загораживая меня своим широким телом от любопытных взглядов проходящих мимо гостей, создавая своеобразный живой щит между мной и остальным миром. Собравшись с силами, я оттолкнулся от стены и, слегка пошатываясь, направился к двери в конце коридора с универсальным символом уборной. Мои пальцы обхватили прохладную металлическую ручку, провернули её, и я скользнул внутрь помещения, облицованного мрамором и зеркалами. Только я собрался закрыть за собой дверь, обретя наконец желанное уединение, как Мейсон, словно огромная неудержимая сила природы, нагло и бесцеремонно ворвался следом за мной, заполняя пространство своим присутствием. «Ну супер, этого мне ещё не хватало,» — внутренне простонал я, чувствуя, как раздражение вспыхивает во мне, смешиваясь с другими, более смутными эмоциями. Я нахмурился так сильно, что между бровями залегла глубокая складка. Вот так номер! Какого хрена я не могу уединиться даже в туалете?! Это было последнее место, где я надеялся собраться с мыслями, и теперь даже оно было захвачено. Какое право он имеет так нагло врываться в моё личное пространство, словно между нами нет никаких границ?! — Вдруг ты в обморок грохнешься? — произнёс он с обезоруживающей улыбкой, которая, казалось, освещала всё его лицо, делая его моложе и уязвимее. В этой улыбке было что-то мальчишеское, почти невинное, словно он действительно не понимал, что нарушает все возможные правила приличия. Не найдя подходящих слов для выражения своего возмущения — все они казались либо слишком слабыми, либо слишком грубыми — я всплеснул руками в жесте абсолютного отчаяния. Из горла вырвался низкий, утробный рык, больше подходящий альфе, чем омеге. Развернувшись на каблуках, я решительно направился к ближайшей раковине из белоснежного мрамора. Я резко повернул кран, и струя ледяной воды с шумом ударила о фарфор. Набрав полные пригоршни, я плеснул воду на лицо, наслаждаясь мгновенным облегчением, которое принесла прохлада. Капли стекали по подбородку, падая на воротник рубашки, но мне было всё равно. Я повторил процедуру несколько раз, пока не почувствовал, что жар немного отступил, а затем влажными пальцами зачесал назад выбившиеся пряди волос. Подняв глаза, я встретился взглядом со своим отражением в огромном зеркале, занимавшем всю стену. На меня смотрел незнакомец — омега с пылающими щеками, влажными от воды ресницами и странным, почти лихорадочным блеском в глазах. Я никогда не видел себя таким… уязвимым. Смущённым. Желающим. Я опустил голову, не в силах выдержать собственный взгляд. Симпатия альфы была очевидна — в каждом его жесте, в каждом взгляде, в том, как он следовал за мной, словно верный пёс. К тому же, он сам говорил мне об этом, не скрывая своих чувств. Но было ли это искренним или просто игрой, попыткой завоевать очередной трофей — тут оставалось только догадываться. — Не надоело? — спросил я, не поворачиваясь, глядя на его отражение в зеркале. — Оберегать меня, держать на виду. Я хмыкнул и покачал головой, словно не веря в реальность происходящего. — Не-а, — ответил он с той же обезоруживающей простотой, которая, казалось, была его фирменным знаком. Внезапно его большие ладони легли на мои плечи, и пальцы начали умело разминать напряжённые мышцы. Сильные, но удивительно нежные движения находили каждый узел напряжения, каждую болезненную точку, о существовании которых я даже не подозревал. Из моего рта вырвался непроизвольный стон удовольствия — низкий, почти животный звук, который я не смог сдержать. По телу пробежала волна мурашек, от затылка до самых пяток, словно электрический ток. Колени предательски подогнулись, и я едва устоял, схватившись за край раковины. Это был невероятный кайф для измученных стрессом мышц — каждое прикосновение его пальцев посылало волны блаженства по всему телу, заставляя меня таять, как воск на солнце. Мне захотелось просто лечь и уснуть под этими волшебными прикосновениями, забыв обо всём на свете. Руки Мейсона, словно обладая собственным разумом, медленно поползли вниз по моим предплечьям, оставляя за собой дорожки огня. Я непроизвольно запрокинул голову к потолку, и улыбка блаженства расплылась на моём лице. «Ох, Святые,» — пронеслось в голове, — «какой же Мейсон милый и чуткий…» И в этот момент, как вспышка сверхновой, меня озарило осознание, которое я так долго отгонял от себя: я влюблён. Влюблён в этого наглого, самоуверенного, невыносимого и одновременно невероятно притягательного альфу. Моя улыбка медленно угасла, когда я почувствовал его горячее дыхание у своей шеи — так близко, что каждый выдох посылал новую волну мурашек по коже. Я резко открыл глаза, словно пробуждаясь от сладкого сна, и сглотнул вставший в горле ком. Медленно, как в замедленной съёмке, я повернулся к нему лицом, оказавшись в ловушке между его телом и раковиной. Он улыбался — не той самоуверенной ухмылкой, которую я так часто видел на его лице, а чем-то более мягким, почти нежным. В полумраке уборной его глаза казались темнее и глубже, как ночное море. — Пахнешь моим любимым кремом. Персиком, — произнёс он тихо, почти шёпотом, словно делясь сокровенным секретом. — Я помню своё обещание, — ответил я, пытаясь звучать непринуждённо, хотя сердце колотилось так, что, казалось, его стук должен был отдаваться эхом от мраморных стен. — Так что как вернёмся, подарю коробку кремов. Я натянуто хихикнул, наблюдая, как Мейсон делает ещё один шаг ко мне, сокращая и без того минимальное расстояние между нами. Теперь я мог различить каждую ресницу, каждую крошечную морщинку в уголках его глаз, каждую щетинку на идеально выбритом подбородке. — А ты уверен, что мне это надо? Вдруг мне нужен… ты? — его голос, низкий и бархатистый, обволакивал меня, проникая не только в уши, но, казалось, прямо в кровь, заставляя её бежать быстрее. В этот момент я почувствовал, как тону в его глазах — тёмных, как безлунная ночь, с золотистыми искрами, мерцающими в глубине зрачков. Его запах окутал меня плотным коконом, что заставляло мои колени подгибаться, а внутренности сжиматься в сладком предвкушении. Этот аромат проникал в каждую клеточку моего тела, вытесняя все мысли, кроме одной: я хочу его. Здесь и сейчас. То, что произошло дальше, словно в замедленной съёмке, развеяло все мои сомнения, все внутренние барьеры, которые я так тщательно выстраивал годами. Мейсон, не отрывая от меня взгляда, медленно поднял руку и положил свою широкую ладонь на мой затылок. Его пальцы зарылись в мои волосы, слегка массируя кожу головы, посылая волны мурашек вниз по позвоночнику. Этот жест был одновременно нежным и властным — он не давил, не принуждал, но в нём чувствовалась непоколебимая уверенность альфы, знающего, чего он хочет. С неожиданной для такого крупного мужчины грацией он притянул меня к себе, сокращая последние сантиметры между нами. Наши дыхания смешались — его, пахнущее мятой и чем-то терпким, возможно виски, и моё, сбившееся от волнения и предвкушения. На долю секунды наши взгляды встретились — в его глазах я увидел отражение собственного желания, умноженное стократно. А затем его губы накрыли мои в поцелуе, который не имел ничего общего с тем неловким, почти целомудренным соприкосновением в квартире. Этот поцелуй был как ураган, сметающий всё на своём пути — глубокий, страстный, требовательный. Его губы были удивительно мягкими и невероятно горячими, словно он горел изнутри лихорадкой желания. Они двигались по моим с опытной уверенностью, то нежно лаская, то властно требуя ответа. Вкус его рта был сладким, с лёгкой горчинкой — возможно, от шампанского, которое он пил ранее, или от сигарет, которые иногда курил в минуты напряжения. Этот вкус был пьянящим, вызывающим зависимость с первого же мгновения. Я почувствовал, как его язык скользнул по моей нижней губе, прося доступа, и без колебаний приоткрыл рот, позволяя нашим языкам встретиться в чувственном танце. Одновременно с этим я ощутил, как его тело прижимает меня к холодной поверхности раковины — твёрдое, горячее, излучающее силу и желание. Контраст между прохладным мрамором за моей спиной и жаром его тела спереди создавал почти электрическое напряжение, от которого каждый нерв в моём теле звенел, как натянутая струна. Его руки, эти великолепные руки, которые я так часто представлял в своих самых тайных фантазиях, скользнули под мой пиджак, обжигая даже через ткань рубашки. Они двигались уверенно, исследуя контуры моего тела, находя чувствительные точки, о существовании которых я даже не подозревал. Когда его пальцы прошлись по моей пояснице, я не смог сдержать стон — низкий, гортанный звук, который вырвался из моего горла помимо воли. Этот звук, такой откровенный, такой предательски искренний, словно разрушил последнюю стену между нами. Я ответил на его поцелуй с неожиданной для самого себя страстью, вкладывая в него всё то желание, которое так долго подавлял. Мои руки обвились вокруг его шеи, пальцы зарылись в короткие волосы на затылке, наслаждаясь их неожиданной мягкостью. Мейсон, не разрывая поцелуя, с лёгкостью, которая заставила меня внутренне трепетать, ухватил меня под бёдра своими сильными руками. Одним плавным, но властным движением он приподнял меня над полом, словно я ничего не весил, и усадил на мраморный столик рядом с раковиной. Холод камня через ткань брюк создавал восхитительный контраст с жаром наших тел. Альфа уверенно встал между моих разведённых ног, и я почувствовал, как его бёдра прижимаются к внутренней стороне моих бёдер, посылая электрические импульсы удовольствия по всему телу. Меня охватило непреодолимое желание дотронуться до него, исследовать каждый сантиметр его разгорячённого тела, которое я так часто представлял в своих самых тайных фантазиях. И сейчас, когда реальность превзошла все мои воображаемые сценарии, я не мог, не хотел отказывать себе в этом удовольствии. Мои руки, обретя собственную волю, скользнули к его плечам и нетерпеливо стянули пиджак — дорогая ткань мягко зашуршала, соскальзывая с его широких плеч и падая на пол забытой тряпкой. Пальцы, слегка дрожащие от возбуждения, принялись расстёгивать пуговицы его рубашки одну за другой, обнажая всё больше смуглой кожи. Под рубашкой обнаружился тонкий бронежилет — напоминание о том, кем мы были и где находились. Я справился и с этой преградой, отбросив её в сторону с почти отчаянной решимостью. И вот, наконец, передо мной предстала его обнажённая грудь — произведение искусства, созданное годами тренировок и генетической удачей. Я благоговейно провёл рукой по твёрдым мышцам груди, ощущая под пальцами жар его кожи и биение сердца, спускаясь ниже к идеально очерченному прессу. Его тело было покрыто тёмными волосами — не слишком густыми, но достаточными, чтобы подчеркнуть его мужественность. От пупка вниз тянулась соблазнительная дорожка, словно указывающий путь след, уходящий под пояс брюк, которые уже заметно топорщились, выдавая степень его возбуждения. Я мог бы поклясться всеми святыми, что, глядя на его пах, я возбуждался не меньше — собственная эрекция болезненно упиралась в ткань брюк, требуя внимания. Не в силах сдержать нахлынувшие эмоции, я издал тихий, почти скулящий звук и провёл ногтями по его коже, оставляя розовые следы на смуглой поверхности — метки, которые исчезнут через несколько минут, но в этот момент делали его моим. Мейсон, словно прочитав мои мысли, решительно схватился за ремень моих брюк. Его пальцы, такие ловкие в обращении с оружием, сейчас слегка дрожали от нетерпения. Я прислонился спиной к прохладной стене, полностью отдаваясь во власть его рук, его желания, позволяя ему делать всё, что угодно. В этот момент я был готов отдать ему не только своё тело, но и душу. Его влажные, горячие губы и бархатистый язык скользнули по моей шее, исследуя каждый сантиметр кожи, находя точки, о чувствительности которых я даже не подозревал. От этих прикосновений я непроизвольно вжался тазом в его пах, чувствуя через слои ткани его твёрдость, которая идеально совпадала с моей собственной. Его зубы нежно, но настойчиво прикусили мою ключицу, и я, не сдерживаясь, ответил тем же — припал губами к изгибу его шеи, втягивая кожу, оставляя яркий, пульсирующий засос, метку, которая будет видна всем. Когда Мейсон, спустившись ниже, втянул ртом мой сосок через ткань рубашки, я почувствовал, как волна удовольствия, острая и всепоглощающая, прокатилась по телу от груди до самого паха. Казалось, я был готов достичь пика только от этого простого, но невероятно интимного действия. — Невероятно красивый… — его голос, превратившийся в хриплый, жаркий шёпот, обжигал моё ухо, посылая новые волны дрожи по телу. Его слова, произнесённые с таким искренним восхищением, проникали глубже, чем любая ласка. Его руки не переставали гладить меня — через одежду, под ней, находя каждую эрогенную зону с безошибочной точностью, словно он изучал карту моего тела годами. Его дыхание стало тяжёлым и прерывистым, как и моё — два синхронизированных ритма, сливающихся в единую мелодию страсти. Тяжесть и пульсация в паху становились невыносимыми. Я непроизвольно елозил на столешнице, пытаясь найти хоть какое-то облегчение, отчаянно желая дотронуться до себя или чтобы он сделал это за меня. Внезапно Мейсон резко прервался и немного отстранился, создавая между нами небольшое пространство, наполненное электричеством невысказанных желаний. Его рука — эта великолепная рука с проступающими венами, которые, казалось, пульсировали в такт его сердцебиению — медленно, с мучительной неторопливостью прошлась по моей груди, спустилась к животу, вызывая дрожь предвкушения. Я не мог оторвать взгляд от его тела, каждая деталь которого была совершенна. Мой палец осторожно коснулся небольшого шрама рядом с его соском — молчаливого свидетельства опасностей, с которыми он сталкивался. Под кожей ощущались напряжённые, крепкие мышцы, твёрдые как камень и одновременно живые, пульсирующие энергией. От этого контакта моё собственное тело отзывалось лёгким покалыванием, словно между нами проскакивали искры. Я весь горел, как в лихорадке — мне было жарко, душно и невыносимо хорошо одновременно. Казалось, что вместо крови по моим венам бежал расплавленный металл, раскалённый добела и пульсирующий в такт сердцебиению. Каждый нерв, каждая клеточка моего тела была наэлектризована, готова взорваться от малейшего прикосновения. В момент, когда его пальцы почти справились с моим ремнём, я внезапно накрыл его руку своей, останавливая. Сам не понимая, почему я это сделал — возможно, последний проблеск самосохранения или желание продлить это сладкое мучение. Я поднял глаза и встретился с его взглядом — зрачки были сужены до предела, превратившись в крошечные точки, окружённые расплавленным золотом радужки. В этих глазах читалось такое неприкрытое желание, что у меня перехватило дыхание. Я медленно слизнул солёный пот, выступивший над верхней губой, и приоткрыл рот в безмолвном приглашении. Мои губы, припухшие от поцелуев, сами потянулись к нему навстречу, жаждая нового контакта. Пульсация в паху становилась всё сильнее, почти болезненной, а желание — острее, как лезвие ножа. Внезапный стук в дверь, резкий и требовательный, прозвучал как выстрел в тишине нашего страстного забытья. Этот звук мгновенно разрушил хрупкий кокон интимности, который мы создали, и швырнул меня обратно в реальность с жестокостью ледяного душа. Инстинктивно, почти не осознавая своих действий, я резко оттолкнул Мейсона в плечи, вкладывая в этот жест всю панику, которая внезапно охватила меня. Альфа отреагировал молниеносно — его тело, секунду назад такое расслабленное и податливое в страсти, мгновенно напряглось, и он рывком отскочил от меня, принимая боевую стойку, словно ожидая нападения. Его глаза, затуманенные желанием мгновение назад, теперь сверкали настороженностью хищника, почуявшего опасность. Я часто и глубоко задышал, пытаясь успокоить бушующее сердце, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Кровь стучала в висках, заглушая все остальные звуки, а лёгкие жадно хватали воздух, словно я только что пробежал марафон. Реальность вокруг нас предстала во всей своей беспощадной ясности — наши пиджаки, рубашки, бронежилеты и оружие в беспорядке валялись на мраморном полу, создавая картину, которая не оставляла сомнений в том, чем мы здесь занимались. Мой взгляд скользнул по телу Мейсона, и я почувствовал, как краска заливает моё лицо. На его смуглой коже отчётливо виднелись алые следы от моих ногтей — длинные полосы, пересекающие грудь и плечи, словно следы когтей дикого зверя. На шее, чуть ниже линии челюсти, расцветали яркие пятна засосов — пурпурные метки страсти, которые невозможно будет скрыть или объяснить случайностью. Я машинально дотронулся до собственной шеи, и мои глаза расширились от внезапного осознания. Великие Святые, он же мне чуть метку не поставил! Если бы его клыки прокусили кожу над моей брачной железой, это означало бы немедленный конец всему — моей карьере, моей независимости, всей жизни, которую я так тщательно выстраивал! Как ошпаренный я подлетел к зеркалу, лихорадочно исследуя область шеи, где располагалась железа. Пальцы дрожали, когда я осторожно пригладил кожу, с облегчением обнаруживая, что она осталась целой — покрасневшей, с отпечатками зубов, но не прокушенной. Мейсон не успел завершить начатое. Повезло, нереально повезло. Я выдохнул уже спокойнее, чувствуя, как адреналин постепенно отступает, но тело, разгорячённое и возбуждённое, всё ещё настойчиво требовало продолжения прерванного акта. Каждый нерв, каждая клеточка протестовала против этой внезапной остановки, словно музыкант, которому не дали сыграть финальный аккорд. Стараясь игнорировать эти ощущения, я быстро застегнул ширинку и заново надел ремень, чувствуя неприятную влажность между ягодиц — безмолвное свидетельство того, насколько далеко зашло моё возбуждение. Я одевался молча, остро ощущая на себе пристальный взгляд Мейсона — тяжёлый, обжигающий, полный невысказанных желаний и обещаний. Мне не верилось в то, что произошло. Как мне могло так снести крышу? Где были все мои принципы, моя профессиональная этика, элементарные рамки приличия? Я схожу с ума, иначе не объяснить это безрассудство. Во рту пересохло, словно я проглотил горсть песка, а собственный член всё ещё напоминал о себе тянущим, почти болезненным чувством. Я наклонился над раковиной и плеснул в лицо ледяной водой, надеясь, что холод поможет мне окончательно прийти в себя. Внезапно я почувствовал, как горячее тело Мейсона снова прижалось ко мне сзади, обнимая со спины. Его руки, сильные и уверенные, обвились вокруг моей талии в собственническом жесте. Я ощутил, как в мои ягодицы упирается его всё ещё твёрдый член, и невольно сглотнул, чувствуя, как новая волна желания накрывает меня с головой. С трудом сосредоточившись, я закрепил бронежилет, стараясь игнорировать его близость. Но когда его губы снова дотронулись до моей шеи — нежно, почти благоговейно, — я не смог сдержать судорожный вздох. Мои пальцы непроизвольно сжались на его руках, то ли отталкивая, то ли притягивая ближе. В этот момент снова раздался стук в дверь — более настойчивый, почти агрессивный. — Мейсон… — позвал я хриплым, не своим голосом, в котором смешались желание и тревога. — Я не буду, прости, — прошептал он мне на ухо, и в его голосе звучало искреннее сожаление, смешанное с обещанием. С неожиданной заботливостью он помог мне одеться — накинул на плечи рубашку, терпеливо застегнул каждую пуговицу, его пальцы лишь изредка касались моей кожи, посылая электрические импульсы по всему телу. Затем он аккуратно надел на меня плечевую кобуру и пиджак, разглаживая складки ткани с почти трогательной нежностью. Мой галстук, как я с ужасом обнаружил, был безнадёжно испорчен — он лежал в унитазе, промокший и скомканный, безмолвное свидетельство нашей страсти. Я был полностью одет, но Мейсон всё ещё стоял передо мной полуобнажённый, его великолепное тело сверкало в ярком свете уборной, как античная статуя, ожившая по воле богов. Не в силах сопротивляться искушению, я невесомо провёл рукой по его прессу, наслаждаясь ощущением твёрдых мышц под пальцами. Осознав, что делаю, я резко отдёрнул руку и отвернулся, чувствуя, как краска снова заливает моё лицо. Он постарался над моим телом, а я над его — мы оба носили следы нашей страсти. У меня засосы и укусы, у него то же самое, плюс длинные царапины от моих ногтей — метки, которые будет невозможно скрыть. — Итан, чёрт тебя дери! — раздался злой голос Тони из-за двери, прерывая мои мысли. — Ты здесь?! У тебя всё в порядке?! Услышав знакомый голос своего бойца, я невольно улыбнулся и чуть расслабился. Если уж кто-то должен был застать нас в таком компрометирующем положении, то лучше пусть это будет Тони, чем кто-то из охраны или, не дай бог, гостей. Харт был верным товарищем, который умел хранить секреты. Пока Мейсон торопливо одевался, я постарался привести своё лицо в порядок — пригладил растрёпанные волосы, умылся ещё раз, пытаясь убрать лихорадочный румянец с щёк. Мне даже удалось более-менее справиться с возбуждением, призвав на помощь самые отвратительные воспоминания из своей профессиональной жизни — кишки, кровь, моча и разорванное на части человеческое мясо. Эти образы, яркие и реалистичные, были надёжным антидотом от любого сексуального желания. Я уверен, что даже тот, кто никогда не видел подобного в реальности, мог бы легко представить эти ужасы и получить тот же эффект. Закончив со сборами, Мейсон повернулся ко мне. Его лицо приобрело серьёзное, почти торжественное выражение. Он положил руки мне на плечи, глядя прямо в глаза с такой интенсивностью, что я почувствовал, как что-то сжимается внутри. — Мы не закончили, ясно? — произнёс он твёрдо, и в его голосе звучала непоколебимая уверенность. — Я не отстану от тебя, пока ты не будешь полностью моим. В этот момент я больше не сомневался в искренности его слов. Это не было пустым обещанием или минутной прихотью — это была клятва, произнесённая с такой убеждённостью, что моё только что успокоившееся сердце снова начало часто стучать, отбивая неровный ритм. У меня получилось только кивнуть, и я открыл дверь. Глаза Тони раскрылись так широко, что, казалось, вот-вот выскочат из орбит. В следующее мгновение они словно засияли изнутри, наполняясь таким неприкрытым восторгом, какой бывает у ребёнка, обнаружившего гору подарков под рождественской ёлкой. Его лицо преобразилось — губы растянулись в широкой, почти хищной улыбке, а затем поджались, словно он пытался сдержать рвущийся наружу смех. Не говоря ни слова, он резко толкнул дверь уборной, которая распахнулась с драматическим скрипом, обнажая стоящего там Мейсона, всё ещё застёгивающего рубашку. — Так вы вместе? — голос Тони звенел от едва сдерживаемого ликования. Он подмигнул Мейсону, который в ответ нахмурился, как грозовая туча. — У-у-у, дружище, поздравляю! Совет да любовь, жду детей! Чур я крёстный! Последние слова он почти пропел, а затем, не в силах больше сдерживаться, разразился радостными завываниями, больше похожими на боевой клич индейца, чем на выражение радости. Не удовлетворившись этим, он бросился к нам, заключая нас обоих в медвежьи объятия, словно мы только что объявили о помолвке. Я почувствовал, как моё лицо непроизвольно искривилось в гримасе, смешивающей смущение, раздражение и что-то, подозрительно напоминающее смех, который я отчаянно пытался подавить. Вот придурок. Его восторженные вопли были настолько громкими, что в наш маленький закуток заглянула даже охрана — двое крепких мужчин с настороженными лицами и руками, готовыми выхватить оружие. Судя по их выражению, они ожидали обнаружить как минимум кровавое убийство, а не трёх мужчин, сцепившихся в странном групповом объятии. — Ты бы сейчас такого подзатыльника получил, — прошипел я, высвобождаясь из объятий и угрожающе поднимая кулак. Мой голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Жаль, доктор запретил бить тебя! Ты же у нас контуженный! Идиот! Последнее слово я почти выплюнул, но в нём не было настоящей злости — скорее, это была привычная форма общения между нами, своеобразный ритуал, который мы оба понимали. — Итан, так я ж наоборот за то, чтобы ты был счастлив! — Тони всплеснул руками с таким драматизмом, словно играл в шекспировской трагедии. Его лицо выражало искреннее недоумение, как будто он действительно не понимал, почему я не разделяю его энтузиазма. Затем он повернулся к Мейсону и толкнул его локтем в бок, заговорщически подмигивая. — Ты только посмотри какой завидный альфа! У него яйца — во! — Тони поднял сжатый кулак, демонстрируя размер упомянутых частей тела с таким энтузиазмом, словно рекламировал редкий товар на рынке. Я почувствовал, как жар снова приливает к моим щекам. Образ, который невольно возник в моём воображении, был настолько ярким и… конкретным, что мне пришлось мысленно приказать себе: «Так, фантазия стоп». Я медленно провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть эти мысли, и покачал головой, не зная, смеяться мне или плакать от абсурдности ситуации. — Тони, — произнёс я, растягивая губы в кривой улыбке, которая, я был уверен, больше напоминала оскал, — тебе-то виднее, какие у него яйца, да? Мейсон, стоявший рядом, не выдержал и хихикнул — звук, удивительно мальчишеский для такого крупного и серьёзного мужчины. Тони же, напротив, мгновенно нахмурился, а его лицо приобрело оттенок спелого помидора. Его реакция была настолько комичной, что я почти пожалел о своей колкости. Почти. — Я его как альфу понимаю! Вас, омег… и бет хрен добьёшься! — Тони надулся, как обиженный ребёнок, и повернулся к Диасу, словно ища поддержки. — Надеюсь, ты его потом отшлёпаешь. Итан задрал уже со своей злостью и сарказмом. Последние слова он произнёс с такой искренней обидой, что я почувствовал укол совести. Неужели я действительно настолько невыносим? Тони фыркнул, как рассерженный кот, и демонстративно прошёл мимо меня, задев плечом. — Обязательно проведу профилактическую беседу, — ответил Мейсон, состроив такое серьёзное лицо, что на мгновение я почти поверил в его намерения. Но уже через секунду его маска треснула, и он разразился глубоким, раскатистым смехом, который, казалось, исходил из самой глубины его существа. Этот смех был заразительным, но я не мог заставить себя присоединиться к нему. Вместо этого в моей голове эхом отдавались слова Тони. Я правда не умею веселиться? Мои слова действительно могут обидеть группу — людей, которые доверяют мне свои жизни? Я почувствовал, как губы непроизвольно поджимаются, а в глазах предательски защипало. Проклятье, только слёз мне сейчас не хватало. Всё происходящее казалось таким глупым, сумбурным, словно я попал в какую-то альтернативную реальность, где ничто не имеет смысла. Мысли беспорядочно метались в голове, как испуганные птицы. Что было бы, если бы я не обратил внимание на стук? Я и Мейсон переспали бы прямо здесь, в туалете элитного особняка, во время важной миссии? И что потом? Что-то изменилось бы между нами? В моей жизни? В его? Я не знал ответов на эти вопросы, и это незнание пугало меня больше, чем я готов был признать. — Пойдём, Итан. Надо работать, — голос Мейсона, неожиданно мягкий и понимающий, вырвал меня из водоворота мыслей. Он приобнял меня за плечи — жест, в котором не было ничего интимного, просто дружеская поддержка, но от которого по моему телу всё равно пробежала волна тепла. Его рука, тяжёлая и надёжная, словно якорь, удерживала меня в реальности, не давая утонуть в собственных сомнениях. Мейсон уверенно направился к выходу, увлекая меня за собой к главному залу, где нас ждали обязанности, ответственность и, возможно, опасность. Я позволил ему вести, благодарный за возможность на мгновение отключить мозг и просто следовать за кем-то, кто, казалось, точно знал, куда идти. Проходя мимо зеркала, я мельком увидел своё отражение — растрёпанные волосы, слегка припухшие губы, отсутствующий галстук и что-то новое, незнакомое в глазах. Что-то, что я не мог или не хотел идентифицировать. Я отвернулся, не желая встречаться взглядом с этим незнакомцем, который смотрел на меня из зеркала. Впереди ждала работа, миссия, которую нужно было выполнить безупречно. Всё остальное — мои чувства, сомнения, желания — могло подождать. По крайней мере, я пытался себя в этом убедить, шагая рядом с Мейсоном по длинному коридору, ведущему обратно в шумный, полный людей и опасностей мир.

***

Все гости мероприятия уже собрались в огромном зале, который теперь напоминал живой, дышащий организм — пульсирующий энергией, шумом и ожиданием. Люди расселись по свободным местам, обитым бархатом цвета бургундского вина, создавая мозаику из дорогих тканей, блеска драгоценностей и выверенных причёсок. Воздух звенел от множества голосов, сливающихся в единый гул, подобный морскому прибою — то нарастающий, то затихающий. Лица гостей светились предвкушением, как у детей перед долгожданным представлением — все они взволнованно ожидали выступления правителя, который должен был вот-вот появиться на сцене. Мы с Мейсоном стратегически отошли в сторону, заняв позицию ближе к сцене, но не настолько близко, чтобы привлекать внимание. Встали около чёрного хода — неприметной двери, замаскированной под часть декораций, которая служила запасным выходом для выступающих. Отсюда открывался идеальный обзор на весь зал, позволяя контролировать ситуацию, оставаясь при этом в тени. Рация Мейсона внезапно ожила, нарушив наше молчание резким шипением, за которым последовал приглушённый голос: — Мейсон, это Джон. Нам в зал идти или нет? Приём. Альфа поднёс устройство к губам, его движения были отточенными, профессиональными: — Идите, группы Итана здесь мало будет. Конец связи. Я бросил на Мейсона косой взгляд, слегка нахмурив брови. В его словах читалось сомнение в наших силах, и это неприятно кольнуло моё профессиональное самолюбие. Впрочем, рациональная часть меня признавала, что помощь более опытной группы не будет лишней — чем больше глаз следит за безопасностью, тем лучше. Да и моим ребятам будет легче, если часть нагрузки возьмут на себя люди Мейсона. Джон, насколько я знал, был для Мейсона тем же, чем Фред для меня — правой рукой, надёжным заместителем. С той лишь разницей, что Джон никогда не пытался ко мне подкатывать, за что я был ему молчаливо благодарен. Я прислонился к прохладной стене, чувствуя, как её твёрдость придаёт мне опору, и машинально провёл рукой по шее, где ещё ощущались фантомные прикосновения губ Мейсона. Воспоминания о тех сладких, запретных минутах в уборной нахлынули с новой силой, заставляя кровь быстрее бежать по венам. Я бы солгал самому себе, если бы сказал, что мне не понравилось то, что между нами произошло. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый вздох — всё это отпечаталось в моей памяти с кристальной ясностью, которую не могли затуманить ни время, ни обстоятельства. Мейсон на мгновение отвернулся от меня, его внимательный взгляд скользил по толпе, выискивая потенциальные угрозы. Я воспользовался этим моментом и быстрым, отработанным движением достал из внутреннего кармана пиджака маленький пластиковый контейнер с таблетками. Ловко закинул в рот несколько штук и проглотил насухо, без воды. Лишним не будет — обезболивающее и стимулятор помогут мне оставаться в форме, несмотря на усталость и эмоциональное напряжение последних дней. Внезапно зал наполнился громкой, торжественной музыкой — величественные аккорды разлились по помещению, заставляя сердца биться чаще. Толпа мгновенно затихла, словно по команде, и все взгляды устремились к сцене, где в ореоле яркого света появилась фигура правителя. Мистер Брукс шёл уверенной походкой человека, привыкшего к власти и вниманию, его осанка была безупречной, а лицо излучало спокойную уверенность. Зал взорвался аплодисментами — сотни ладоней создавали звук, подобный внезапному ливню. Я тоже поднял руки, отдавая дань уважения протоколу, хотя мои аплодисменты были сдержанными, почти формальными. Пока мистер Брукс своим глубоким, хорошо поставленным голосом рассказывал о достижениях за последний год и о предстоящих изменениях, я внимательно осматривал зал, выполняя свою основную задачу. Мой взгляд методично скользил от одного участка к другому, отмечая расположение выходов, охраны, потенциально проблемных гостей. Мне не нравилась архитектура здания — высота в пару этажей создавала дополнительные сложности для обеспечения безопасности. На внутренних балкончиках, опоясывающих зал подобно театральным ложам, расположились самые богатые и влиятельные жители государства. Они смотрели на происходящее сверху вниз, как древнеримские патриции на гладиаторские бои. Я прикусил нижнюю губу, чувствуя, как внутри нарастает смутное беспокойство. Не сама элитарность гостей вызывала во мне тревогу, а стратегическая уязвимость такого расположения — балконы создавали идеальные позиции для потенциального снайпера или диверсанта. Я отвернулся от этого зрелища и перевёл взгляд на группу охранников у главного входа. Все они были одеты в безупречные чёрные костюмы, как вороны в человеческом обличье. Чёрные перчатки скрывали их руки, а под пиджаками угадывались очертания оружия. Несмотря на их присутствие — а может быть, именно из-за него — мне было не по себе. Что-то в их неподвижности, в механической синхронности движений вызывало инстинктивную настороженность. Внезапно из плотной группы охранников выделилась одна фигура — мужчина среднего роста, который держал руку у уха, явно прислушиваясь к чему-то в гарнитуре рации. Его лицо показалось мне смутно знакомым, как отражение в мутной воде — вроде бы узнаваемое, но искажённое. Следом за ним, словно тень, двинулся ещё один неизвестный, чьи движения были слишком плавными, слишком выверенными для обычного охранника. Первый мужчина внезапно обернулся, и его взгляд, острый как лезвие, казалось, нашёл меня в полумраке. На его губах заиграла улыбка — не дружелюбная, а хищная, знающая. И в этот момент меня пронзило узнавание, острое как электрический разряд: это лицо было точь-в-точь таким же, как у того урода, который напал на меня после бара — того самого, которого мы с Мейсоном скрутили и доставили к Нельсону для допроса. Холодок пробежал по моей спине, и я инстинктивно схватил Мейсона за плечо, мои пальцы впились в ткань его пиджака. Двое неизвестных тем временем снова растворились в толпе других охранников, словно капли чернил в воде. — Всё в порядке? — голос Мейсона был наполнен искренним беспокойством. Он положил свою тёплую ладонь поверх моей, его пальцы слегка сжали мою руку. Он наклонился ближе, пытаясь заглянуть мне в глаза, но я не мог оторвать взгляд от того места, где только что видел призрак из прошлого. Я лихорадочно сканировал толпу, пытаясь снова выцепить взглядом того человека. Мне не могло показаться — я никогда не забуду лицо того ублюдка, его глаза, полные ненависти, его искажённые яростью черты. — Помнишь того недо-убийцу, которого мы скрутили и привели к Фрею на допрос? — я наконец повернулся к Мейсону, мой голос звучал напряжённо, почти лихорадочно. — Он только что был здесь. Мейсон несмело улыбнулся, и эта улыбка, такая нехарактерная для его обычно уверенного лица, смягчила его черты, сделав его моложе и уязвимее. Он тихо хихикнул — звук, который казался странно неуместным для такого крупного, сильного альфы — и сжал мою руку своими тёплыми пальцами, словно пытаясь передать мне свою уверенность через это прикосновение. — Не думаю, что ты прав, — произнёс он мягко, почти извиняющимся тоном. — Нельсон же сказал, что он мёртв. В его голосе звучала такая непоколебимая вера, такая детская убеждённость, что на мгновение я почувствовал укол зависти. Как было бы просто жить в мире, где слова авторитетных фигур принимаются за чистую монету, где нет необходимости постоянно сомневаться, анализировать, искать скрытые мотивы. — То есть, ты ему веришь? — мой вопрос прозвучал резче, чем я намеревался, в нём слышался вызов, почти обвинение. Мейсон без тени сомнения кивнул, его карие глаза были ясными и спокойными, как у человека, чья картина мира проста и понятна. Он ещё раз оглядел зал, но его взгляд скользил по лицам без той напряжённой подозрительности, которая, я знал, всегда присутствовала в моём собственном. Я погрузился в размышления, чувствуя, как внутри борются противоречивые эмоции. Может быть, мне действительно показалось? Может быть, стресс, недосып и таблетки играют со мной злую шутку, заставляя видеть призраков там, где их нет? Нельсон действительно славился своей непримиримостью к тем, кто нарушал порядок в его Секторе. Он не был человеком полумер — если он говорил, что кто-то мёртв, обычно так оно и было. Почти всегда он лично следил за исполнением приговора, не доверяя такие важные дела подчинённым. «Всё-таки у меня паранойя,» — мысленно упрекнул я себя, чувствуя, как напряжение, сковавшее мышцы, начинает медленно отступать. Я глубоко выдохнул, словно выпуская из себя все тревоги и подозрения, и резким движением выдернул руку из тёплой хватки альфы, внезапно ощутив потребность в физической дистанции. Я перевёл взгляд на сцену, где правитель, мистер Брукс, только что закончил свою вдохновляющую речь о целях и достижениях. Его голос, глубокий и мелодичный, приобрёл новые, торжественные нотки, когда он перешёл к следующей части программы — награждению. — А теперь, уважаемые гости мероприятия, — объявил он, делая паузу для драматического эффекта, — я бы хотел позвать на эту сцену самого лучшего бойца элитной группы! Сэмюэль, выходи! Зал мгновенно преобразился — тишина, царившая во время речи, взорвалась волной энтузиазма. Сотни ладоней сошлись в оглушительных аплодисментах, к которым примешивались восторженные свисты и возгласы одобрения. Это была не просто вежливая реакция — это было искреннее признание, почти поклонение. Из-за тяжёлых бархатных кулис, колыхнувшихся как занавес в театре, на сцену вышел человек, при виде которого моё сердце пропустило удар. Дядя Сэм — высокий, статный мужчина с военной выправкой и благородной сединой на висках — двигался с той особой грацией, которая приходит только с годами опыта и уверенности в собственных силах. В руках он бережно держал две застеклённые коробочки, в которых, я знал, находились высшие награды нашего государства. «Он здесь, он действительно приехал,» — пронеслось в моей голове, и я почувствовал, как на лице сама собой расползается широкая, искренняя улыбка — такая редкая гостья в последнее время. Внутри разлилось тепло, словно кто-то зажёг маленький костёр в самом центре моей души, растапливая лёд недоверия и подозрительности, который я так долго культивировал. Я невольно сделал шаг вперёд, приближаясь к сцене, словно притягиваемый невидимой силой. Дядя Сэм всегда был для меня больше, чем просто родственником или коллегой — он был маяком, ориентиром, примером для подражания. Человеком, который показал мне, что можно оставаться честным и принципиальным даже в мире, где эти качества часто воспринимаются как слабость. Глядя на его прямую спину, на уверенные движения его рук, на спокойное достоинство, с которым он держался перед толпой, я не мог не думать о том, какой путь он прошёл. О потерях, которые он пережил — его муж, погибший во время одной из самых кровопролитных операций, его дети, которых забрала эпидемия несколько лет назад. И всё же он стоял здесь, не сломленный, не ожесточившийся, продолжающий служить делу, в которое верил. «Думаю, его покойный муж и дети гордились бы им,» — мысль была тихой, почти благоговейной, и я почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Они бы действительно гордились — не только его профессиональными достижениями, но и тем, каким человеком он остался, несмотря на все испытания. Свет прожекторов отражался от седых прядей в его коротко стриженных волосах, создавая вокруг головы что-то вроде нимба. Его лицо, испещрённое морщинами — свидетельствами прожитых лет и пережитых эмоций — светилось спокойным достоинством. Когда он улыбнулся в ответ на аплодисменты, его глаза, ясные и проницательные, словно на мгновение встретились с моими, и в этом взгляде я прочитал всё то, что не могло быть выражено словами — гордость, надежду, веру в будущее, которое мы все вместе строим. В этот момент, стоя в тени у края сцены, я почувствовал странное смешение эмоций — гордость за то, что знаю этого человека, благодарность за всё, чему он меня научил, и тихую, почти болезненную надежду на то, что когда-нибудь я смогу стать хотя бы наполовину таким же достойным, как он. Правитель пожал руку дяде Сэму, и этот простой жест выглядел не как формальность, а как искреннее признание равного равным. Два человека, каждый по-своему служащий одной цели, встретились на сцене под светом прожекторов и взглядами сотен глаз. Это был момент единения, момент надежды, момент, когда все мелкие тревоги и подозрения казались незначительными перед лицом чего-то большего, чего-то важного. И на короткий, драгоценный миг я позволил себе поверить, что всё будет хорошо. Что мир не так мрачен, как мне часто кажется. Что есть люди, подобные дяде Сэму, которые своим примером освещают путь для остальных. И что, может быть, однажды я тоже смогу стать таким маяком для кого-то другого. — Для меня честь быть на Собрании, особенно в звании лучшего бойца, — голос дяди Сэма, глубокий и звучный, наполнил зал, отражаясь от высоких потолков и мраморных колонн. Он говорил в микрофон с той особой уверенностью, которая приходит только с годами опыта и заслуженного уважения. Каждое его слово было отчеканено с военной точностью, но в то же время наполнено искренностью, которая заставляла слушателей подаваться вперёд, ловя каждый звук. Свет прожекторов создавал вокруг его седеющей головы золотистый ореол, подчёркивая благородные черты лица, испещрённого морщинами — свидетельствами прожитой жизни, полной как триумфов, так и потерь. — Всем Вам известно, что Сектор-4 расширяется. А чтобы контролировать увеличившуюся территорию нужны силы и люди. Желательно молодые, амбициозные и обладающие лидерскими качествами. Когда он произносил эти слова, его взгляд, острый и проницательный, словно на мгновение остановился на мне, и я почувствовал, как по спине пробежал холодок предчувствия. В этом взгляде читалось что-то личное, почти интимное — послание, предназначенное только для меня, скрытое за официальными формулировками. — Верно подмечено, Сэм, — вступил правитель, его голос был мягким, но в нём звучала непоколебимая власть. Он одобрительно кивнул, и свет отразился от его идеально уложенных волос, создавая впечатление, что его голова увенчана серебряной короной. — Поэтому, совместно с мистером Фреем, мы отобрали двух лучших бойцов Сектора-3! Эти слова, произнесённые с торжественной гордостью, стали сигналом для зала, который мгновенно взорвался овациями — волна звука, мощная и неудержимая, прокатилась от сцены до самых дальних уголков помещения. Сотни ладоней сходились и расходились в едином ритме, создавая звук, подобный грому или морскому прибою. Я невольно оглянулся на Мейсона, стоявшего рядом со мной в тени кулис. Он неотрывно смотрел на меня, и в этом взгляде было столько эмоций, что у меня перехватило дыхание. Его глаза, обычно тёмные как ночь, сейчас блестели от отражённого света прожекторов, превращаясь в два драгоценных камня — глубоких, манящих, гипнотизирующих. В них было тяжело не влюбиться, они словно затягивали в свою глубину, обещая тайны и откровения. По выражению его лица я понял, что он, как и я, не ожидал увидеть здесь моего дядю. Это было сюрпризом, который добавлял происходящему новый, непредвиденный оттенок. — Мейсон Диас! Командир группы «Платина»! Прошу, поднимись к нам! Голос дяди Сэма, усиленный микрофоном, прозвучал как приговор и как благословение одновременно. Я увидел, как лицо Мейсона вытянулось от удивления, его брови взлетели вверх, а губы приоткрылись в безмолвном восклицании. Моё собственное лицо, я уверен, отразило такое же изумление — словно зеркало, повторяющее его эмоции. Он растерянно заозирался, словно ища подтверждения, что это не ошибка, что действительно вызвали его. Затем, с той решительностью, которая всегда отличала его, он поправил пиджак быстрым, нервным движением и зашагал к сцене. Его походка, обычно уверенная и пружинистая, сейчас выдавала волнение — чуть более резкие движения, чуть более напряжённые плечи. «Выходит, второй боец — Мейсон,» — мысль пронзила меня, как молния, и вслед за ней пришло осознание: «Неудивительно.» Он был лучшим, одним из самых опытных и уважаемых командиров в Секторе. Его выбор был логичным, почти неизбежным. Не собираясь врать самому себе, я почувствовал, как на моём лице расцветает искренняя улыбка. Я поднял руки и присоединился к аплодисментам, вкладывая в этот жест всё своё уважение и, да, восхищение. Мейсон заслужил это признание каждой каплей пролитого пота, каждым риском, на который он шёл ради своей команды и миссии. Более того, мысль о том, что если я соглашусь на предложение, то буду работать бок о бок с ним, наполнила меня странным, почти детским воодушевлением. С ним мне там точно не будет страшно и одиноко. Если, конечно, я сейчас не передумаю — эта оговорка мелькнула в моём сознании, напоминая о сомнениях, которые всё ещё грызли меня изнутри. — И ещё один лучший боец — Итан Флорес! Командир группы «Факел»! Прошу на сцену! Моё имя, произнесённое голосом дяди, прозвучало как удар грома. Зал снова взорвался овациями, но на этот раз они доносились до меня словно сквозь толщу воды — приглушённые, нереальные. Время словно замедлилось, когда я сделал первый шаг к сцене. Я быстро взобрался по ступеням, чувствуя, как сердце колотится о рёбра с такой силой, что, казалось, его стук должен быть слышен даже без микрофона. Подойдя к дяде, я не смог сдержать улыбку — искреннюю, почти мальчишескую, такую редкую на моём обычно серьёзном лице. Я почтительно кивнул ему, отмечая про себя, что он выглядел намного лучше по сравнению с нашей последней встречей. Тогда, всего несколько месяцев назад, горе и усталость оставили на его лице глубокие тени, которые сейчас, казалось, немного отступили. Правитель, стоявший рядом, наблюдал за нашим молчаливым приветствием с понимающей улыбкой. Я был уверен, что он на сто процентов осведомлён о нашем родстве — такие люди знают всё о тех, кого приближают к себе. Я же втайне надеялся, что это знание не сыграет злую шутку, не заставит других думать, что мой выбор был продиктован непотизмом, а не заслугами. — Итак, самые талантливые ребята здесь, а это значит, что пора! — голос правителя, торжественный и властный, прервал мои размышления. — Итан, — он повернулся ко мне, забирая у дяди одну из застеклённых коробочек с такой бережностью, словно она содержала бесценное сокровище, — ты заслуживаешь уважения. Потеря родителей в раннем возрасте не стала конечной точкой, ты продолжил жить! В его словах звучало искреннее восхищение, но также и что-то ещё — нотка, которую я не мог точно идентифицировать. Сочувствие? Расчёт? Или, может быть, понимание, идущее от собственного опыта? Я подошёл к правителю, чувствуя на себе взгляды сотен глаз — оценивающие, любопытные, завистливые, восхищённые. Он медленно, с театральной торжественностью открыл коробочку, и внутри, на подушечке из тёмно-синего бархата, я увидел отличительный значок — шестиконечную звезду с крупной надписью «ЭлитБат». Символ элитного батальона, высшей касты среди военных и наёмников, пропуск в мир, о котором многие могли только мечтать. В этот момент, глядя на этот маленький кусочек металла, который мог изменить всю мою жизнь, я понял с кристальной ясностью: если я соглашусь сейчас, то не смогу больше вести за собой Фреда, Тони и Салли. Меня забросит в другой Сектор, в новую жизнь, и вряд ли я в скором времени вернусь. Если, конечно, вернусь вообще, что было маловероятно — такие назначения обычно были пожизненными. Мне не нужны были какие-либо привилегии и льготы, которые сопровождали эту должность. На то, что я достиг за восемь лет упорного труда, было потрачено много сил, пота и крови. Мне никто не помогал на этом пути — я трудился, не жалея себя, падал и поднимался, учился на собственных ошибках. А сейчас мне преподносят батальон на блюдечке, словно подарок, который я не заслужил. Нет, это не моё. Не так я представлял свой путь. Правитель протянул мне микрофон — серебристый цилиндр, который в этот момент казался тяжелее любого оружия, что я когда-либо держал в руках. Его пальцы, украшенные массивным перстнем с государственной символикой, на мгновение соприкоснулись с моими — прохладные, сухие, властные. В его глазах, светло-голубых и пронзительных, как у хищной птицы, читалось ожидание, смешанное с уверенностью человека, привыкшего получать то, что он хочет. Зал замер в напряжённом ожидании — сотни дыханий словно остановились, сотни взглядов впились в меня, как иглы. Воздух, казалось, сгустился и стал осязаемым, наполненным электричеством предвкушения. Я чувствовал, как капля пота медленно стекает по моему виску, оставляя холодную дорожку на коже. Мой взгляд на мгновение встретился с глазами Мейсона, стоявшего рядом на сцене. В его взгляде читалась смесь эмоций — гордость, волнение и что-то ещё, более глубокое и личное, предназначенное только для меня. Затем я перевёл взгляд на дядю Сэма, чьё лицо оставалось непроницаемым, но в уголках глаз собрались морщинки — признак напряжения, который я научился распознавать ещё в детстве. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как прохладный воздух наполняет лёгкие, даруя мне секундную ясность мысли. Время, казалось, растянулось, как резина, позволяя мне ещё раз взвесить все «за» и «против», все возможные последствия моего решения. — Спасибо Вам, мистер Брукс, — начал я, и мой голос, усиленный микрофоном, разнёсся по залу, отражаясь от стен и потолка, возвращаясь ко мне эхом, словно чужой. — Это честь для меня. Я сделал паузу, чувствуя, как сердце колотится о рёбра с такой силой, что, казалось, его стук должен быть слышен даже без микрофона. Слова, которые я собирался произнести, застревали в горле, как острые осколки стекла. — Я понимаю, что поступаю некрасиво, — продолжил я, и по залу пробежал тихий шёпот удивления, как ветер по полю пшеницы, — но вынужден отказаться от этой возможности. Я склонил голову в жесте, который должен был выражать уважение и сожаление, но в котором, я знал, читалась также непоколебимая решимость. Мои плечи опустились, но спина оставалась прямой — поза человека, который сожалеет о необходимости отказа, но не о самом решении. — Не могу бросить свою команду, — мой голос стал тише, интимнее, словно я обращался не к сотням людей в зале, а к каждому из них лично. — Они — моя семья. Последнее слово я произнёс с особым чувством, вкладывая в него всю глубину своей привязанности к Фреду, Тони и Салли. Они были не просто коллегами или подчинёнными — они были теми, кто знал меня лучше, чем кто-либо другой, кто видел меня в лучшие и худшие моменты, кто прикрывал мою спину в бою и делил со мной редкие моменты покоя. По залу прокатилась волна шёпота, переросшая в гул удивлённых голосов. Лица в первых рядах выражали целую гамму эмоций — от шока до восхищения, от недоумения до уважения. Кто-то качал головой, кто-то наклонялся к соседу, чтобы обменяться впечатлениями, кто-то просто смотрел на меня широко раскрытыми глазами, словно увидел призрака. Я поднял взгляд и встретился глазами с правителем. Его лицо на мгновение застыло в маске удивления — брови приподнялись, глаза расширились, губы слегка приоткрылись. Затем, с контролем, который приходит только с годами власти, он вернул себе невозмутимое выражение, но в глубине его глаз я заметил искру — то ли раздражения, то ли уважения, то ли чего-то совершенно иного. Дядя Сэм смотрел на меня с выражением, которое я не мог полностью расшифровать. В его взгляде смешались гордость и беспокойство, понимание и тревога. Он знал меня достаточно хорошо, чтобы понять, что моё решение не было импульсивным — оно было результатом долгих размышлений и глубокой привязанности к тем, кого я считал своей настоящей семьёй. Мейсон же… Мейсон смотрел на меня так, словно видел впервые. В его глазах читалось удивление, смешанное с чем-то похожим на восхищение. Его губы дрогнули в полуулыбке, которая говорила яснее слов: «Вот почему ты особенный». Этот взгляд, этот молчаливый знак признания значил для меня больше, чем все аплодисменты и все награды мира. Я стоял на сцене, под светом прожекторов, перед сотнями глаз, и чувствовал странное спокойствие, которое приходит только с абсолютной уверенностью в правильности своего выбора. Да, я отказывался от престижа, от власти, от привилегий. Да, я, возможно, разочаровывал дядю и удивлял правителя. Но я оставался верен себе и тем, кто верил в меня — и это было важнее всего остального. В этот момент, стоя на сцене с микрофоном в руке, я чувствовал себя более свободным, чем когда-либо прежде. Я сделал выбор, который отражал мои истинные ценности, а не ожидания других. И в этом выборе, в этом маленьком акте неповиновения системе, которая ожидала от меня послушания, я нашёл частичку себя, которую, казалось, потерял давным-давно. Тишина, последовавшая за моими словами, была наполнена напряжением и ожиданием — все ждали реакции правителя, который, я знал, не привык к отказам. Но в этой тишине я слышал также биение собственного сердца — уверенное, сильное, ритмичное. Сердца человека, который знает, кто он и чего стоит. Правитель на секунду замялся, а потом начал мне аплодировать. Его ладони встречались с громким, отчетливым звуком, эхом разносившимся по залу. В его глазах плясали искры, которые я не мог расшифровать. — Уважаю таких как ты! — его голос звучал громко и торжественно, словно он обращался не только ко мне, но и ко всему залу. — Что ж, это твой выбор. Удачи в дальнейшем! Разреши хоть обнять такого молодца! Я неуверенно кивнул, чувствуя на себе сотни взглядов. Приблизившись к правителю, я неловко приобнял его одной рукой, ощущая тяжелую ткань его парадного мундира. От него пахло дорогим одеколоном и властью. Только собрался отстраниться, как его руки сжались вокруг меня стальными тисками. Его дыхание обожгло мое ухо, когда он зашептал: — Пусть публика думает, что ты отказался. Но у тебя нет такого права. Завтра тебя заберут. Холод пробежал по моему позвоночнику, желудок сжался в тугой узел. — Что? — я дёрнулся, пытаясь освободиться, но его хватка только усилилась. — Все документы у меня, — его шепот был подобен яду, проникающему прямо в сознание, — так что у тебя нет выбора. И всё также улыбаясь, демонстрируя идеальные зубы публике, он отстранился. Его глаза, холодные и расчетливые, контрастировали с теплой улыбкой. Я растерянно глянул на дядю, ища поддержки, но его лицо оставалось непроницаемым. В этот момент из-за кулис вышел Нельсон, его шаги были уверенными и размеренными. Он взял меня под руку, его пальцы впились в мою кожу, и увёл со сцены. Аплодисменты постепенно стихали за нашими спинами, а в голове билась одна мысль: всё это — фарс. Награждение, речи, улыбки — чистая формальность. Правитель играет роль доброго отца нации перед своим народом, а на деле — деспот, лишающий свободы выбора. Горечь разочарования поднималась к горлу, словно желчь. Мы покинули зал и поднялись по мраморной лестнице на второй этаж. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустом коридоре. Нельсон молчал, его лицо было непроницаемой маской. Он завёл меня в гостевую комнату — просторную, с высокими потолками и тяжелыми бархатными шторами, — и развернулся, чтобы уйти. Ярость вспыхнула во мне подобно пламени. Я схватил Фрея за плечо, ощущая под пальцами дорогую ткань его пиджака, и резко развернул к себе. — Ты продал меня?! — зашипел я прямо в его лицо, чувствуя, как немеют ноги от подступающего отчаяния. — Нет, как я могу, — Фрей улыбнулся той же фальшивой улыбкой, что и правитель, и театрально развёл руками, — приказ правителя! — Ты… Ты… — слова застревали в горле, превращаясь в бессвязный свист. Внутри что-то оборвалось, словно последняя струна надежды. Я судорожно задышал, чувствуя, как горячие слезы подступают к глазам. Грудь сдавило железным обручем, каждый вдох давался с мучительной болью, словно легкие наполнялись не воздухом, а битым стеклом. Мир вокруг начал расплываться, а в ушах зазвенело от нахлынувшего осознания — всё, что я считал реальностью, оказалось лишь красивой декорацией. В этом государстве люди — расходный материал, пешки в игре власть имущих. — Мистер Брукс переделал твои и Мейсона документы таким образом, будто вы всю жизнь работали в Секторе 4, — голос Нельсона звучал отстраненно, деловито, словно он зачитывал прогноз погоды. — Все ваши года здесь — равны годам там. Я горько усмехнулся, ощущая, как по щеке скатывается одинокая слеза. Всё так просто? Конечно, правителю за такие махинации ничего не будет — он сам пишет законы. А Нельсон… Человек, которому я решил довериться в последний раз, так просто отдал меня и Мейсона. Нас, наёмников, чья свобода выбора была единственным преимуществом перед военными, единственным, что делало нашу жизнь хоть немного нашей собственностью. — Тебе всегда было плевать, — мой голос дрожал от сдерживаемой ярости и боли. Я рухнул в кресло, ощущая, как силы покидают меня. — Ты хотел от меня избавиться ещё давно, до того как появился твой чёртов сынок! Мне ж твоё место нужно было! Так ты мыслил?! — Да ты бы и при всём желании его не получил, — Нельсон смотрел на меня сверху вниз, его глаза были холодны, как лед. — А Джим… — он гортанно засмеялся, и этот звук напомнил мне карканье ворона, — весь в папашку своего, такая же размазня. Недаром он всё тебе рассказал. Сопляк. Его слова были подобны ножам, вонзающимся в мое сердце. Всё это время Нельсон хотел избавиться от меня, от нас. Почему? Какая причина стояла за этим предательством? Ведь даже в природе ничто не происходит просто так — у каждого дождя есть своя причина, у каждой бури — свой источник. Я смотрел на человека, которого когда-то уважал, и видел лишь пустую оболочку, лишенную всякой человечности. — Это из-за отца моего, да? — мой голос звенел от напряжения, каждое слово вылетало как пуля. — Он тебе по морде настучал, так ты на мне отыгрываешься? А? И каково тебе? Я широко улыбнулся, но эта улыбка была лишь маской, за которой скрывалась бездна горечи. Мои губы растянулись в оскале, но глаза оставались холодными, полными боли. Нельсон заметил это противоречие — его лицо мгновенно изменилось, улыбка исчезла, уступив место каменной серьезности. — Слепой и глупый, как новорождённый котёнок, — процедил он, делая шаг ко мне. Его тень упала на меня, словно темное облако. — Рассказать, из-за чего я повздорил с твоим отцом? Он наклонился ближе, и я почувствовал запах его дорогого одеколона, смешанный с чем-то кислым — запахом затаенной злобы. — Папка твой в постели иногда такие вещи исполнял, что с ума сойти… Время словно замедлилось. Каждая клетка моего тела наполнилась яростью, горячей и ослепляющей. Я подскочил с кресла одним резким движением, как сжатая пружина, наконец получившая свободу. Мой кулак встретился с его челюстью с глухим, удовлетворяющим звуком. Боль пронзила костяшки, но я едва заметил её — адреналин бурлил в крови, заглушая всё остальное. Нельсон не успел договорить, отшатнувшись назад. Его глаза расширились от удивления — он явно не ожидал такой реакции. Теперь-то он не мой командир, мне никто нагоняй не вставит. В этот момент я был готов убить его. Убить эту тварь, которая посмела осквернить память о моих родителях. Никто не имел права произносить такие мерзости о моем отце. Никто не смел порочить его честь. Нельсон схватился за челюсть, его пальцы осторожно ощупывали место удара. Тонкая струйка крови стекала из уголка его рта, яркая на фоне побледневшей кожи. Он отступил назад, не сводя с меня настороженного взгляда, словно с дикого зверя. Я сделал шаг вперёд, чувствуя, как каждый мускул в моем теле напрягается, готовясь к атаке. Моя грудь вздымалась от ярости, лицо горело, словно охваченное пламенем. Кровь стучала в висках, заглушая все звуки вокруг. Мне хотелось растерзать его голыми руками, вонзиться зубами в глотку, как дикому зверю. Я так долго хотел быть похожим на него — умелым, хладнокровным, уверенным. Теперь же этот идеал превратился в грязь под моими ногами. Так не поступали даже бандиты из самых темных переулков города. — Итан! — резкий голос дяди прорезал напряженную тишину комнаты. Я машинально отступил, словно пойманный на месте преступления ребенок. Повернув голову к двери, я увидел Сэма, стоящего на пороге. Его лицо было бледным, губы сжаты в тонкую линию, а в глазах читалось беспокойство, смешанное с разочарованием. Напряжение, повисшее между мной и Нельсоном, чуть ослабло, словно кто-то приоткрыл клапан перегретого котла. Присутствие дяди вынудило меня умерить ярость — я не хотел, чтобы он стал свидетелем того, как я превращаюсь в животное. Сэм бы непременно попытался разнять нас, а в худшем случае — заступился бы за меня. Это могло грозить ему увольнением, если не расстрелом. В этом прогнившем государстве за меньшие проступки людей отправляли в забвение. Дядя молча кивнул Нельсону, и тот, напоследок подмигнув мне с каким-то извращенным удовольствием, покинул гостевую комнату. Его шаги затихли в коридоре, но ощущение его присутствия, словно грязный след, осталось в воздухе. Я рухнул обратно в кресло, чувствуя внезапную усталость, словно вся энергия вытекла из меня вместе с яростью. Потирая глаза, я ощутил, что они влажные — то ли от злости, то ли от бессилия. — Ты что исполнил там, а? — дядя зашипел, приближаясь ко мне быстрыми шагами. Его лицо исказилось от гнева, но в глазах читалось что-то еще — страх? беспокойство? — Знал бы ты, сколько сил мне стоило зарекомендовать тебя правителю! — А я тебя просил?! — я вскочил на ноги, чувствуя, как новая волна ярости поднимается во мне, горячая и неудержимая. — Мне это всё нахер не нужно! Пошли вы все в задницу! Ты, и ублюдок Нельсон, и правитель! Мой голос сорвался на крик, эхом отразившись от стен роскошной комнаты. Люстра над головой слегка задрожала, словно от силы моего отчаяния. — Вы хоть раз спросили, чего хочу я?! — Итан… — дядя протянул руку, его пальцы дрожали, а в глазах появилась мольба. Я с силой отбил его руку, чувствуя, как кожа горит от контакта. Мне было больно причинять ему боль, но еще больнее было осознавать, что даже он, самый близкий мне человек, не понимал меня. — Вся моя жизнь и так по наклонной идёт, а тут ещё эта херня! — слова вырывались из меня, как вода из прорванной плотины. — Мне не нужен никакой батальон! Грудь распирало от коктейля эмоций — злость, горечь, обида, отчаяние. Они смешивались внутри, создавая взрывоопасную смесь. Мерзкий удушающий ком встал в горле, каждый мускул в теле напрягся до предела. Мне хотелось завыть, как раненому зверю, разнести эту комнату в щепки, найти выход этой разрушительной энергии. В голове мелькали образы — лицо Джима, искаженное болью, Нельсон, корчащийся на полу. — У тебя особая группа, Итан, — голос дяди прорезался сквозь шум в моих ушах, неожиданно спокойный и тихий. Я замер, пытаясь осмыслить его слова. Дядя смотрел на меня с какой-то странной смесью страха и гордости. — Правитель знает, что ты омега. Поэтому выдал новичков-омег. Эти слова упали в тишину комнаты, как камень в воду, вызвав круги осознания. Мир вокруг на мгновение замер, а затем начал складываться в новую, пугающую картину. Всё внутри меня ухнуло вниз, словно я сорвался с обрыва. Руки затряслись сильнее, превратившись в дрожащие листья на ветру. Я судорожно вцепился в свои волосы, чувствуя, как корни отзываются болью на резкий рывок. Медленно обернулся к дяде, пытаясь разглядеть в его глазах хоть каплю сожаления. Его можно было понять — никого роднее меня у него больше не осталось в этом холодном мире. Он боялся за меня, как свойственно людям, которые любят до самозабвения. Страх за близких порой толкает на безумные поступки. Но решать за меня, распоряжаться моей судьбой, словно я пешка на шахматной доске — права не имел никто. — То есть из-за моего класса мне ещё и группу омег дали? — мой голос звенел от напряжения, каждое слово было пропитано горечью. — Это дискриминация! Я подлетел к дяде, словно ураган, остановившись в нескольких сантиметрах от его лица. Его глаза — такие же серые, как у моей матери — смотрели на меня с непоколебимым спокойствием, которое только сильнее разжигало мой гнев. — Ты ему сказал, что я омега?! — последнее слово я почти выплюнул, как что-то ядовитое. — Я, — ответил он просто, без тени раскаяния. Его признание ударило меня, словно пощечина. Предательство от самого близкого человека ранило глубже, чем любой нож. — У меня, если отбросить все чувства, навыки не ниже беты! — я почти кричал, чувствуя, как горят щеки от унижения и ярости. — Какого хера?! Это из-за того, что я родился с текущей задницей и способностью рожать?! Ненавижу! Последнее слово вырвалось из меня с такой силой, что, казалось, стены содрогнулись. Я резко развернулся на пятках, с диким, неукротимым желанием сбежать отсюда, исчезнуть, раствориться в воздухе. Но вместо свободы я наткнулся на Мейсона, стоящего в дверном проеме. Его широкие плечи заполняли почти весь проход, а лицо выражало смесь удивления и… понимания? Он поджимал губы и нервно чесал затылок, взъерошивая свои темные волосы. Его глаза — глубокие, внимательные — смотрели на меня с каким-то новым выражением. Он всё слышал. Каждое слово моего унизительного признания. Теперь он знает мой самый глубокий, самый постыдный секрет. Выражение его лица — эта смесь жалости и интереса — разозлило меня еще сильнее, подливая масла в огонь моего гнева. Я до дрожи боялся, что он узнает, что я омега. Годами скрывал свою природу, подавлял инстинкты, принимал подавители, чтобы никто не почувствовал мой запах. А в итоге?! Сам заорал, да так, что он услышал! Сам себя спалил, как последний идиот! — Что? — я выплюнул слово, как яд. — Теперь трахнуть меня охота сильнее?! Мейсон не отшатнулся от моей грубости. Его взгляд оставался спокойным, почти сочувствующим. — Итан, я давно всё знаю, — его голос был тихим, но каждое слово отчетливо прозвучало в напряженной тишине комнаты. — Знал? — я истерично засмеялся, чувствуя, как что-то внутри меня окончательно ломается. — Дай угадаю, Тони или Фред. Горечь затопила меня, словно темная вода. Все знали. Все это время они знали мой секрет и молчали, наблюдая за моими жалкими попытками скрыть очевидное. — Ничего не говори! Все вы идите далеко и надолго! — рявкнул я с такой силой, что почувствовал, как саднит горло. Я толкнул Мейсона — его тело было твердым, как скала, но он отступил, давая мне пройти — и вылетел из гостевой, словно за мной гнались все демоны ада. В зал я возвращаться не хотел. Там были люди с их фальшивыми улыбками и пустыми глазами. На первый этаж спускаться тоже не было желания. Хотелось нажраться в одиночестве до беспамятства и провалиться в сон, чтобы этот ужасный день наконец подошёл к концу. Может, это всё сон? Кошмар? Бред воспаленного сознания? Попадавшиеся на пути вазы с цветами слетали на пол с оглушительным звоном, осколки разлетались по мраморному полу, как звезды по ночному небу. Вода растекалась лужами, в которых отражались тусклые огни коридорных ламп. Пиджак, который превратился в жилетку из-за оторванных мною в приступе ярости рукавов, полетел на пол, как ненужная шкура. Духота давила на грудь, словно невидимая рука. Я дернул ворот рубашки, пытаясь глотнуть воздуха. Верхние три пуговицы отлетели с треском, обнажая шею и ключицы, покрытые тонкой пленкой пота. Двигаясь по коридору, словно раненый зверь, я заприметил светлую дверь, выделяющуюся на фоне темных стен. Она была незаперта — легко поддалась под моим нажимом. Я быстро зашёл внутрь комнаты и упал на ближайший диван, чувствуя, как мягкая обивка принимает мое измученное тело. Тишина и темнота окутали меня, словно защитный кокон. Уединение, наконец-то… — Так Вы омега? — раздался детский голос, пронзительный и чистый, как звон колокольчика. Я аж подпрыгнул на месте, адреналин мгновенно хлынул в кровь. Рука автоматически метнулась к кобуре, пальцы сжали рукоять пистолета. Я выдернул оружие и прицелился в темноту, сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот проломит ребра. Свет включился внезапно, ослепляя меня на мгновение. Когда глаза привыкли к яркости, я увидел Микки — маленькую фигурку с большими, любопытными глазами. Его детское лицо выражало не страх, а искреннее любопытство. Я медленно опустил руку, решив не пугать ребёнка еще больше. Пистолет казался неуместно тяжелым и холодным в моей ладони. — Мои крики были настолько слышны? — я горько улыбнулся, чувствуя, как уголки губ дрожат от напряжения. Оглядевшись вокруг, я увидел, что комната была украшена с изысканным вкусом. На стенах висели картины с яблоневыми садами — деревья, усыпанные нежно-розовыми цветами, казались почти живыми в мягком свете ламп. Повсюду стояли изящные статуэтки — танцующие фигурки, застывшие в вечном движении. В каждом углу были расставлены свежие цветы, их аромат наполнял воздух сладостью и жизнью. Форточка была широко раскрыта, впуская в комнату прохладный ночной воздух. Он ласкал мою разгоряченную кожу, принося временное облегчение. С улицы доносилось мелодичное пение птиц — последняя серенада перед сном. Я медленно спрятал пистолет в кобуру, чувствуя, как напряжение постепенно отпускает мои плечи. — Неа, я подслушивал, — ответил Микки с детской непосредственностью, его голос звенел в тишине комнаты, как серебряный колокольчик. — Мой отец говорит, что я тоже омега. Но мне так не кажется, надеюсь на бету, — он подошел и сел рядом со мной, диван слегка прогнулся под его легким весом. Его ноги, не достающие до пола, начали ритмично качаться, словно маятники маленьких часов. Я посмотрел на него — такого маленького, с глазами, полными недетской мудрости. В его взгляде не было осуждения, только чистое, незамутненное любопытство. — Подслушивать нехорошо, — произнес я, пытаясь придать голосу строгость, но вместо этого он прозвучал устало и надломленно. — На войне все средства хороши, — парировал мальчик с такой серьезностью, что я невольно улыбнулся. Его детская логика была безупречна в своей простоте. — К счастью, сейчас нет войны, — я глубоко вздохнул, чувствуя, как прохладный воздух наполняет легкие, принося временное облегчение. Микки повернул ко мне свое маленькое лицо, его глаза блестели в полумраке комнаты, как две звезды. — Ну, у тебя есть. Ты сам с собой воюешь. Против обычаев и правил идёшь, а срываешься на близких. Его слова ударили меня, словно волна ледяной воды. Они были просты, но пронзительно точны. Юнец попал в самую суть. Тот же самый Мейсон не виноват в моих бедах. Виноват я сам, Нельсон или дядя, но никак не альфа, который всегда был рядом, когда я нуждался в поддержке. Тяжело выдохнув, я спрятал лицо в ладонях, чувствуя, как горячие слезы жгут глаза. Признавать свои оплошности трудно — это словно вырывать часть себя, признавать собственное несовершенство. — Ты где этого понабрался, юный психолог? — я хмыкнул и поднял голову, пытаясь скрыть смущение за шуткой. К моему удивлению, Микки уже стоял около двери, его маленькая фигурка вырисовывалась на фоне светлого дверного проема. Он собирался уйти, словно выполнил какую-то важную миссию. — Это всё от папочки, — улыбнулся он, и его улыбка осветила комнату ярче любой лампы. — Он у меня самый лучший, — и с этими словами он выскочил за дверь, оставив после себя лишь легкий звук шагов, затихающий в коридоре. Я дотронулся до шеи, чувствуя, как пульсирует вена под пальцами. В голове всё еще звучали слова Микки, простые и мудрые одновременно. По-хорошему, надо бы извиниться за скандал перед дядей, и за грубость перед Мейсоном. Как-никак, один меня воспитывал, вкладывая в меня всю свою душу, а другой спасал, рискуя собственной жизнью. Внезапно тишину разорвал крик, пронзительный и полный ужаса, скорее даже писк, от которого кровь застыла в жилах. Он доносился из коридора, и в нем безошибочно угадывался голос Микки. Адреналин мгновенно хлынул в кровь. Я выхватил оба пистолета одним плавным движением, чувствуя их успокаивающую тяжесть в ладонях. Вылетев в коридор, я увидел картину, от которой сердце пропустило удар: охранник, которого я заметил ранее, схватил Микки за воротник и тащил его куда-то, зажимая рот ребенка рукой в черной перчатке. — Стой! — мой голос прогремел в коридоре, отражаясь от стен. Не дожидаясь реакции, я выстрелил в потолок. Звук выстрела был оглушительным, эхом разносясь по всему зданию. Штукатурка посыпалась сверху, словно искусственный снег. Я боялся целиться прямо в фигуру похитителя — слишком высока вероятность ранить ребёнка. Не прощу себе, если так получится. Решив рискнуть, я начал медленно опускать прицел, намереваясь выстрелить в ноги нападавшего. Но тот оказался быстрее — он резко развернулся и приставил оружие к виску Микки. Холодный металл прижался к нежной коже ребенка, и я замер, парализованный ужасом. Слишком рискованно делать что-либо сейчас. — Тебе не выйти живым, — мой голос звучал хрипло, словно чужой. Я сглотнул, чувствуя, как холодный пот стекает по спине, пропитывая рубашку. — Тут много охраны. Я бросил быстрый взгляд на Микки. По его бледному лицу бежали слёзы, оставляя блестящие дорожки на щеках. Его глаза, широко раскрытые от ужаса, молили о помощи. Сердце сжалось от бессилия. — Брось оружие! — зашипел ублюдок, сильнее прижимая дуло к виску ребенка. Я медленно опустился на одно колено и положил пистолеты на пол, чувствуя, как с каждым движением отдаляюсь от возможности спасти мальчика. После этого я осторожно пнул каждый пистолет к преступнику, наблюдая, как они скользят по мраморному полу. Тот подобрал их свободной рукой и спрятал за пояс, не отводя оружия от головы Микки. Моё сердце бешено колотилось, его стук заглушал собственное дыхание, отдаленные голоса из зала и тихий, прерывистый плач Микки. Время словно замедлилось, каждая секунда растягивалась в вечность. И вдруг меня осенило, словно вспышка молнии в ночном небе. Все кусочки головоломки встали на свои места. Нельсон всё время врал. Он предал Родину, а не я. Он оставил в живых того, кто напал на меня и Мейсона в тот роковой день. Нельсон сказал, что убил его, прострелив колени, но это была ложь. Фрей просто отпустил его! Они работают вместе, плетут паутину заговора! А это значит, что Нельсон метит на место правителя! Он собирается шантажировать мистера Брукса его собственным ребёнком! Выходит, что и Джим заодно с Нельсоном. Младший Фрей станет главным в Секторе 3, а его отец — правителем. Идеальная схема, безупречный план. Я открыл рот, чтобы крикнуть, предупредить, но не успел. Раздался оглушительный выстрел, разрывающий тишину на части. Вслед за ним последовал мощный толчок в грудь, от которого я отлетел назад и грохнулся на спину. Удар был такой силы, словно в меня врезался грузовик. Резкая, пронзительная боль вспыхнула в районе сердца, распространяясь по всему телу, как лесной пожар. Перед глазами поплыла пелена, слезы непроизвольно хлынули из глаз, размывая очертания мира. Всё тело горело, словно облитое кислотой, боль отдавала в живот, пульсировала в каждой клетке. Я попытался вдохнуть, но легкие словно сжались, отказываясь принимать воздух. Темнота начала наступать с краев зрения, постепенно поглощая весь мир.